shame on me for loving you

Сатору просыпается, когда чувствует что-то мокрое на своем лице. Белые, словно лебединые перья, ресницы слиплись в длинные треугольники, а глаза, цвета морской лазури, блестят светом тысяч мертвых звезд. На какой-то момент он перестает чувствовать свой пульс, воспоминания об этом сне снова всплывают перед глазами отчётливой картинкой. Он резко садится, а страх разъедающий его грудную клетку, подбирается к глотке. Годжо вздрагивает, когда теплая ладонь аккуратно ложится на его плечо. — Сатору, — его голос тихий, а от нежности, с которой он произносит его имя, на глаза наворачиваются слезы. — Иди ко мне. Годжо оборачивается, и что-то в его груди рушится бесконечным потоком горечи и облегчения одновременно. Дыхание Сатору срывается на громкий всхлип, когда он сносит Гето, прижимая его своим телом к кровати. Сатору утыкается носом в изгиб шеи, держит в своих объятиях крепко до тех пор, пока не убеждается, что Сугуру реален. Гето чувствует полоску горячих слез, стекающих по его шее и пропадающих за шиворотом футболки. Он мягко проводит рукой по белым волосам, спускается ниже, поглаживая поясницу. Медленно и ласково. — Все хорошо, — Гето целует макушку, вдыхая запах их шампуня. — Сугуру.. Сугуру, — он прикладывает голову к ребрам с левой стороны, изо всех сил жмурясь, чтобы сдержать вой, исходящий из глубин его грудной клетки. Он вслушивается в размеренное сердцебиение и плачет горько, как ребенок. — Расскажи мне, — он просит, продолжая гладить Сатору по спине. — Я не могу, — Годжо поднимает голову, только чтобы увидеть глаза, наполненные любовью, и улыбку теплее, чем весенне солнце. Сугуру целует кончик его носа и настаивает, когда улыбается шире. — Что это за сон? — Он перекладывает ладонь на щеку, утирая слезы. Сатору привстает, принимая сидячее положение, и Сугуру следует за ним. Годжо кладет голову на его плечо, а ладонь в его теплые руки. После недолгой борьбы пальцами, в которой нет победителей и проигравших, они переплетают пальцы, и Сатору делает глубокий вдох. — Я убиваю тебя… каждый раз, — говорит Годжо, в глотке – песчаная буря, а руки начинают подрагивать. — Ты улыбаешься так нежно, а потом я смотрю на твое тело, ты не двигаешься и твои ладони становятся ледяными, а они ведь всегда теплые, я же знаю. В груди – пожар, и весь мой мир рушится, и.. — Сатору, — Гето сжимает его ладонь, — ты начинаешь вспоминать, — он грустно улыбается, но его голос не дрожит. Годжо смотрит на него, и в один миг размытые очертания его снов, приобретают цвет, массу и характер. Все, что он когда-то знал, накрывает волной новых понятий, они кажутся знакомыми, но он никак не может дать им имена. Его сознание утягивает в бесконечный омут событий прошлого и будущего, и в этой бездне он перестает быть уверенным в чем-либо. Кроме них. В этом мраке неизвестности, только лицо Сугуру кажется родным, только его руки – единственное место, которое он знает; и то, как правильно целовать его губы, как касаться его мягких волос и держать его тело – единственные навыки, которые он освоил навсегда. Гето тянется ближе, чтобы прикоснуться лбами, чтобы разделить один воздух и обжечься о чужое тело. Он улыбается и проводит ладонью по щеке Сатору, всматриваясь в глубины двух океанов напротив своих глаз. Сугуру наклоняется, чтобы стянуть всю горечь на себя, но Сатору целует его первым. Он всегда был первым. — Я ждал тебя так долго, — Гето трется кончиком носа о чужой, его губы горят, а сердце трепещет. Он так сильно влюблен и влюбляется каждый раз. Это проклятие, которое из поколения в поколение их бренные души несут на себе. И Сугуру улыбается. — Давно не виделись.