Кристальный свет

      Минуло десятилетие. Наступил новый рассвет. С того момента, как Йозеф стал ректором, изменилось многое, если не вовсе сама суть Академии: всё зациклилось, всё вернулось к истокам, чтобы разрушиться вновь. А совершать фатальную ошибку было кому: Бальмаш остался в стенах Академии, зацикленный на прогрессе и экспериментах и стоящий в шаге от сумасшествия. Наверное, его безумие беспокоило Йозефа даже больше, чем благополучие собственной дочери. Несмотря на всё это, не вполне адекватному учёному прощали практически любые выходки, и всё благодаря тому вкладу, что он делал в науку. К слову говоря, с наукой сделалось совсем дурно: после второй вспышки открытий, которую и вспышкой назвать было сложно, исследования шли вяло и ни к чему не приводили. Как считали последователи покойного мастера Дореса, в том числе мастер Бертольф, всё дело было в отказе от масок. Йозеф принял это решение тут же после того, как Космос смилостивился над своими земным детьми и вновь вернул Солнце, довольный принесёнными ему жертвами, а жертв было много. Мёртвые и просто сходящие с ума: безумно было жаль тех студентов, кто завещал себя науке, но такова была воля всемогущей Фортуны, всё чаще начавшей улыбаться тем, кто посвящал ей свою жизнь. Однако, к сожалению всех старожилов Академии, вера в Фортуну ослабла.       — Нет, Фенрис. Я не могу позволить тебе выйти, у тебя нет никакой необходимости это делать, — твёрдо произнёс Йозеф. Ему всегда сложно давались воспитательные моменты, когда нужно было проявить строгость, что отягчалось тем, что, вопреки законам Академии у него была дочь. Ректор, насмотревшись за долгую жизнь всякого, не был человеком сентиментальным, однако просто не мог ругаться ни на Адольфину, ни на своих студентов. Вокруг Академии будто вновь появился мир, и никто не знал, что делать с этой безграничной силой открытий. Йозеф не хотел ненужных вопросов, на которые сам не мог дать ответа, да и, ко всему прочему, мир снаружи после восхождения Солнца мог быть опасным. Деятельность служителей Солнца раскрылась благодаря Анне, признавшейся в том, что их культ был виноват в убийстве первокурсника, однако, прежде чем отчислить всех, кто в нём состоял, преподаватели изъяли у молодых сектантов все трактаты, в которых повествовалось о том, что Солнце проявит и сожжет все кошмары, что таятся в глубинах человеческих душ. Никто не знал, кто мог оказаться прав в том безумии, что творилось после времён помешательства, а потому к этой точке зрения Йозеф относился осторожно, не упуская из внимания. К старости он всё больше и больше стал напоминать себе вечно осторожничающего Лукаса, и это удручало. Каким примером он будет для студентов, если отступится от смелой погони за прозрением?       — Как скажете, — Фенрис покивал, изображая покорность, и вышел из комнаты. У него были свои методы обыграть Фортуну.

***

      Фенрис никогда не был не то, что за пределами города — даже за территорией Академии. Всё казалось таким необычным, однако, что удивительно, нисколько не привлекательным. Серые каменные дома сменились ухоженным полем, где когда-то выращивали рожь, а новые надежды рушились в тот же миг, в какой и появлялись, и это не могло не вогнать в уныние, и уже спустя несколько часов Фенрис просто бесцельно скитался по окраинам в противоположной части города, думая об упущенных возможностях и своем непростительном предательстве науки. Ему запретили, но он, и глазом не моргнув, вышел. Если он больше ничего не умел как студент, кроме как тихо, но эффективно перечить старшим, то почему было бы не развиваться в той единственной области, в которой получалось?       Из размышлений юношу вывел громкий лай. На него летел огромный пудель.       — Фу! — крикнул Фенрис, вспоминая, как читал на первом курсе книгу о воспитании нечеловеческих существ, но собака, не слушаясь, прыгнула ему прямо на грудь. Фенрис закричал, и тут из кустов появилась чья-то фигура, — помогите!       — Пончик! Отойди! — крикнул незнакомец и пудель тут же отошёл, — Меня зовут Джорго, — улыбнулся юноша, помогая Фенрису подняться на ноги.       — Фенрис, — он вздохнул и отряхнул мантию.       — Джорго! — Джорго и сам был похож на бездомного щенка какой-нибудь гончей. Тощий и гибкий, с огромными зелёными глазами, взъерошенный и чуть напуганный, но важности не теряющий.       — Джорго… — повторил Фенрис, — никогда не слышал такого имени. Ты иностранец?       — Нет, — Джорго потянулся и подмигнул Фенрису. Тот даже растерялся, — я сам себе его придумал. У людей часто повторяются имена — ты не представляешь, сколько я встречал за свою жизнь Вальтеров и Аделей! — а моё, оно уникально. Таких больше нет, и никто никогда не перепутает.       — Я читал, что где-то на островах тоже так делают, — студент присел на большое бревно, лежавшее в траве у тропинки. Джорго сел рядом, — Набор букв и ничего больше, который можно наполнить любым смыслом, когда человек вырастет и приобретёт характер. Я знаю одного хорошего человека оттуда, его зовут Дортрауд. Бессмыслица, но звучит красиво, — к Дортрауду Фенрис относился как к старшему брату, несмотря на то, что вечный студент, оставшись вечным студентом, годился ему в отцы. Он был вечно печален, но в серых всегда чуть прищуренных глазах можно было разглядеть ещё не угасшую надежду. Если бы не эта надежда, Дортрауда уже не было бы на свете. Вечный студент всегда мог помочь ему мудрым советом, но никогда не покидал Академию.       — А что значит твоё имя? — спросил Джорго, пододвигаясь ближе.       — Я не знаю. А у родителей спросить не могу, я живу в Академии и не могу вернуться домой. И не хочу.       — Вы там все как в приюте? — грустно улыбнулся Джорго, — а у вас там есть главный воспитатель?       Фенрис даже засмеялся.       — Да, наш ректор. Он делает всё, что в его силах.       — А я сам по себе. Сначала грустил, а потом понял, что так даже лучше. Может, вернёшься? — предложил Джорго, — тебя там ждут, ищут…       — Я не уверен. Но надеюсь, что нет, однако если ищут — я буду счастлив. У меня не очень много друзей.       — Иногда друзьями оказываются те, кого мы ими не считаем, — Джорго явно знал о людях больше, чем Фенрис. Фенрис по каким-то причинам ему верил, — присмотрись к своему окружению. Может, у тебя больше друзей, чем ты думаешь.       Недосказанность прервалась стуком деревянной клюки.       — Матушка Жизель! — радостно воскликнул Джорго. Позади Фенриса стояла невысокая полноватая женщина с тяжелым взглядом и кудрявыми чёрными волосами. Она была одета в странное, но чистое тряпьё, а в руках у неё была кастрюля с овсяной кашей.       — Это где же ты нашёл слепого звездочёте? — женщина странно улыбнулась. Она слыла ведьмой, однако её не боялись, а наоборот любили и уважали, ласково называя «матушка».       — Меня зовут Фенрис, — испугался юноша, поворачиваясь к матушке Жизель. Откуда она знала? — я студент Академии. И я не слепой.       — Академии? Никогда не слышала. Вернее, всё, что слышала, всё неправда, — она снова странно улыбнулась и посмотрела в кастрюлю, — ты, наверное, очень голоден. Пойдём с нами, мы тебя накормим.       — Спасибо вам за доброту, — кивнул Фенрис и вскоре трое направились к небольшому балагану посреди поля. Вокруг тут и там сновали самые разные люди, как-то странно, но не сказать, что недобро, смотрящие на девушку-альбиноса.       — Ты похож на дрессированную собачку, — вдруг выпалил Джорго. Фенрис хотел было оскорбиться, но юноша тут же продолжил, — ты боишься своих «хозяев», но при этом любишь и слушаешься их.       — Глупости, — фыркнул Фенрис, — нет у меня никаких «хозяев». Я сам поступил в Академию.       — Но кто-то же научил тебя так говорить. «Прошу прощения», «спасибо за доброту»…       — Это называется вежливостью, — странно, но Фенрис вообще не злился на наглеца, и он даже казался ему по-своему очаровательным.       Вскоре Джорго и Фенрису протянули по деревянной тарелке с кашей.       — Очень вкусно, — как-то запуганно произнесл студент, ещё даже не попробовав кашу. Матушка Жизель, до этого пристально его разглядывающая, глухо засмеялась.       — Вот! А говоришь «вежливость». Вежливость — это когда я отогнал от тебя Пончика.       Спустя несколько минут молчания каша была съедена, а Фенрис почувствовал себя намного свободнее, даже несмотря на то, что на него пристально смотрели эквилибристы.       — А можно я провожу Фенриса? — спросил Джорго, — он никогда не был в городе, потеряется!       — Иди, пока я не передумала.       Джорго, будто испугавшись, подхватил Фенриса под руку и зашагал в сторону города.

***

      Йозеф уже трижды проклял себя за то, что вообще стал ректором. По первому времени у него, конечно же, горели глаза и было много грандиозных планов, но чем старше становился новый ректор, тем больше осознавал насколько прав был Лукас и сколь кощунственно было радоваться его смерти.       — Но где же он может быть?! — сокрушался Йозеф, прохаживаясь туда-сюда по лекторию. Он собрал троих человек, кто мог видеть пропавшего утром Фенриса. Вечный студент Дортрауд, мастер Бертольф, на занятиях у которого она была последний раз, и студентка Кэтрин.       — Я знаю Академию как свои пять пальцев. Его точно здесь нет, — печально покачал головой Дортрауд. Он уже успел обыскать всю территорию, но не нашёл ничего.       — И даже в нижних лабораториях? — уточнил мастер Бертольф.       — И даже там, — вздохнул вечный студент.       — Скверно, — произнёс профессор и перевёл взгляд на студентку, — Кэтрин, а вы что думаете?       — Честно, я не помню. Так переживала за Фенриса, что последний день совершенно вылетел из головы, — Кэтрин врать не любила, но, можно было сказать, что умела, о чём было прекрасно известно её однокурснику.       — С ним всё будет хорошо. Простой юношеский максимализм и бунтарство, вам ли не знать. Готов клясться Фортуной — он вернётся сам, и причём очень скоро, — мастер Бертольф не был против по-человечески помочь Йозефу, но, как на его взгляд, происходящее рисковало превратиться в показательную казнь.       — Мне на душе стало легче, — вздохнула Кэтрин, с благодарностью глядя на Бертольфа. Знакомые студенты были правы — он действительно был очень интересным человеком, его словам хотелось верить. Собственное здравомыслие значительно успокаивала Кэтрин — больше всего было жутко, что однажды они с другими студентами окажутся по разные стороны баррикады. Тот же Бертольф, по какой-то необъективной причине, казался ей таким человеком, который способен поставить долг выше личных интересов.       «Сделайте вид, что я — ваш эксперимент, — только сейчас студентка начала понимать, что Бертольф не зря ворчал на неё за такие слова, — я буду путать вас, а вы — пытаться меня разгадать. В конце концов, я исчерпаю свою значимость и стану раскрытой тайной.» — это был бы самый страшный исход. Ещё впервые принимаясь за исследования, Кэтрин боялась, что сможет как-то не так на них среагировать и сама превратиться в ничего не понимающее создание, однако то, что этого не случилось в первый раз, не отменяло факта того, что подобные опасные манипуляции имели накапливающий эффект.       — Совсем забыла… — произнесла вдруг студентка, — хотите чаю? Это… Поможет успокоить нервы и холодной головой обдумать вопрос.       — Я бы не отказался, — кивнул Йозеф, не понимая, что совершает фатальную ошибку. Кэтрин всегда была любезной и приветливой девушкой, а потому и подвоха от неё никто не ждал. Маленькая, чуть полноватая, вся в веснушках, с длинными-длинными рыжими волосами — от неё никто не ждал ничего плохого, а сама Кэтрин благодарила Фортуну за то, что они больше не носят масок.       Кэтрин улыбнулась и, кивнув профессорам, удалилась в сторону кухни. Та была недалеко от лектория, в хозяйственной части Академии, что располагалась прямо в учебном корпусе. Это было просторное помещение с огромной печью по центру, стены которого были выложены рыжей и зелёной плиткой мягких оттенков — ничего общего с мрачной величественной холодностью убранства остальной части Академии. По периметру стояли столы, над ними висели полки во всякой всячиной — простая и удобная планировка. Настолько, что отвыкшим от привычного домашнего уюта студентам делалось здесь не по себе.       Поздоровавшись со всеми и подождав, пока они уйдут, девушка открыла красивую жестяную банку, бросила пару щепоток содержимого в чайник, залила кипятком сухие листья и принялась ждать. Как-то подозрительно оглядевшись, Кэтрин достала чашки и, разлив по ним горячий напиток, достала из кармана мантии какой-то подозрительный пузырёк с тёмно-зелёной, почти чёрной жидкостью. Чуть помедлив и снова оглядевшись, спрятав его в ладонях, Кэтрин открыла сосуд и отлила немного в одну из чашек.       Вскоре в обществе учёных снова появилась помощница Бертольфа. Странным было то, что девушка несла чашки не на подносе, как было бы удобно, а в руках, рискуя обжечься. Все мысли её были только о том, чтобы ничего не перепутать, и уже скоро, приветливо улыбнувшись, девушка протянула чашки каждому из присутствующих.       — Слушайте, а может быть спросить Фину? Я, конечно, могу ошибаться… Мне просто показалось, что я видела Фенриса в последний раз именно в её компании, — Кэтрин откровенно врала, и счастлива была врать во имя свободы, тем более, её подруга была не против.       — Ты уверена? Насколько я знаю, она ни с кем в последнее время не общалась.       — Честно, не знаю, о чём они говорили, но, возможно, она что-то знает. И Фине точно будет не безразлична ситуация!       — Ты права, — кивнул Дортрауд, — чем больше мы узнаем в кратчайшие сроки — тем лучше.