Одежда для праздника

      — Засыпай уже! — мягкий шепот зашелестел словно тихое птичье щебетание. Чьи-то тонкие пальцы пробежали по темной линии бровей, перебирая пряди упавшей на глаза челки. Чей-то ровный профиль скользнул от чуть тронутой румянцем кожи щеки к шее и уткнулся в плечо. А потом чьи-то губы легко коснулись волос и ресницы защекотались по белизне лба. Руки переплелись, волосы перепутались. Еле слышный, но звонкий смех прозвучал в ответ на произнесенные слова, повторившись почти неразличимым эхом где-то под потолком. Между растрескавшимися деревянными рамами в окно проползала серебрящаяся дымка, словно впитывая в себя приглушенные голоса.       — Спи, ведь почти что утро. Ты уже засыпаешь, смотри: ты едва можешь открыть глаза.       — Да, я сплю. Это счастливый сон. Счастливый и долгий сон, в котором мы всегда вместе… И я не хочу просыпаться.       — Но это не сон. Мы вместе. Всегда вместе. Или вся жизнь есть сон.       — Быть может, вся жизнь есть сон. Но я не хочу просыпаться. Хочу обнимать тебя вечно.       Вновь смех. Звук поцелуев в предрассветном прозрачном сумраке. Сомкнутые ресницы.       — Спи, тебе надо отдохнуть.       Еле слышный шепот:       — Ты думаешь, надо? Я успею! К тому же моя «вторая половинка» едва ли соизволит открыть глаза до полудня…       — «Вторая половинка»? Вот ведь придумал!       — Да, кто бы представил, что это может значить…       Снова смех, потом ровное дыхание. И еще улыбка. Потом губы вновь мягко шевельнулись:       — Ты хочешь побыть с ним подольше?       — С кем?       — С ним!       — Разве не с тобой? — мягкая улыбка.       — С ним, — сомнение в голосе.       — С твоей «второй половинкой»? — усмешка.       — Да.       Вздох.       — Это тоже ты. У тебя та же память.       — Все же нет. Ты хочешь побыть с ним?       — Так же, как и с тобой. Но я хочу кое-что успеть.       — Тебе хорошо с ним?       — Мне хорошо с тобой. Мне хорошо с ним… — пауза, вздох. — Или скорее так: мне было бы хорошо с ним. Но мне кажется, он очень несчастен.       — Несчастен? Вот дурак. Дурак… Отчего ему быть несчастным? Если бы он не упорствовал в своем несчастье, он бы понял, что мы с ним и правда не различимы, что мы оба — один и тот же человек.       — Да, это так… и мне жаль… его, — голос, прежде бывший похожим на далекое щебетанье птиц, зазвучал печальней.       — Он просто глуп. Как можно быть несчастным рядом с тобою?       Вновь улыбка. Тишина.       — Мо Жань! Ты спишь?       Еще улыбка.       — Я сплю. Какой прекрасный сон…       Шепот:       — Спи.       — Поцелуй мои глаза, и я точно усну.       — Хорошо.       Человек рядом с ним приподнялся, длинные локоны распущенных черных волос распались словно полог, прохладные губы коснулись закрытых век.       Он провалился в сон. Безмятежный, сверкающий. И во сне перед ним светилось все то же прекрасное бледное лицо, чуть тронутое улыбкой. Все то же, что он видел перед собой каждый день и не мог насмотреться. Уже несколько лет — каждый день словно в порыве первой влюбленности. Черные волосы, белые одежды, тонкие руки, розоватое марево цветов на колыхающихся беззвучно ветках. Летящие по ветру лепестки. Человек стоял под цветущим деревом. А он шел к нему навстречу, протягивая руки.       Но лицо становилось бледнее, все бледнее, свет таял, гас, терялся в какой-то серой дымке. Улыбка исчезала с лица, скорбная складка появлялась между бровями. И лицо таяло, таяло, удалялось. А ему было не дойти, никак не дойти. Словно ветер уносил этот образ прочь. Сухие ветки загораживали его, он пытался продраться, резал кожу, но лицо было все дальше. Оно пропадало, ускользало прочь. Где-то вдали в темноте что-то белело, словно призрак. Он бросился туда, но призрак улетал все дальше. И еще дальше. Потом он прорвался наконец сквозь ветви — к нему, но теперь видел лишь бездыханное тело, лежащее на земле. Темная вязкая жижа поглощала его, впитывалась в белоснежную ткань одежды. Тонкие руки, хрупкая шея, впалые щеки, все тонуло в ней. Ресницы были плотно закрыты, губы сомкнуты. И вся эта безупречная фигура погружалась в болотную топь. Он хотел выхватить его, но все еще не мог дойти. Он тонул, он весь бы в грязи, но все еще не мог ухватить покидающий его образ. Только бледное лицо еще было на поверхности. Но черная жижа затягивала этот последний остаток света. Он хотел кричать в ужасе, но крик не шел с его уст. Он хотел плакать, но слезы не текли. Он словно окаменел, хотя грудь его разрывалась от ужаса. Это сон, это сон, этого не может быть! Он хотел проснуться, но не мог. Потом все исчезло. Осталась только немая тьма. Тьма и холод.       Но в этом холоде, казалось, что-то было. Что-то ползло вверх по его щеке, мягко извиваясь. Что это? Это могильные черви? Могильные черви уже пожирают его разлагающийся труп? Тогда почему он все еще чувствует, как они ползут? Неужели он обречен вечно чувствовать собственное разложение?       Однако, кажется, они были слишком нежными для червей. Слишком теплыми. Что-то щекотало и гладило его щеки. Становилось светлее. Все светлее и светлее. А еще кто-то звал его. Кто-то явно звал его. Он поморщился и с трудом разодрал слипшиеся ресницы. Свет ударил в глаза. Потом стал принимать какие-то формы. И наконец из него проступили знакомые прекрасные черты. Того самого лица, которое только что в его сне было поглощено ужасающим черным болотом. А теперь оно смотрело на него с улыбкой.       С улыбкой!       О, кажется, этот человек научился улыбаться.       — Ваше Величество, ваш утренний чай готов!       Какой звенящий голос. Этот человек определенно баловал его. Ему, видимо, было хорошо. У него было хорошее настроение. Кто научил его улыбаться так ясно? Его, чьи черты прежде никогда не меняли своего непроницаемого выражения?       Должно быть тот, второй, с кем он проводил почти все свое время. Да, конечно, это тот, второй — он сделал его счастливым. И вот теперь он сидел на краю постели, держа в руках чашку чая, готовый поделиться своей радостью и с ним тоже.       А сам он кто? Кто он такой? Когда-то он был императором, наступающим на бессмертных, Тасянь Цзюнем, покорившим весь мир. А теперь кем он был? Недоразумением. Неудачной неполноценной случайной версией возлюбленного его любовника.       Он снова поморщился.       — Мо Жань, просыпайся, — сказал Чу Ваньнин. — Скоро полдень, а ты все спишь.       По правде говоря, он не прочь был проснуться. Проснуться и никогда не засыпать. Бодрствование было куда приятней, чем сон. Во сне была тьма, ужас и могильные черви. А наяву — восхитительный, желанный и нежный Учитель гладил его лицо и предлагал выпить чая.       — Ты сделал чай для этого достопочтенного, — пробормотал Тасянь Цзюнь. — Это очень любезно с твоей стороны.       На самом деле, он уже почти не говорил о себе как об императоре. Но раз его баловали — то готов был подыграть.       — Так ты будешь пить или нет?       Бывший Император не без труда оторвал себя от подушки, подтянулся на локтях, присел и взял протянутую ему чашку.       Пить чай было приятно. И все это определенно очень напоминало рай. Безмятежный и чистый рай, который когда-то ему лишь снился. Но тогда он просыпался и проваливался в ад, и даже вспомнить не мог этих светлых образов, только холод и ужас. Зато теперь все было наоборот. Рай вдруг стал явью, а сны тащили за собою во тьму, отравляя собою райские наслаждения.       Может быть, просто этот рай свалился на него так внезапно, что он до сих пор не мог в него поверить? Или, может быть, ему упорно казалось, что этот рай существует не для него. Он совершенно точно существовал для того, другого — и не вызывал в нем никакого внутреннего протеста. А почему, собственно, так? Они прожили одну и ту же жизнь, и все, что делал один, делал и другой. Они оба пребывали в одном и том же аду, а еще точнее, не они оба, а это и был он один, он, Тасянь Цзюнь, а потом их пути разошлись. Но все преступления, которые были совершены, принадлежали им обоим. То, что они сделали, чтобы устранить их последствия — они сделали порознь, и еще неизвестно, кто преуспел больше. Так за что же рай? За то, что освободили мир от последствий собственных деяний? Хорошо, пусть так. Но за что же ад? Почему один из них счастлив, а другой — нет?       Тасянь Цзюнь посмотрел исподлобья на человека напротив — и опустил ресницы. Когда-то демоны предлагали ему, а точнее сказать, и ему, и тому, второму, им обоим сразу, десять тысяч лет жизни без Чу Ваньнина. Вот чистое безумие. Он за десять лет жизни без Чу Ваньнина едва не сошел с ума. А может быть и сошел. А они на полном серьезе предлагали десять тысяч… Но вот, кажется, и ответ. У того другого не было этих десяти лет. Он вернулся гораздо скорее, научился быть счастливым и не испытал того могильного холода, который испытал он сам. Того холода после смерти, когда твое тело уже не дышит, твое сердце уже не стучит, твоей ненависти уже нет, а от твоей любви осталась лишь боль. И даже тело того, кого ты так желал, рассыпалось в прах. И его поглотила тьма. Тьма!       Он вздрогнул так, что даже расплескал чай.       — Что с тобой? — Чу Ваньнин дотронулся до его руки.       Его собеседник смотрел на него, широко раскрыв глаза. Он схватил прикоснувшиеся к нему пальцы.       — Это ведь правда ты? Ты существуешь?       Чу Ваньнин вновь чуть улыбнулся.       — Да, это я, я здесь, я существую. Ты спрашиваешь меня всякий раз, как просыпаешься, но я вновь и вновь буду повторять тебе: да, это я, я здесь, с тобой.       Всякий раз… Ах да, точно, всякий раз…       Он приподнялся еще немного и сел поудобнее.       — А что, этот твой уважаемый наставник Мо — он тоже спрашивает тебя об этом, или нет?       — Нет, он не спрашивает.       — Значит, он уверен?       — Почему бы нет?       «Вот что значит прожить жизнь добродетельного человека», — подумал Тасянь Цзюнь.       — Самоуверенный дурак, — прошипел он вслух.       Чу Ваньнин едва чуть повел бровями. Вероятно, он привык к такой реакции, и он даже подозревал, что она не соответствует внутренней оценке.       — И ему ты так же, как мне, подаешь с утра чай? — продолжил Император свой расспрос.       — Нет, не подаю, — ответил Чу Ваньнин, приняв привычный невозмутимо-равнодушный вид. — Уважаемый наставник Мо обыкновенно просыпается значительно раньше меня, так что это он подает мне чай и готовит завтрак.       «Ничего себе! Почему я не делаю так же?» — подумал Тасянь Цзюнь.       — Подлиза, — мрачно проворчал он.       Чу Ваньнин проигнорировал его выпад, молча забрал из его руки пустую чашку и отставил на стол. При этом, конечно, вновь коснувшись своими пальцами его кисти, чего похоже, вкупе с ревностью и нахлынувшими сомнениями было достаточно, чтобы взвинтить желание проснувшегося наконец любовника до предела, ибо прохрипев: «Ну, докажи же мне, что ты существуешь!» — тот схватил его за плечи, опрокинул на спину и прижал к постели.       Впрочем, Чу Ваньнин вновь лишь чуть улыбнулся и, подняв руку, потрепал его волосы. Однако при этом уши его порозовели, дыхание участилось, а губы приоткрылись — так что Императору ничего не оставалось, как немедленно впиться в них долгим поцелуем.       Если за это время Чу Ваньнин почти научился улыбаться, то Тасянь Цзюнь почти научился быть нежным, так что теперь по всему мог быть уверен, что человек, которым он овладевает, действительно наслаждается их близостью. Это было несказанно приятно. И все же он не удивился, хотя и был несколько разочарован, когда во время одной из передышек его любовник отстранился и произнес:       — Ну все, хватит, хватит, мы продолжим позже, сейчас же день, я хотел еще кое-чем с тобой заняться.       — Чем еще ты хочешь заняться? — со смесью раздражения и любопытства произнес Тасянь Цзюнь.       — Хотел попросить тебя помочь мне с одним делом.       — О, дело… Неужели с этим не может помочь тебе уважаемый наставник Мо? Ты проводишь с ним больше времени — и он точно более дельный человек, чем я.       Вообще у него у самого было дело — он собирался спуститься в деревню и закончить там одну работу, за которую рассчитывал получить немалую сумму денег, а далее потратить эту сумму на покупку кое-чего красивого для Чу Ваньнина, что он давно присмотрел. Впрочем, это можно было отложить, тем более что сегодня у него не было настроения вообще ничем заниматься. Он бы предпочел пролежать в постели с Чу Ваньнином весь день. А тут вдруг, оказывается, тот сам намеревался разрушить все его планы.       — Думаю, с этим делом ты справишься лучше.       Тасянь Цзюнь приподнялся в удивлении.       — Я справлюсь лучше? Ты замыслил какое-то злодейство?       — Едва ли это злодейство, хотя близко к тому. Я бы хотел, чтобы ты пошел со мною к портному подобрать нам одежду для праздника.       — Подобрать одежду для праздника! Ты серьезно?       — Вполне.       Тасянь Цзюнь даже выпрямился и сел, спустив ноги с постели, как был, в чем мать родила. Его крепкое сильное тело, принадлежавшее молодому Мо Жаню, источало уверенность, и лишь глубокий шрам на груди напоминал о пережитых бедствиях. Его длинные ресницы хлопали в изумлении — и сейчас не было ровно никаких различий между ним и его юным двойником.       — Никогда не думал, что тебя интересует выбор одежды.       — Да, не интересует, поэтому я и прошу тебя.       — Что же твой наставник Мо?       — Его тоже вряд ли интересует. Разве ты не больше любишь красивую одежду?       — Наши взгляды на красивую одежду никогда не совпадали.       — В данном случае могут совпасть. Это же праздничная одежда. Я в ней ничего не понимаю. Потому и прошу помочь.       — Ты доверяешь вкусу этого достопочтенного?       — Да.       — О! Ну хорошо. Уговорил.       — Тогда умывайся и иди завтракать, — Чу Ваньнин встал и запахнул на себе платье.       Тасянь Цзюнь кивнул. Это было неожиданно. Его звали в чем-то помочь. Что-то новое. Впрочем, может просто хотели использовать его в том деле, которое этим двоим, и учителю, и ученику, кажется не стоящим и презренным? Подберет им красивую одежду — а красоваться в ней потом все равно будут они. Да еще и поглядывать на него свысока. Он обиженно прикусил губу. Какие глупцы! Или он сам глупец? Первый раз Чу Ваньнин предложил ему что-то сделать вместе, а он обижается. Способен он радоваться хоть чему-то или нет?       Кстати, а что за праздник-то? Он был, похоже, так потрясен самой идеей, что, вопреки своему всегдашнему любопытству, даже не поинтересовался этим.       Спросил, только когда они уже спускались с горы.       — Свадебная церемония, — ответил Чу Ваньнин.       — О! Мы поженимся? — Тасянь Цзюнь забежал вперед и теперь отступал, спиною к дороге, не отрывая глаз от возлюбленного.       — С чего бы вдруг?       — Ну, раз свадебная церемония!       — Мы будем присутствовать на свадебной церемонии. Мы приглашены.       — Ах, ну вот!.. — его голос звучал разочарованно. — А как же мы?       — Мы? Послушай, мы уже поженились с тобой два раза в обеих жизнях. Тебе мало?       — Но ты же не считаешь, что это всерьез! Одна призрачная свадьба с твоим глупым учеником, а другая, такая великолепная, да, которую я тебе устроил… Но ты же никогда не признавал ее настоящей.       — Мы совершили три поклона, чего ты еще хочешь?       — Так ты считаешь, что это правда?       — Да.       — О! — восторгу Императора сейчас, кажется, не было предела, он даже стал подпрыгивать на ходу, все еще пятясь спиною и ловко маневрируя между выступающими из земли корнями.       — Не упади.       — Чья же свадьба в таком случае?       — Е Ванси.       — О!.. — он встал как вкопанный, так что Чу Ваньнин едва не врезался в него на ходу. — Эээ… Но… Как это возможно?       — Она женщина, она может выйти замуж.       — Да, но… Я не ожидал, да. За кого же она выходит?       — За молодого странствующего заклинателя. Имени его я не помню.       Тасянь Цзюнь удивленно хлопал глазами. Сегодня был день неожиданностей. Е Ванси даже в те былые времена, когда он лично и жестоко ее уничтожил, поразила его своим благородством. А в этой жизни уважаемый наставник Мо был весьма высокого мнения о редкостном постоянстве ее чувств к безвременно погибшему молодому потомку семьи Наньгун. К тому же Е Ванси никогда не склонна была вести себя как женщина, и о том, что она женщина, долгое время почти никто не знал. Так что это правда было неожиданно. Он помычал невнятно некоторое время, а потом даже решился спросить так:       — Извини, а уважаемый наставник Мо знает об этом?       — Конечно.       — И что он говорит?       — Вполне одобряет ее выбор.       — О!       — Ну, он видел ее избранника. А ты этого не помнишь?       — Нет, не помню.       — Жаль, что ты не впускаешь в себя его воспоминания.       — Я кое-что помню. Но не это. Когда же он его видел?       — Позавчера, они вместе приходили к нам, чтобы пригласить на свадьбу, и пробыли с нами почти весь день.       — Что?!       Глаза Тасянь Цзюня окончательно округлились. Что происходило в этом мире? Чу Ваньнин на полном серьезе только что утверждал, что он не помнит имени человека, с которым позавчера пробыл целый день, да еще при подобных обстоятельствах?       — По правде, я думал, что ты сам все помнишь, — пробормотал Чу Ваньнин. — Это длинная история, я расскажу тебе позже: нам надо поспешить, уже скоро вечер.       — Но ты тоже считаешь, что все нормально, да? — полюбопытствовал Тасянь Цзюнь.       — Да, безусловно. Более чем. Я за них очень рад.       — Тогда хорошо, — его собеседник повернулся и пошел вперед рядом с ним. — Где состоится церемония?       — На пике Сышен.       На этот раз бывший Император, наступающий на бессмертных, решил, что порция удивления для него на этот день уже достаточна, поэтому даже не стал удивляться. Раз два столь славных своей добродетелью человека как Чу Ваньнин и уважаемый наставник Мо находили происходящее прекрасным, то не ему было спорить, а если уж глава ордена Сюэ, его великолепный двоюродный брат, вечно брюзжащий о чистоте нравов, даже берется организовать церемонию, то, видимо, ему самому ничего не остается, как просто подумать о красивой одежде. Он спросил только:       — Ты отправишься туда с уважаемым наставником Мо, конечно? А я там буду?       — Мы пробудем там несколько дней, полагаю. Так что в любом случае будешь.       О, это было уже неплохо. Не думал, что ему позволят появиться на пике Сышен.