Чьи-то руки

Мори осторожно вводит иглу под кожу между раздвинутыми бинтами, пускает по вене морфий и прижимает черноволосую голову к подушке, поглаживая большим пальцем висок. Он знает, насколько Дазай ненавидит боль. А простреленная грудь болит так, что хоть на стену лезь. Бледный, как мел, паренёк закусывает губу и сипло дышит сквозь зубы, стараясь не сбивать ритм. Знал бы он наверняка, что не умрет в той трёхклятой перестрелке, отсиделся бы за ближайшим углом. Под затылок пробирается чужая рука, умелым движением приподнимает голову и подносит к губам стакан холодной воды. Дазай делает несколько готков, жмурится от секундного облегчения, но стоит ему снова упасть на подушку, и из горла вырывается невольный, громкий стон. — Потерпи еще несколько минут. Голос у Огая спокойный, обманчиво мягкий, даже немного вкрадчивый, но где-то внутри, за плотной ширмой притворства, позвякивает лезвиями ледяная, тяжелая сталь. И Дазай чувствует себя доской для дартса, в которую с каждым новым прикосновением вонзаются острые дротики. Точно в яблочко. — Глупый мой мальчик. Тонкие пальцы перебирают челку, стирают со щеки крошечную слезинку и сжимаются на белом запястье. Почти ласково, и от этого внутри надрывно ноет что-то непонятно большое и значимое. Недостающее, вырванное, пустующее. Дазай закрывает глаза, концентрируется на огромном огненном шаре, пылающем где-то под ребрами, который медленно остывает и сходит на нет. Когда его сознание уже проваливается в безответную темноту, за руку больше никто не держит.