Чьи-то руки

Фукудзава совсем другой. Он мягко проводит ладонью по щеке, укутывает широкими рукавами кимоно, точно за щитом прячет от холодного, ненасытного до жестокости мира, который жаждет причинить боль. Останавливает нервную руку со скальпелем и прислоняется губами к горячему лбу. От такой внезапной нежности у Дазая перехватывает дыхание. Внутри всё скручивается в тугой узел, с непривычки тянется прочь в попытке отстраниться, но сердце с жалобным стоном наоборот рвётся вперёд. Ближе к теплу, как мотылек на свет, не боясь опалить крылья. Стучит в разы сильнее, грозясь проломить ребра, расшибиться насмерть о глухое стекло лампы. А потом внезапно затихает, стоит пространству разлиться спокойным бархатистым голосом сквозь трещины: — Ты будешь в порядке, мальчик. Просто позволь мне помочь. Это его «мальчик» ощущается совсем не так, как у Мори. От него Дазай чувствует себя слабым, сломанным, безнадежно потерянным и пустым. Глупым ребёнком, стоящим посреди улицы, хлопая глазами, так, что всем сразу ясно — у него что-то не в порядке. Не в порядке абсолютно всё. Скальпель со звоном падает на пол. Он тяжело выдыхает застывший в легких кислород, закрывает глаза и покорно падает Фукудзаве на грудь. Трется лбом о шелестящую ткань, неровно дышит, силясь подавить беспомощный плач, пока в волосах на затылке возится осторожная рука. Фукудзава кажется чем-то совершенно ненастоящим, нереальным. И вся эта история с агентством, и то, что тяжесть одиночества внутри слегка приутихла, и вообще мысль, что кому-нибудь может быть не наплевать. Не как раньше, потому что он нужен, а как-то совершенно иначе. Просто потому, что он есть. Просто потому, что льнет к чужим пальцам и едва не скулит от тоски, свившей тернистое гнездо у него под ребрами. Прячет за лохматой челкой измученные глаза и прикрывает ленью усталость. Стягивает себя бинтами, чтобы не развалиться окончательно. Дазай, как разболтавшиеся часы, которые постоянно приходится настраивать. Юкичи, не спрашивая, сверяет его с собой и сквозь стиснутые от боли зубы подтягивает хрупкий механизм. И плевать, что завтра же всё слетит обратно к чертям. Дазай, как птица в клетке, которую важно иногда подкармливать из ладони и ерошить ей хохолок, чтобы она не чувствовала себя одинокой и не билась грудью о прутья, не кричала, срывая горло. Юкичи дает ему уткнуться в эту ладонь носом. Дазаю нужно тепло. Дазай холодный и настежь распахнутый, колышется на ветру, как хрупкий стебель, вот-вот переломится пополам. Полуиссохшее дерево, которому уже давно пора подвязать опору. Юкичи, не колеблясь, подставляет ему свое плечо. — Ты не должен причинять себе боль, — шепчет он горячим воздухом в самое ухо. И звучит это настолько болезненно, тянуще по-отцовски, что Дазай тихо трескается, вонзаясь осколками сам в себя. Давится волнением, наполнившим легкие, и, тихо всхлипывая, изливает всё прямо в ткань мятного кимоно, пока Фукудзава укачивает его, как маленького ребенка. Он знает, что чужая способность не может подействовать, устранив бардак, но внутри даже без неё всё будто затихает и уравновешивается, впервые за столько лет. Вопреки внешнему шторму, становится так удивительно понятно и правильно. Он честно хочет верить, что скоро будет в порядке.