Чьи-то руки

Чуя бьет наотмашь, даже без способности вталкивая его в стену с такой силой, что, кажется, за спиной осталась добрая дюжина трещин. Из груди с громким хлопком вышибает воздух, будто подорвалась граната, и Дазай сползает на землю, давясь судорожным кашлем. Бездна захлопывает хищную пасть, рычит на опустевший угол крыши и лишь голодно сглатывает, не получив обещанной добычи. Звезды шумно звенят, переливаются в чёрном небе, будто дразнят. — Ты что творишь, придурок?! Совсем голову потерял? Накахара хватает его за грудки, вздергивает на ноги и снова вжимает в холодный бетон. А в глазах по дрожащему зрачку проходит новая глубокая трещина, вспарывает бурую землю пустыни и вот-вот взорвется нервным фонтаном. — Подохнуть хочешь, что-ли? — Ты разве ещё не привык? — бормочет Дазай глухо и устало, даже не сопротивляясь. У него самого вязкая от влаги земля сочится каплями по щекам. Черное море накатывает на берег и впитывается в белый песок лица. Чуя, наверное, единственный, перед кем он даже не пытается сдержаться. Чуя ниже него почти на голову, и потому приподнимается на носочки, чтобы зло дернуть на себя. Чуя держит его так, как не держит никто другой — впивается пальцами в спину, бьет сердцем по груди, жарко сопит на ухо. Будто борется с желанием оттолкнуть и больше никогда не прикасаться. Как к проклятому. В этом нет ни нежности, ни ласки, только жгучая, ноющая тоска. Надрывная просьба остановиться. Колючий страх потерять. — Если ты умрешь, я в жизни себе этого не прощу, понял? Суицидник хренов, — цедит он сквозь стиснутые зубы, не замечая дрожи в собственном голосе. Зато отчетливо видит, как колотит Дазая — неистово, будто в лопатки вмонтировали отбойный молоток — и потому связывает руки в тугой узел, щекой прижимаясь к чужому виску. Тот лишь тихо всхлипывает. Его от всех этих прикосновений в клочья разрывает чувством стыда и ненависти к себе. Будто он не на свою жизнь посягнул уже в который раз. На чью угодно — наивного Ацуши, строгого Куникиды, Акутагавы, Чуи, даже директора, но только не на свою. Ему на свою чёртову жизнь плевать уже очень давно, пусть хоть ко всем чертям канет на дно морское. Но люди, которых она непременно уташит за собой, заставляют его правильно переходить улицу, оставлять пистолет на работе, резать на так глубоко, смывать несколько таблеток из пачки в раковину, ждать часами на краю, глотая открытым ртом высоту… Выть в подушку и выкуривать по пол пачки за ночь. А утром смывать синяки из-под глаз ледяной водой и широко улыбаться всем вокруг. Но, как бы сильно не хотелось сказать, даже самому себе, что он прекратит — это настолько откровенная и бессовестная ложь, что от неё крепко сводит зубы, почти до оскомины, стоит только подумать. У него никогда не хватит на это сил. «Меня тошнит от самого себя», — хочется сказать каждый раз. Но вместо каких-либо слов Дазай утыкается в чужое плечо и тяжело выдыхает куда-то в складки малиновой рубашки. Сейчас, когда обычно жёсткие объятия обволакивают невесомостью и греют продрогшую спину, можно забыть о собственной ничтожности, повиснуть на том самом последнем волоске спокойствия и медленно закрыть глаза. Ровно до следующего момента, в который жизнь станет нестерпимо горькой и потеряет всякие краски. До следующего срыва и вспыхнувшего внутри отчаяния. До следующего раза, когда его снова прижмут к себе чьи-то руки.