Чьи-то руки

Акутагава раздражённо скалится и напускает на себя безразличный вид, стоит им ненароком столкнуться в одном из портовых переулков. Но всё это мгновенно исчезает, точно капли воды на палящем солнце, как только Дазай со вздохом сползает по стене и закрывает лицо руками. Всё его тело содрогается изнутри, волны необъяснимого страха подмывают песочный берег и, кажется, вот-вот обрушат его в бушующее море. В черную пучину боли и отчаяния. На горизонте сознания клубами сгущаются зловещие чёрные тучи, откуда-то из их глубины уже слышно рычание грома. Хочется исчезнуть, провалиться в беспамятство, укротить отвратительный приступ. Но вместо этого Дазай лишь отгораживается от него согнутыми коленями, прикусывает губу почти до крови, цепляется за волосы, как за последнюю соломинку, силясь унять панику. Крепко зажмуривается и дышит через раз, тяжело, как после драки. Пружина натянута почти до предела, и вот-вот грянет очередная мучительная вспышка истерики. Но в какой-то момент вместо разряда молнии свинцовое небо прорезает слабый лучик света — Акутагава опускается рядом и осторожно прижимает его к себе. Кто бы только подумал, что может в нём быть столько трепета и ласки. В нём, чья одежда превращается в смертоносные лезвия, а глаза оставляют на коже ледяные ожоги. Рвут и опустошают, как чёрная дыра. Смотрят тепло и преданно, получив хоть малейший намёк на одобрение. Он утыкается подбородком в темную макушку, вплетается в Дазая руками, точно верный пес, утешающий своего хозяина. — Это от усталости. Это скоро пройдет, — говорит таким тоном, будто и не было между ними ни бессердечных избиений, ни злых слёз по ночам в подушку, ни разбитых коленок, на которые Дазай почти равнодушно клеил пластыри. И от этого внутри стремительно взвинчивается, разрывая лопастями кожу, горькое, как одуванчиковый сок, чувство вины. Нервные слезы превращаются в нечто совершенно иное. Каждый раз, глядя на раздавленного после тренировки ученика, Дазай видел в нём огромное количество глухого, перетертого желваками терпения, искусанные губы, лишь бы сдержать гнев, сжатые в кулак трясущиеся ладони, и никогда не понимал, почему мальчишка не бросится на него в ответ. Почему ни разу не попытается дать сдачи? Теперь понял. — Мне жаль, — шепчет он в белое кружево, которое однажды сам и повязал, точно ошейник на нарядного питомца. — Мне жаль, прости… — Да замолчите вы, — хрипит Акутагава, давя в себе инстинктивную злость, копившуюся годами; но тут же смягчается и добавляет тихое: — Я знаю. Его ладонь проходит по волосам. Едва заметным прикосновением ветра в жару. Тычком влажного носа в затылок. Спускается на шею, легко массирует верхний позвонок сквозь бинты и поглаживает судорожно сжатые плечи. Ацуши совершенно не такой. Он к Дазаю даже прикоснуться боится, едва не боготворит его, и это по большей мере огорчает, нежели льстит. Рюноске никогда таким не был. За свитым в тугой кокон уважением всегда скрывался стержень уверенности. За покорностью — готовность дать отпор, когда это будет нужно. За слепой ненавистью, как оказалось, такая глубокая душевная привязанность, что хочется выть от тоски обо всём, чего он раньше так слепо не замечал. За что вы меня так ненавидите, господин Дазай? Я же всё делаю, господин Дазай. Я же… люблю вас, господин Дазай. Акутагава не отпускает его даже, когда приступ сходит на нет, оставив за собой смертельную усталость и желание рассыпаться пылью по асфальту. И, пока ещё тихо плачет в жёсткий воротник, Дазай успевает подумать, что ему всё-таки не удалось сломать мальчишку окончательно. И это невероятно радует.