Не ошибка

      Не спится.       Алекс докуривает последнюю сигарету из пачки, рассеянно наблюдая, как дым всё больше наполняет комнату.       Алекс не хочет ни о чём думать.       Ни чём и ни о ком.       Ни думать, ни вспоминать.       Хочет смотреть на огни начинающей просыпаться несмотря на зимнюю темень Москвы.       Но даже там в отражении видит собственное искажённое лицо.       Отворачивается, и стоит выпустить новый завиток дыма, как оказывается пойман.       Образы вместе с дымом заполняют сознание.       Холод до костей пробирает. Сырой, отдающий плесенью и вонью грязных тел, нестиранных вещей и протухших остатков еды. Отдающий резким запахом дешёвого бухла, а уши закладывает от звуков бьющихся бутылок и плача.       Матери, когда отец её избивал. Его собственного и сестры с братом, когда мать избивала их.       Ему не больно, нет.       По образам идёт рябь, он обжигается, когда пытается вытереть проклятые слёзы, и это словно… словно об него опять тушат сигарету.       Обезображенное пьянством, горечью и злобой лицо матери словно картинка на сломанном телевизоре фонит, а она всё дальше и дальше.       Исчезает, а вместо неё — грубо стёсанный деревянный надгробный крест и табличка с именем и датами. Рождения и смерти.       Рядом с отцовской, почти вросшей в землю.       Алекс знает, что будет дальше, и давит на виски что есть силы, лишь бы прогнать это из своей головы.       Как всегда, не выходит.       Как всегда, железная витая калитка превращается в грязный придорожный сугроб.       Тёмный от напитавшей его крови.       Он всего раз видел фотографию из дела, и то мельком, но с тех пор она его преследует в самых страшных кошмарах. Перекошенное от ужаса и боли, застывшее маской лицо, неестественно вывернутое, всё покрытое синяками и ссадинами голое тело, и браслетик на руке, который он подарил сестре на честно собранные с продажи бутылок деньги.       Чтобы хоть как-то отблагодарить за то, что после смерти родителей не уехала и не бросила их с братом в детском доме. За то, что заботилась и любила.       Лучше бы уехала.       Тогда эти ублюдки не подловили бы её после работы и не изнасиловали. Не бросили бы умирать на обочине.       Её нашли только через три дня, и Алекс сколько бы ни думал о том, что, будь он старше, то защитил бы, понимает, что нихуя.       Ещё один, самый старший из них брат повесился почти сразу после смерти мамы, но его Алекс, в принципе, почти и не знал, а с младшим не общается. Тот нашёл общий язык с их двоюродным дядей, а он…       А он сломался.       Сломался даже не тогда, когда узнал. Не когда по всем знакомым пытался выклянчить деньги на похороны.       Ему сказали выбрать одежду, в которой её будут хоронить. Что-то нарядное и, желательно, закрытое — слишком много травм. Но у сестры не было толком ничего, только платье с выпускного, на которое она копила больше года.       Шифоновое, нежно розовое, с отделкой из серой органзы и брошкой-розочкой из страз.       Мать тогда наорала на неё за то, что столько денег потратила на какую-то тряпку. Сестра так боялась, что до самого выпускного прятала его то тут, то там, и только ему несколько раз красовалась. Кружилась по комнате, невесомая, словно фея из сказок, и смеялась. Говорила, что это хорошее вложение и что даже на свадьбу сгодится, или на чей-нибудь юбилей, или на поход в театр, или… Было ещё много "или".       Только одного не было, которое в итоге и случилось.       Именно тогда он сломался. Сжимая в руках розовый ворох ткани и понимая, что больше никогда. Теперь он старший. В свои двенадцать.       Алекс выстроил стену из хороших воспоминаний, собрал их из мельчайших песчинок в подобие цветной картинки на подсвеченном стекле.       Каждый раз, оборачиваясь, смотрел только на неё. Со временем научился избегать того, что просачивалось извне.       Со временем стало сложнее.       Он всё больше задыхался. Всё больше катился по наклонной, становясь похожим и на мать, и на отца. Словно бы вобрав всё худшее, что было, в себе.       Пил, постоянно дрался, не работал нигде.       Он просрал даже деньги на музыкальные курсы, которые ему подарила мать его друга, у которого он жил после того, как сбежал от брата и дяди.       Он постоянно заваливался под утро, тащил за собой и его тоже, устраивал из квартиры гадюшник, но она всегда прощала.       Не простила первый раз только тогда.       Отказалась и велела уехать подальше. Сама всучила билет в один конец и старую, заплатанную местами дорожную сумку.       Путь в Москву был неблизкий, и за это время он успел и протрезветь, и пострадать от ломки, и более-менее прийти в себя.       Подумать и понять, что пора менять свою жизнь и себя самого.       Он пообещал себе всё прошлое, всю боль оставить в Новосибе.       В Москве появится новый Алекс.       Настоящий.

***

      Его обломало даже раньше других. На первый же вечер, потому что денег ни хрена, знакомых тоже, и единственный вариант спать на вокзале и тот не прокатил. Охранники погнали, пригрозив обезьянником, когда одна дородная дамочка настучала на него, якобы он к её товару присматривается. А он просто заснуть на неудобных железных лавках пытался.       Пытался заработать хоть немного игрой, но ему намекнули, что тут всё крышуется, и если его спалят, то по частям потом собирать будут. Сами же менты и намекнули, и Алекс плюнул.       Нашёл собутыльников — вот с чем у него никогда проблем не было, — надрался за чужой счёт, но домой его к себе никто не позвал, а может, не было у них дома, как и у него, и в итоге он завалился спать прямо на мусорке.       Лакшери такой мусорке, со старыми, но вполне удобными диваном и парочкой стульев и ещё какой-то декоративной херью, которую он и рассматривать не пытался.       Кто бы мог подумать, что мебель, да и сама мусорка окажутся принадлежащей школе, блядь, этикета. А её хозяйка, нашедшая его утром в своём отпадном прикиде, даже пахнущая дорого, вместо того, чтобы выгнать или вызвать всё тех же ментов, притащила его, не боясь испачкаться, на своём горбу в школу.       Сказала — если отмоется, даст поесть.       Для Алекса, который не ел толком уже пару дней, это показалось просто манной небесной.       Шмотки, которые она ему оставила, он проигнорировал — уж слишком пидорские какие-то даже несмотря на его ориентацию — и, нарыв в недрах сумки своё, относительно чистое, наелся от пуза.       Ждал горы вопросов, или насмешек, или даже домогательств, но она только смотрела и улыбалась грустно и обеспокоенно.       Алекс решил, что чему-то своему. Не могло быть ей хоть какое-то дело до рандомного бродяги на улице.       Алекс ошибся.       — Сыграй, — больше даже как приказ, а не как просьба прозвучало, но она выглядела всё так же. — Это же твоя?       — С чего вы взяли. Может, украл, — он всё ещё ждал подвоха.       Всё ещё — как ощетинившийся ёж.       — Слишком дёшево, нет смысла. Да и твои руки, — она перехватила его пальцы не боясь, что врежет. — Сразу видно, что твоя. Будем считать это оплатой за обед и ужин?       Алекс помнит, что пробурчал что-то про странных богатых дамочек, а она рассмеялась.       А она даже не дышала, слушая, как он поёт.       А она плакала к концу третьего куплета.       И он тоже.       Алекс, только закончив петь, понял, что вместо чего-то заезженного сыграл своё.       Она разрешила ему жить в школе за помощь в уборке и подготовке к занятиям. А ещё взяв слово, что не будет пытаться очаровать её учениц, как её, но это всё шутка.       Она помаленьку протискивалась в небольшой запасник доверия к людям, что ещё оставался внутри него. То хитростью, то уговорами она выманила наружу настоящего Алекса.       Помогла накопить на аренду студии и найти работу у Марго.       Она говорит, что он помог ей даже больше. Что только благодаря ему она смогла остаться собой и сохранить близких, семью рядом, и что Алекс стал частью её.       А для него Элен стала ангелом. Самым настоящим, посланным мамой и сестрой.       Он смотрит на неотвеченные во всех соцсетях и мессенджерах сообщения, и паника душит, ведь, скорее всего, не сможет стать кем-то таким для Ильи.       Он ведь мудак и всё сам разрушил?       Его только-только начинающее крепнуть доверие — вдребезги.       Сидит с гитарой в руках, на полу, зубы стучат от реального холода открытого настежь окна, а слова не идут, и пальцы не двигаются, словно заиндевелые.       Экран отмирает входящим от Элен.       И он выплёскивает всё, всё, что накопилось, и к концу она уже рядом, уже приехала и обнимает, словно Алекс правда её сын.       Возвращает уют, поит терафлю и укладывает спать, отчитываясь Марго, что не он придёт сегодня.       Не спрашивает про Илью.       Не спрашивает больше того, что рассказал, но он и сам понимает — не отпустит.       Даже если не сможет стать тем самым.       Даже если просто эгоистичный мудак.       Не отпустит.

***

      Сказать проще, чем сделать, особенно когда объект твоего желания тебя игнорит.       Везде и полностью.       Не отвечает на сообщения и звонки.       Не появляется в баре с той самой ночи — почти две недели, — и Алекс уже сто раз проклял себя, что отпустил тогда.       По паре сториз с рандомными пейзажами хотя бы знает, что в порядке. И на том спасибо.       На ещё одной, самой новой, только-только выложенной, светится профиль бара, и Алекс в два счёта вычисляет адрес.       Не так далеко, хотя на работу всё равно опоздает стопудово.       Не так далеко, но попахивает каким-то сталкерством.       Или нет?       Алексу уже настолько похуй, что он, напялив на себя первые попавшиеся шмотки, летит в этот бар.       Зимой в летних кедах, но кому не похуй, а?       Уж точно не ему.       Алекс совсем не как в поговорке понял, как сильно ему нравился Илья, только когда потерял, нет. Он с самого начала понял, что попал очень плотно, и, возможно, это в том числе его и отпугнуло.       Сейчас он надеется хотя бы увидеть.       Давно ни по кому так сильно не скучал.       Белобрысая макушка в глаза бросается почти сразу, и Алекс матерится сквозь зубы: куда удобнее было бы, сиди Илья за отдельным столиком, а не барной стойкой, но… что есть, то есть.       Осторожно, словно к дикому зверю подбирается, и как можно более эффектно садится рядом. Заказывает что-то рандомное и замечает боковым зрением, как вздрагивает Илья, услышав его голос.       Но не убегает.       Уже что-то.       — Привет, — поворачивается вполоборота и залипает. Даже руку с бокалом к губам не доносит, откровенно пялясь на то, как Илья облизывает губы.       Кажется, ещё более рассаженные, чем раньше.       Алекс только надеется, что виной этому морозы, а не… а не.       — Послушай, Илья, — пытается как можно терпеливее и спокойнее — тем более, что мальчишка ему так и не ответил, только фыркнул и продолжил пить дальше что-то, подозрительно похожее на «голубые Гавайи кингсайз». — Я просто хочу объяснить…       — Да ну, — вскидывается, наконец, Илья, но Алекс его обрывает.       — Представь себе. Я не буду извиняться или просить прощения, — ставит бокал обратно на стойку, не отрывая взгляда от Ильи, который лишь головой немного к нему повернулся. — Да, я помог тебе, потому что был в… похожей ситуации. Я привёл тебя к себе, потому что ты мне нравишься и чтобы не натворил чего. А по итогу сам же и облажался, — кривится, слыша чужую усмешку. — Если ты думаешь, что мне было просто остановиться, то поверь мне, охуеть как нет. Но… я не хочу быть тем, о ком ты будешь жалеть. Пойми. В первый, десятый, сотый раз, всё должно быть совсем не так.       — Ну прости, что я не знаю, как оно «должно быть».       Это, наполненное обидой — последнее, что слышит от него Алекс.       Он пытается зайти и так, и этак, но каждый раз все его доводы и объяснения наталкиваются на стену из молчания и нарочитой холодности.       В конце концов, Алекс сдаётся, понимая, что по крайней мере сегодня — он очень надеется, что так — ничего больше не добьётся.       Он сделал всё, что мог, дальше только от Ильи зависит.       Сможет ли он понять?       Алекс надеется, что да.       Алекс бредит этим всю ночь с температурой в тридцать девять — Москва не Новосиб, но летние кеды явно были перебором, как и осенняя парка — и всю последующую неделю, которую остаётся дома, потому что: «Саша, блять, нас закроют, сиди дома и не высовывайся».       Ему, видимо, настолько плохо, что однажды даже кажется, будто на пороге Илья с обеспокоенной мордашкой и банкой домашнего айвового джема.       Илья, который опрокидывает его на диван и, укутав как куколку, заваривает чай и заставляет съесть тосты с этим самым джемом.       Когда Алекс просыпается, то, естественно, никакого Ильи рядом нет. И джема тоже, он всю кухню облазил.       Разочарование сосёт под ложечкой, а ещё очень странным кажется то, что Алекс, никогда раньше даже не пробовавший айву, прекрасно помнит её вкус.

***

      Проходит ещё несколько дней, Алекс успевает выздороветь, охуеть от того, что у них даже больничный оплачивается, вернуться на работу, а Ильи по-прежнему нет.       Алекс берёт дополнительные смены, сидит вдвое дольше обычного на работе под раздражающе понимающие улыбки Миши, сверлит взглядом аккаунты в соцсетях — судя по которым, Илья в последнее время и оттуда тоже пропал — и злится всё сильнее.       От бессилия и всей этой идиотской ситуации.       Он разрывается от ощущения того, что не сделал всё, что мог, и от страха пересечь черту, за которой уже начнётся реальное сталкерство.       В конце концов, разве молчание Ильи уже недостаточный ответ сам по себе?       И в данном случае это совсем не согласие.       Алекс говорит себе, что пора прекратить, но всё равно приходит на работу сильно пораньше. Помогает Мише принять поставку алкоголя и расставить всё по полкам, удивляясь тому, что сегодня его подозрительно не подкалывают каждую секунду.       — Ну, я же не садист. Ты и так достаточно настрадался, — Миша протягивает ему початую бутылку виски. — Что, удивлён, что вслух сказал? — смеётся и, пожав плечами на отказ Алекса, делает нехилый такой глоток. — Так, теперь я точно к смене готов. И ты иди подготовься. И избавься уже от этого, правда. Только изводишь себя, — морщится и убирает бутылку в небольшой закуток под баром. — Спой там, я не знаю, что-то вдохновленное, музыканты же обычно так делают? Или набей морду какому-нибудь особо наглому посетителю, я уже даже с Денисом договорился.       Алекс вскидывает брови, а Миша картинно вздыхает.       — Это дружеская забота. Не знаю, слышал ты о такой или нет, но привыкай. Остальные осторожничают, но я не из таких, знаешь ведь? — нависает над Алексом и, оказавшись нос к носу, подмигивает. — А теперь всё, кыш отсюда! — выталкивает из-за стойки и машет ручкой вслед.       Да, к такому он не привык, но явно не против. Тем более, что идею Миша подал неплохую.       Тем более, что, сидя сейчас на колонке и разглядывая свежевыложенную фотку, на которой Илья, как это ни банально-приторно прозвучит, охуенно красивый, он понимает, что рад.       Даже если на самом деле ничего не вышло.       Алекс не думал, что может ещё испытывать что-то такое светлое, греющее, как печка изнутри, по отношению к кому-то.       Алекс уже забыл, каково это, когда ты кому-то нравишься, пускай и так неуклюже.       Так даже лучше.       Даже эта тянущая боль за рёбрами и та гораздо лучше по сравнению с тем, что выедало Алекса раньше.       И пускай Илья не услышит, он всё равно сыграет.       Ту самую песню, которую начал писать с их знакомства и закончил вот буквально вчера.       Он всё тянет и тянет. Всё откладывает, берёт один заказ за другим. Надеется, что народу станет поменьше, но происходит ровно наоборот, все столы и даже барная стойка заняты.       Алекс всё высматривает в полутьме, но не находит.       — У меня тут персональный заказ, — Стася в обтягивающем, словно вторая кожа, платье протискивается к нему и протягивает сложенную бумажку. — Ты уж постарайся, — ухмыляется и растворяется в зале, а вся рассеянность Алекса пропадает, стоит только увидеть почерк.       «Сыграй что-нибудь своё».       Совсем как тогда, и сердце сразу — словно загнанное.       Адреналином ебашит в голову — или это волнение? — хуй его разбери, Алекс только что не подпрыгивает, пытаясь высмотреть Илью.       А тот, видимо, в курсе, присылает свою фотку в ЛС, и Алекс, наконец, находит.       Ну да, в толстовке с капюшоном, пускай и почти в центре, его разглядеть было бы трудно.       Зато теперь глаза в глаза несмотря на людей и полумрак.       Только для него поёт.       Только на него смотрит.       Отдаёт всего себя на суд и ждёт.       Ему, кажется, даже аплодирует кто-то. Кто-то не Илья, а потому плевать.       Илья же, покрасневший как помидор, подходит к сцене, ждёт, пока Алекс к нему нагнётся, и шепчет:       — Сделай перерыв, я буду в вип-ложе.       Блядские боги, как Алекс соскучился по его совершенно очаровательной картавости. Он одними глазами у Стаси разрешения спрашивает и тут же следом за Ильёй торопится в комнату.       Алекс именно сейчас почему-то чувствует себя голым и не то чтобы стесняется, а… опасается? По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз он вот так открывался людям, и это точно первый, когда перед целой толпой.       Присаживается на полукруглый диванчик напротив Ильи, а тот, страдальчески закатив глаза и ещё больше покраснев, подтягивается к нему.       Именно в этот момент им приносят напитки, и Илья чуть не скатывается под стол от смущения, но стоически держится. Окатывает Мишу злобным взглядом, но тот и ухом не ведёт, ещё и подмигнув Алексу, желает приятного вечера.       Вообще забавно смотреть на реакцию Ильи. Немного отпускает, и Алекс чувствует, что снова может быть собой, а не влюблённым ебланом, который не знает, что делать.       — Тебя долго не было, — решает начать с чего-то нейтрального.       Решает даже не пялиться особо, но не выходит.       — Ну, после того раза у тебя заболел. Я и в бар-то пришёл с температурой, мать в тот вечер к себе с концами умотала, — пожимает плечами, и остаётся только догадываться: напускное его равнодушие, или вправду отпустил. — А потом ты заболел, и меня родители отправили в санаторий, где, блядь, даже связь толком не ловит, не то что интернет.       — Ты так сильно заболел? — Алекс чувствует себя ещё большим мудаком. Знал ведь, что Илья сляжет.       — Да нет, просто ангина, — смотрит на него, словно пытается прочитать. — Ты не виноват. Я мог вызвать такси, а вместо этого пошёл пешком. Это я еблан, а не ты.       — Ну конечно. Погоди, — Алекс смотрит на его беспокойно перебирающие то по бокалу, то по скатерти пальцы, неебической силой воли сдерживая собственные на месте. — А откуда ты знаешь, что я заболел?       Он точно помнит, что не писал Илье про это. И спрашивал у Миши, приходил ли Илья в его отсутствие…       — Я перед тем, как уезжать, пришёл в бар, но мне сказали, что ты заболел. Поэтому стырил у мамы закрутки её и прибежал к тебе. Пришлось даже соврать, что ты из-за меня заразился.       В принципе, не такая уж это и неправда.       — Так это был не глюк? — чувствует себя настоящим дебилом, особенно глядя на удивлённого Илью. — Я же всю кухню в поисках этой банки облазил.       — А в холодосе смотрел? — Илья наклоняется к бокалу, обхватывает губами трубочку и, не отрывая взгляд от Алекса, втягивает коктейль.       У него слюноотделение разом начинает работать с утроенной силой. Алекс следует его примеру и давится, потому что эта дрянь очень сладкая и очень крепкая.       Нет, конечно, может, это и супер-крутой дорогущий коктейль, но он этого всего не понимает. Он вообще предпочитает не смешивать и если уж пить, то в чистом виде один алкоголь.       — Там нет, не смотрел.       — Вот, — кивает Илья и, кажется, двигается ещё на пару миллиметров ближе к нему.       А может, Алексу просто кажется.       — Я тебя после того раза лучше понял, по-моему, — тянет и впервые за вечер отводит взгляд.       — В смысле?       — В смысле, что уйти и оставить тебя было просто пиздец как трудно. Особенно после того, как ты меня за собой под одеяло утащил, а я тебя поцеловал, — смотрит снова, несмело, и впервые за вечер смеётся. — Бля, видел бы ты себя сейчас.       Алекс не видит, но примерно представляет, да.       Алекс понимает, что этот мальчишка его снова обыграл, и залпом осушает оставшиеся полбокала.       — Ну и как тебе?       — Что, поцелуй? Ты даже в несознанке охуенно…       — Я про песню, — говорит серьёзно.       Хочет знать точно, потому что нить его терпения всё тоньше, вот-вот оборвётся.       — Это… Песня, то, как ты выражаешь свои чувства. А я… — краснеет, хотя, казалось бы, куда ещё больше, тянется ближе и, обхватывая ладонями его лицо, впечатывается влажными от алкоголя губами.       Давит одной на плечо, заставляя откинуться, и совершенно бесстыдно переползает к нему на колени. Не церемонится, жадно приникает, словно за все эти недели отыгрывается.       Подставляется под сжимающие его руки, выгибается, притираясь ещё больше, и глухо стонет, когда Алекс перехватывает инициативу. С готовностью подставляет шею под полуукус-полупоцелуй и всё время шепчет его имя.       В этот раз сам, первый, останавливается и, зафиксировав его голову руками, смотрит прямо в глаза.       — Пожалею я или нет, похуй. Я хочу быть с тобой, — ведёт носом от скулы к подбородку и в самые губы шепчет: — Так пойдёт?       По мнению Алекса, определённо, но выразить он это предпочитает не словами и явно не в баре.       А Илья и не против.