На закате нашего солнца

Подперев залитые размытыми красками небеса, купола Базилики Сакре-Кёр казались настолько большими, насколько крошечными были домики, вид на которые открывался её посетителю. Люди сновали из стороны в сторону: совсем юные души шли навстречу заходящему солнцу, повинуясь желанию наконец слиться воедино с матушкой-природой. Ветер норовил прошептать на ушко каждому свои добрые пожелания, то и дело вскидывая к верху девичьи локоны, а подрастающих юношей он умело поглаживал по спине. В этом городе никогда не было тишины, но всегда царил несравнимый ни с чем другим уют. Столица свободы и любви — такова она. Маленький Поль хорошо помнил то чувство, когда, будучи ребёнком, открываешь для себя нечто новое, неизведанное, такое пьяняще-манящее, что хочется зажмуриться и поскорее нырнуть внутрь самого себя. Закрыться, спрятаться. Он любил каждого человека, проходящего мимо, и был вовсе не тем малышом, которого приходится лупить или успокаивать чем только под руку не попадется, дабы прекратить назревающую истерику. Поль шагал уверенно и деловито, разглядывая все вокруг и впитывая, впитывая, впитывая. Это качество сыграло с ним злую шутку. Колода, которая досталась ему, была покрыта пылью и явно задета временем. Каждый раз, доставая очередную карту, он понимал, что проигрывает, навеки остаётся в дураках. Вроде того поражения, которое особенно задевает самолюбие, потому что твой оппонент — неумелый, но везучий новичок. Он взрослел и с каждым годом всё больше отдалялся от всех остальных. Нет, у него были друзья, были интересы и даже мимолетные взаимные влюбленности. Просто это было совсем… не важно? Потому что среди домашней суматохи, постоянных выпадов отчима — Анри — и негодяйки-сестры ему ничего больше в этой жизни не досталось. Никто не догадывался о том, что на самом деле происходит в его голове, какие мысли обитают там, глубоко, в недрах сознания. Может, сам Фрейд согласился бы поломать голову над таким «пациентом»? По началу это казалось ненавязчивым обстоятельством: мама Поля потеряла работу из-за своей новой влюбленности. Блестящая многолетняя карьера врача канула в лету, когда на горизонте замаячил высокий, подающий надежды мужчина с шелковыми темными волосами и смуглой лоснящейся кожей. Элиза — так её звали — влюбилась без памяти. Всё, что волновало её теперь — новый муж и обустройство старого дома, который внезапно стал «непригодным» для жизни вчетвером. В прочем, Поля никто не спросил, нравится ему перестановка фигур на шахматной доске или нет. Он молча молил себя быть снисходительнее к выходкам матери. Не получилось. Очередной, четырнадцатый день рождения в жизни Поля встретил его самым неожиданным сюрпризом на свете. Поль сгрёб свои тетрадки со стола обратно в рюкзак, потому что делать уроки под эти оглушающие вопли просто невозможно. Молча проклиная всё и всех на свете, он выглянул из комнаты, пряча свое детское любопытство подальше от себя. Обрывки разговора не несли в себе никакой смысловой нагрузки вне контекста, посему Поль просто затаился в тёмном коридоре, искренне веря, что никому сейчас нет до него дела и никто попросту не заметит его присутствия, и тут же поцеловался с косяком двери. Громкий стук и кровь, хлынувшая из треснувшей губы, не сразу привели Поля в чувства, зато мгновенно обратили на себя внимание новоиспеченного «родителя». Элиза тем временем, сжимала в руке какую-то пластиковую палочку, отчаянно размахивая ею во все стороны. — Почему ты так непрошибаемо туп, Анри? — вскрикнула женщина и тут же залепила своему возлюбленному смачную оплеуху. — ТЫ, ты понимаешь, что я говорю тебе? Мальчик на секунду понял, что в её голосе так много отчаяния, что складывается впечатление, будто у неё только что «прорезались» зубы. Она походила на свирепую волчицу, которая вот-вот набросится на непослушного омегу, а затем раздерет его в клочья и даже хвостом не вильнёт. В гневе Элиза была по-настоящему страшна, а еще страшнее был её испуганный взгляд. Поль на мгновение понял, что лучше бы вся ярость необъятной вселенной сосредоточилась в её глазах, чем то, в какие бездонные, пустые озерца они на самом деле превратились. Душа покинула её, очерчивая синие круги в складках век, нащупывая уязвимые венки на запястьях, заставляя их вздуться от одного лишь неосторожного прикосновения. Мама была бледна. Мама была больна. Речь шла о каком-то ребёнке, но Поль не слушал. Не хотел или не мог — никакой разницы. И то, и другое. Именно тогда, когда весь мир накренился набок, в его душе зародилось отчаянное «Спасите». Голова заболела от количества мыслей, которые ворвались в неё ураганом: ребенок? Мама потеряла работу, а Анри не может и шнурков сам завязать, чему он может научить? Что будет с ним или с ней? На какие деньги мы будем жить? Может, рассказать всё отцу? Если бы он был здесь, всё встало бы на свои места. Точнее, этого бы и не случилось, потому что отец был из тех редких людей, которые всё держат под контролем, в своих надежных, крепких руках. И только они сейчас могли стать утешением Поля, единственным способом бегства. Элиза бросила все к ногам своего возлюбленного и всегда была женщиной, которая не может не быть любимой. Каждое утро ей необходимо начинать с поцелуя, чашечки ароматного кофе и «идиллии», которую обычно показывают в слащавых мелодрамах. Привыкшая к былой роскоши, которую создавал для неё месье Блондо, она позабыла, что такое быть обыкновенной провинциальной девицей. Сменив метлу на вишнево-красный «Шевроле» и «Шато Марго», Элиза сделалась современной золушкой, спасенной из неволи прекрасным принцем. И герои погибают первыми. Смерть душит в своих объятиях поэтов, музыкантов, художников и просто таких обыкновенных смельчаков как Пьер Блондо. Человек с большой буквы, неприкосновенный идеал для Поля и отважный агент полиции. Как бы бесконечно жутко не было осознавать, что жизнь человека можно оборвать одной-единственной неосторожной пулей в лоб, в самый неподходящий для этого момент — как раз тогда, когда на свет появилась младшая дочь Жаклин, когда Поль первый раз пошел в школу, спешил домой, чтобы поделиться с отцом фотографиями его новых друзей и вручить ему ярко-желтый шарик… Мир без родного человека не черно-белый, он просто никакой. В нём нет цвета, он прозрачный, почти призрачный, пропускающий сквозь себя все входящее и уходящее с равным энтузиазмом. Да, кажется, еще больнее было стоять на похоронах, выслушивать в школе неловкие соболезнования от одноклассников, сочувствующие взгляды учителей, но всё это проходило словно мимо Поля. Он ходил на могилу каждый чертов день, зарываясь пальцами в землю и спрашивая у пустоты извечный вопрос, на который нет ответа. Ну почему? И пустота отвечала ему ласковым «прости», поглаживая легким ветерком рукава его просторной рубашки. Отцовской рубашки, которые он в последствии чуть перекроил для себя и сделал их неряшливо-свободными, но такими родными, что, казалось, даже после стирки они все еще пахли им. Отец всегда был рядом, и он знал это. Точнее понял тогда, когда, будучи шестнадцатилетним юношей, взглянул в зеркало и провел пальцем по едва вздернутому кончику носа, покрытому веснушками — точь-в-точь как у Пьера… По линии губ, вьющимся волосам. Всё во мне — это ты. И это не просто грело, а обжигало душу. Слёзы катились по щекам, челюсти болезненно сжались. Но все это было позже. Ссора закончилась тем, что Анри просто взял и ушел. Сначала Элиза лелеяла хоть и слабую, но надежду, на то, что он вернется; очень скоро стало ясно, что он не из тех, кто готов отказаться от собственных амбиций и неготовности к последствиям нескольких легкомысленных ночей, которые он провел со своей горе-половинкой. Обязанность перед еще не родившимся человеком нисколько не стесняла его в своих действиях: когда через девять месяцев, прохладным сентябрьским вечером родилась безымянная, еще не знавшая о том, что её отвергли, девочка, с ярко-голубыми глазами, унаследованными от матери, он, наконец пришел. И посмотрел на неё взглядом, полным страха и… отвращения? Поль тогда не смог понять, что именно таилось в его душе, но на секунду он замешкался, ему показалось, будто Анри вот-вот расплачется, бросится к своей любимой жене, извинится, обнимет, прижмет к груди дитя… Но он только покачал головой, фыркнул и бросил что-то невразумительно в адрес ребенка. Своего ребенка. Он подло струсил и, казалось, отец, взирая с небес, обязательно отыщет его и накажет за эту выходку. Всё рухнуло, когда Элиза устроилась на работу и окончательно возненавидела свою новорожденную дочь. Не то, чтобы каждый её крик, каждое движение крошечной ручки вызывало в ней бурю негодования. Поль назвал её Анаис, и это имя быстро закрепилось за девочкой, словно она была щенком, а не человеком. Относились к ней как раз так, как не относятся даже к самой блохастой собаке. Поль видел, как мама ходит с коляской по парку и выглядывает нужный момент. Нужный момент, чтобы ненароком забыть её, оставить посреди улицы и расправиться наконец с этим щемящим душу чувством одиночества. Она не любила Анаис — и это предопределило все: постоянные простуды, ночные кошмары и по совместительству головные боли Поля, который кормил, качал её и заботился как только мог. Это не входило в обязанности ребенка, который все еще учиться в колледже и должен готовиться к сдаче всевозможных рефератов и проектов, гулять с друзьями, влюбляться, жить, дышать. А деваться некуда, кроме как стать еще сильнее.