На закате нашего солнца

Поль каждую ночь смотрел на маленькую Анаис с надеждой, что она вырастет такой, какой он её нарисовал в своем собственном воображении. Красивой, как осенняя листва, рассыпавшаяся по тропинке, умной, словно маленькая совушка, взирающая на темный качающийся из стороны в сторону лес, мудрой, подобно змее, выжидающей свою жертву и заранее знающей, как следует поступить правильно. Понятие «правильно» и «неправильно» казались Полю странными. Их относительный характер побуждал иногда задуматься о важности выбора, который, в сущности, делается машинально, по первому инстинкту. Вряд ли кто-то сразу попадет точно в цель, а ошибаться порой слишком опасно. Это чревато последствиями. Поэтому иногда хочется жить в мире без выбора, где все предопределено и уже сказано, нет ничего нового под солнцем и, в действительности, небо синее, а трава зеленая. Но мир был гораздо сложнее такой примитивной арифметики. Поль погладил маленькую девочку и взглянул на телефон: три часа ночи. Пришло какое-то сообщение. Юноша взял телефон не спеша, но плохо скрывая любопытство, он скорее сам вовремя успел сказать себе «остановись», когда рывком дернулся в сторону смартфона. То, как оказалось, была Мирей, которой тоже не спалось, и она захотела вдруг написать Полю о своей бессоннице. Не зная как утешить без того далекую от него девушку, он просто скинул ей ссылку на какую-то статью о различных способах засыпания. В ответ пришло лишь «зануда». И вдруг Поль засмеялся. Было в этом сообщении что-то неловко-очаровательное, заставляющее его вспомнить вдруг о месье Ганьоне, которого он никак не мог привыкнуть называть Роландом. Тот всегда веселил младшего Блондо своими историями из жизни, порой катал на велосипеде, покупал мороженое, а жена его, Элоди, была чудом из чудес. Она так полюбила Анаис, что девочка не хотела с ней расставаться ни на минуту. Мирей не была синонимична словам «комфорт» и «уют», но иногда в её неуклюжих попытках подружиться значилось гораздо большее, чем просто любопытство и интерес. Она вертела людьми направо и налево, отлично считывая их достоинства и недостатки, но стоило ей почувствовать себя не в своей тарелке, «попасться» на крючок, так волнение разъедало его окаменевшее сердце. Звонок прервал тишину и Поль чертыхнулся, выбегая из детской спальни, чтобы наконец ответить. — Ты сошла с ума? Смотрела на время? — раздраженно выплюнул юноша и осел на пол. — Я стою у твоей двери, открой, идиот. От этих слов по спине Поля пробежали мурашки. Стоит… где? Нахмурив брови, он двинулся в прихожую, чтобы обнаружить, как девушка, не найдя лучшего выхода, а точнее входа, пыталась ломиться в, естественно, неподдающийся металл. Поль открыл дверь и затащил девушку внутрь. От одного её вида и сладкого запаха стало не по себе: что-то не так. Одета она была в обычные черные обтягивающие джинсы, какую-то несуразную футболку, волосы кое-как собраны в хвост, где-то торчат непослушные кудрявые прядки, а глаза на мокром месте от подступающих слез. Поль молча обнял её, ничего не спрашивая, мучаясь в молчаливом припадке нежности. — Что ты делаешь? — спросила Мирей и, тем не менее, крепче обняла парня. Он ничего не ответил, только тяжело вздохнул и печаль сменилась привычной усталостью. Ноги подкашивались, а руки онемели — так долго Поль укладывал малышку спать. Но сон так и не пришел к нему, словно Морфей, обидевшись, ушел куда-то прочь, да и явно не к мадемуазель Жиньяк. — Ты знаешь, что Тома и Ксавье что-то замышляют…? — Тебя это действительно так волнует? Сестрица. Мирей передернуло и она тут же распрямила плечи, отошедши на пару шагов назад. Гордо вскинув подбородок, она всем своим видом противоречила сказанному, вопила «нет, я не она», но все без толку. Сходство с Анаис, прошлое Анри, да и вообще история Ришаров оставляла за собой шлейф недосказанности: слишком много было неясного в этом повествовании. Поль проводил девушку внутрь, даже напоил её чаем с медом, заранее сделав его гораздо более сладким, чем он должен был быть. Казалось, сахар должен благотворно подействовать на Мирей и растопить обиду внутри её уязвленного сознания. Он подался вперед, разглядывая её, отмечая каждую деталь и черту лица, и этот жест она восприняла явно не так, как юноша того ожидал. Жиньяк смотрелась совсем по-другому во мраке кухни. Такой… обычной, совсем простой, на грани тривиального. Слезы катились по её лицу — Поль не сразу заметил. Но он отчетливо чувствовал, что ей очень и очень больно, но она все еще пытается казаться сильной. Именно казаться, а не быть — такая важная деталь, которую Поль осознал о Мирей. Она всегда скрывала свои заплаканные глаза с помощью волшебства косметики, но ссадины на душе замазать не удастся. Юноша понимал, что её терзает тоска по отцу, по Анри, и по своей малолетней сестре, с которой им не довелось познакомиться раньше. Ришар так боялся своего потомства, так сторонился любого проявления чувств, что невольно превратился в холодного, безвольного мужчину, о котором никто никогда и ничего не вспомнит. Ни одного следа он не оставил в человеческих душах, кроме уродливой кляксы на всем своем семействе. А Мирей тянулась к теплу, как мотылек летит на пламя свечи. Она обжигала свои крылья, подносила носик слишком близко к опасному источнику света, ослепляющему глаза. Ты не его продолжение, ты совсем другой человек. Хотелось сказать Полю, но он продолжал молчать, утирая слезы девушки. Не нужно плакать, думалось ему, но ведь этот совет сродни тому, чтобы сказать умирающему «не умирай»? Он встретился со своим ночным кошмаром, очередным явлением-призраком правды: Анри и Элиза разрушили четыре жизни. А, возможно, вскоре разрушат и еще одну, или несколько. Как неосторожно они владели даром жить, какими неловкими казались их первые неосознанные шаги в том, чтобы стать полноценной семьей. Они не могли ею стать, только изобразить картину, с давно уже выцветшими красками и пошарпанным краем. Мирей уснула в комнате Жаклин, на полу, рядом с кроватью. Почему ей захотелось лечь именно туда — Поль не понимал. Она готова была предпочесть холодный пол по близости с человеком, который может подарить тепло, уютной и пышной кровати с надутыми подушками. Здравый смысл, казалось, покинул её, но Поль все осознал — он бы и сам поступил так. Его новая компания переставала казаться странной, приобретая все новые и новые оттенки и очертания. Возможно, даже Клодин скрывает в себе нечто большее. За нежностью, о которой вздыхают тихо и молчаливо, возможно прячется большой потенциал, грандиозное будущее. А Ксавье и не такой безголовый, просто запутался в своих чувствах. Тома далеко не последний человек, который, как и Поль, еще покажет ему, что жизнь бывает другой. Нормальной.