На закате нашего солнца

Компания сидела на кухне. Ветер насмешливо трепал занавески, с озорством подбрасывал их, а затем лениво опускал вниз. На улице, кажется, пошел проливной дождь, потому что деревья с волнением закачали вершинами в предчувствии бури. Минутой спустя, дом Поля озарила вспышка молнии. Мрак на кухне стал тяготить: они все еще не разговаривали. Мирей ковыряла ногтем старую болячку в своем сердце, по началу осыпая младшего Блондо глупыми вопросами вроде «а чем по выходным занимается твоя сестренка?» и «где сейчас твоя мать?». Очевидно, ей было известно гораздо больше, чем та порция правды, которую она выдавала с остервенелой жадностью. Складывалось впечатление, что жизнь свела всех этих персонажей только для того, чтобы сидеть и забавляться над тем, как они взаимодействуют друг с другом. Или убивают. Слишком много в этом «кругу друзей» было недосказанного, полупрозрачно-подозрительного; если постараться, можно нащупать очертания этого «самого», но приблизиться к нему на достаточное расстояние было запрещено каким-то негласным правилом, которое каждому известно априори. Тома всеми силами пытался превратить пыль в блестки, но получалось из рук вон плохо. Мешали тому и взгляды Ксавье, который, словно обезумев, вцепился в него своими когтями. Его раздражало присутствие Поля рядом с собственностью, принадлежащей только ему одному. Поль про себя отметил, что Тома явно не в восторге от излишнего внимания к своей персоне. — Пожалуй, я пойду, — негромко сказал он и вышел к балкону, лицом навстречу дождевым каплям. Ксавье поднялся следом и Поль остался наедине с Мирей и Клодин. Мадемуазель Жиньяк вдруг посмотрела на Поля. Взгляд шоколадно-янтарных глаз омрачало глубокое замешательство: где же все-таки родители? Мирей искренне не понимала, почему тот, кого она так хорошо и долго знала, пренебрегает своей семьей. Неужели действительно так страшно взглянуть правде в глаза? — Я понял, кто ты, — обрезал Поль. Мирей похолодела, а затем излюбленным жестом встряхнула копной кудрявых волос. — Это ничего не меняет. Не меняет того, что мы оба неудачники, — ответила девушка и в мгновение ока предстала перед ничего не знающей Клодин Ранкур той самой дочерью Анри Ришара, который бросил её в младенчестве, как Анаис. О ней ходили самые настоящие легенды, сюжетам которых позавидовал бы и самый незаурядный писатель. Мирей была копией Анри, одновременно и своей сводной сестры. Смуглая кожа, высокий, почти баскетбольный рост и широкие плечи. Жиньяк красива, как дикая роза, жаждущая уколоть заплутавшего путника своими шипами. Сирена, по вине которой утопли невинные моряки и уничтожены грандиозные корабельные сооружения. Владычица ада Персефона, бросающая на своих подданных иступляющие взгляды. Она прожила не менее тяжелую жизнь, ведь Анри не заботился о ней ни минуты своей жизни. Мать Мирей в одиночестве тащила единственную дочь на свет, чтобы дать ей возможность выбиться в люди, получить хорошее образование, стать, наконец, полноценной, красивой женщиной, которая сумеет удержать в своих руках бразды правления над чем угодно. Именно такой она и должна быть. Но эксперимент с треском провалился. Мирей училась хорошо, но собой представляла ничто иное, как оскорбленную, обиженную девицу, которая променяет блестящую репутацию только на ящик с толстыми связками долларовых купюр. Жиньяк можно было купить за что угодно и своей выходкой в столовой она лишь показала, как сильно её это задевает. Никто не рискнет «продать» такую, как она, когда есть такие, как Николь. Ни одна душа не коснется её воспаленного, полубольного сознания, генерирующего идеи о порабощении человечества в лице школы. Глаза Мирей были полны ненависти, неприкрытой злобы. Её посмели вывести себя, а она ведь хорошая девочка. Прилежная, милая лицемерка, расковырявшая на стене туалета каждое нацарапанное ругательство, ведь все на свете непременно касалось её. Она делала это не для того, чтобы глупые школьники прекратили это писать, а для того, чтобы стереть навсегда из своей головы представление о том, что когда-нибудь и она встанет на место жертв собственных нападок. Вскоре она ушла, провожаемая взглядами Поля и Клодин. — Она не такая как кажется, — с внезапной серьезностью, даже капельку строгостью, сказала Клодин. — Я не хочу оправдывать человеческие поступки неправильным прошлым… иначе правильное прошлое должно непременно порождать правильные поступки… и это далеко не так. Чем больнее становится, тем больше вероятность, что мы… — Задумаемся, — закончил за неё Поль. Ранкур посмотрела на него полными печали глазами, умоляя простить Мирей Жиньяк, как когда-то это сделала она сама. Вера девушки обезоруживала, связывала руки и приклоняла к земле: так стыдно становилось от одной пагубной мысли в сторону Мирей, когда смотришь на Клодин! — Понимаешь, Мирей запуталась. Ей просто еще не встретился человек… который своим примером мог бы показать, как она неправа, — продолжили Клод и положила свои руки на стол ладонями вверх. — Я пытаюсь помочь ей и, кажется, у меня уже что-то получается… как ты думаешь? Она пришла сюда и погладила Анаис… — Что же мешало ей до этого? Гордость? — буркнул Поль и откинулся назад к жесткой спинке стула. И тут послышался какой-то громкий хлопок. Поль мигом выскочил из кухни, но не решился прервать тихий диалог Ксавье и Тома.

***

Ксавье обхватил губами фильтр сигареты и как следует затянулся. Его взгляд блуждал по улицам, проезжим машинам и мигающим позади них фарам, он удивился сигнализации, сработавшей у какого-то желтого автомобиля и водителю, который нервно бегал вокруг него, не понимая, что произошло с его дорогой игрушкой. — Детский сад, даже не знает, как врубить свою чертову тачку, — в привычной апатичной манере бросил Ксавье. Можно ли в действительности назвать апатией то, что человек слишком много времени уделяет ненужным деталям, и комментирует их все до единой. — Может, сигнализация сломалась. Сломалась, прямо как ты, — парировал Тома и тут же заполучил гневный взгляд своего оппонента. Старший Ранкур вдруг сократил дистанцию и взглянул на Тома более чем заинтересованно. У них обоих были голубые глаза, которые, казалось, трескались, как лед, под давлением друг друга. — Отпусти меня, — шепнул юноша, когда пальцы Ксавье сжали его запястье. Тома все понимал, более того, ощущал, как бьется влюбленное сердце, как больно становится Ксавье от каждого сокращения сердечной мышцы и сколько адреналина в такие моменты выбрасывается в кровь. Его взгляд сродни молитве: неприкаянный и чужой, набредший на ветхую пустошь, в которой надежда все еще теплится, а желание спастись недостаточно, чтобы брести дальше. Тома вдруг загляделся на бледную кожу Ксавье, переливающуюся голубым оттенком под светом луны, прорезавшейся среди завесы пушистых темных облаков. Небо в такие моменты выглядело всегда прозаично: хотелось сравниваться себя со светилом, ушедшим на мгновение в стенах дождя, разливающее своей свет по окраинам темного города, чтобы люди бродили по ним в поисках той самой потерянной части своего сердца, которую можно отыскать лишь однажды, пригнувшись от нечаянного озарения, среди непроглядной тьмы и пустоты — обители призраков наших воспоминаний. Время замедлилось и Ксавье не заметил, как поцеловал его, так робко и одновременно отчаянно, что ему показалось, что это не он сейчас стоит перед Тома и взирает на его худые плечи, золотистые локоны и пушистые ресницы. Кто этот человек? Подлинный Ксавье? Или это очередная копия того самого проклятого, что бредет по дороге мести к своей неопределенной цели-утешительнице? Тома ударил его. Ударил легко и не специально. Так просто получилось. Но Ксавье в этот момент настолько потерялся, что не смог вымолвить ни слова. — Нет… вернись, — шепнул Тома и потянулся руками к Ксавье. — Я просто… удивился! Это объяснение может и не прокатило бы с настоящим Ранкуром, но с влюбленной душой подобное провернуть не составит труда. Поддавшись снова, он поцеловал его уже настойчивее, но так и не почувствовал, что рухнула между ними какая-то незримая стена.