Первые из нас

— Ты чего задумал? — поинтересовался Фритц, наблюдая за тем, как я раздеваюсь. — Давай подождём до вечера: поедем домой, а там уж ты мне все-е покажешь. В его бархатистом голосе скользнуло такое неприкрытое желание, что я на секунду застыл. Черт, как же мне хотелось, чтобы все и правда было так просто! — Послушай. Помнишь, я хреново себя чувствовал последнее время и думал, что болен? — Помню. — Ну так вот… — я приготовился поднять край толстовки. — Когда Ханс привез меня сюда, меня обследовали и… в общем, вот. Улыбка сползла с лица Фритца, перекосилась и стала похожа на гримасу. Я снова опустил одежду и совсем тихо прибавил: — Знаю, что выглядит стремно и вообще в это невозможно поверить, но у меня там ребёнок. — Какой ещё ребенок? — Наш с т-тобой, — от волнения я слегка заикался. — Мы вроде как представители новой расы — альфа и омега, так вот я — омега, и я м-могу забеременеть от альфы, то есть от тебя… — Ты чего несёшь? — резко перебил меня Фритц. — Перемёрз, что ли? Что с животом на самом деле, Алиссен? Сейчас же позову врача. — Да нет же! — я упрямо топнул ногой. — Врачи скажут то же самое. Они в курсе! Они мне это и сообщили. — Значит это плохие врачи! — разозлился Фритц. — Больные на всю голову! Отвезу тебя к нормальным! Он отшатнулся от меня, как от сумасшедшего, и достал коммуникатор. Весь его вид выражал крайнюю степень недовольства. Фритц мне не поверил, и я не мог его осуждать: моя первая реакция на эту новость была почти такой же. Я подошёл и положил руку на его плечо. — Фритц, это правда. Там ребёнок. Я сам видел его на УЗИ и постоянно чувствую, как он пинается. А поначалу все отрицал точно так же, как и ты, и считал всех вокруг сумасшедшими. Ученые и врачи целыми днями меня изучали. Теперь я тоже могу все объяснить, и, поверь, объяснение это вполне логичное. Фритц снова уставился на мой живот и снова сделал шаг назад. Внутри меня что-то болезненно оборвалось, хотя, по правде говоря, иной реакции я не ожидал. — Ну, объясняй, — процедил он. — Хотя нет. Не сейчас. Я отвезу тебя домой! Где вещи? — В медблоке. Он развернулся на все сто восемьдесят и, пиная ботинками куски штукатурки, зашагал по коридору. Затем резко остановился, и я налетел ему на спину. — А где медблок-то? — Фритц уже почти кричал. И вообще выглядел каким-то бледным и, я бы даже сказал, испуганным. — Главное — вовремя спросить, — вздохнул я, обогнул его и зашагал впереди. Нас встретили Ханна, Элизабет, доктор Хофман и ещё пара врачей, которые проверяли состояние медицинского оборудования. — Алиссен, ты нашелся! — Ханна замахала мне рукой, затем, увидев Фритца, сконфуженно поджала губы. — Пришёл за вещами? — Ага. Мне же можно поехать домой? — Если ты хорошо себя чувствуешь, то даже нужно. Сейчас закончим — и тоже по домам. Нам всем необходим отдых. — А это наш таинственный альфа, я так понимаю? — к нам подошла Элизабет и многозначительно улыбнулась. — Господин Крюгер, рада знакомству. Я Элизабет Вонг. Фритц сухо кивнул. — Ханна, отпускаешь нашего омегу в свободное плавание? Это не слишком рискованно? — Я думаю, до завтра он справится, — подмигнула мне Ханна. — С родительским инстинктом у Алиссена все в порядке. А завтра уже мы созвонимся и обсудим план твоего дальнейшего наблюдения, договорились? — Хорошо, Ханна, спасибо, — я вымученно улыбнулся. — Так значит, это правда, — мрачно произнёс Фритц. — Насчёт ребёнка. — Невероятно, но факт, — ответила Элизабет. — Вы просто первые среди тысяч тех, кто родился на Винтерре. Очень специфичная мутация, но вполне объяснимая, учитывая особенности местной фауны. — Я родился не на Винтерре, — сощурился он. — А по пути на Землю. — Алиссен тоже родился на Земле. Зато вы явно были здесь зачаты. Этого достаточно. Когда будете готовы, мы, совместно с врачами, возьмем у вас образец генетического материала и проведём кое-какие исследования… Я за его спиной сделал страшные глаза, чтобы она не вываливала на беднягу Фритца все сразу. Она это заметила и замолчала, а я принялся быстро бросать вещи в рюкзак. Затем попрощался с сёстрами Вонг и другими врачами и, наконец, провожаемые любопытными взглядами, мы направились к выходу. Солнечный свет показался настолько ослепительным, что на глазах выступили слезы. Свежий воздух наполнил лёгкие, и я на секунду остановился, глубоко дыша и слушая, как капает с крыши тающий снег. Это была настоящая весна. Всю дорогу Фритц сердито молчал и так остервенело крутил руль, что я начал переживать за крепление. Я оставил его наедине с собственными мыслями и просто глядел в окно на просыпающийся от холодов Город. По правде говоря, я ожидал увидеть на улицах танки, сгоревшие машины и обломки зданий, но мои представления о революции были весьма старомодными. Сопротивление работало иначе. Я вспомнил бесконечные собрания, онлайн-конференции, тайную вербовку, информационные атаки и ещё миллион разных вещей, которыми занимались в Штабе активисты Сопротивления. Да, нынешние войны одной только силой не выиграть. Вместо танков на улицы высыпала снегоуборочная техника, а вместо обломков красовались огромные сугробы. Люди повыходили из домов и убежищ, осторожно приветствовали друг друга, постепенно расчищали от снега свои автомобили и подъездные дорожки. — Зайдёшь? — без особой надежды спросил я, когда Фритц вручил рюкзак на лестничной площадке. — Нет, — отрезал он. Затем, чуть смягчившись, добавил: — Мне правда пора, Алиссен. Я коротко кивнул и, повернувшись к нему спиной, открыл дверь. Квартира встретила меня едва уловимым ароматом маминых духов, который, похоже, никогда отсюда не выветрится. Я уронил рюкзак на пол и прислонился спиной к двери. Здесь все было ровно так, как и раньше. Словно не было ни государственного переворота, ни новостей о беременности, ни лютых морозов, которые едва не угробили кучу людей. Ни разлуки с Фритцем, когда думал, что потерял его навсегда, а затем вновь обрёл… И теперь вновь не знал, что будет с нами дальше. Звучало до тошноты сентиментально, но мне так хотелось, чтобы первые мгновения нашей встречи длились вечно! Насколько было бы проще поехать с ним в Центр, затем вместе — домой, соорудить что-нибудь съедобное и весь вечер просто наслаждаться обществом друг друга. Заново привыкать, учиться быть вместе, разговаривать и открываться друг другу! Я был уверен, что он тоже хотел этого. Но проще уже не будет никогда. Я стану родителем для маленького человека, которого мы оба нечаянно сотворили. Он не выбирал, рождаться ему или нет, но я могу выбрать, кем для него стать: просто средством для появления на свет, либо же тем, кем была для меня моя мать. И я выбрал второе. А Фритцу остаётся либо принять этот факт, либо нам с ним будет не по пути. Я любил Фритца Крюгера — но был готов к жизни без него. Мне пришлось ждать несколько часов, пока заработал водопровод. Видимо, коммунальная служба перекрывала его из-за неработающего метеокупола. Я апатично размышлял о том, какой переполох, наверное, творился сейчас в Центре. Смена власти — это вам не в магазин сходить. По телевидению крутили прямую трансляцию из здания Сената и какие-то бесконечные интервью с активистами Сопротивления и рядовыми гражданами. Я сделал звук на минимум, перекусил найденными на полке консервами и не придумал ничего лучше, как отправиться спать. Провалявшись часов семь, я проснулся и обнаружил, что наконец-то дали горячую воду, и с облегчением принял самый долгий в своей жизни душ. Тогда же я впервые отметил, насколько тяжёлыми стали многие вещи, которые я обычно делал, даже не задумываясь. Например, я не мог больше спать на животе, с трудом нагибался и еле застёгивал на себе штаны. Тошнота больше не мучила, как первые месяцы, но ей на смену пришла изжога, постоянная усталость и боли в пояснице. Так что обычные гигиенические процедуры стали заметно сложнее. Я даже немного подустал. А когда вышел, какое-то время стоял, задумчиво обозревал квартиру и пытался представить, какие изменения придётся внести в ее обстановку, чтобы здесь смог жить (или хотя бы поместиться) маленький ребёнок. Мои размышления прервал громкий стук в дверь. Я приковылял к двери, открыл замок и обнаружил стоящего у двери Фрица с большим бумажным пакетом. Он настороженно глядел на меня и задумчиво двигал нижней челюстью. Я молча посторонился, впуская его в квартиру. Фритц зашёл и в нерешительности застыл посреди прихожей. — Ты, наверное, голодный, — произнёс он, с опаской глядя на мой живот. Я машинально опустил ладонь и сжал пальцами края футболки. — Так точно, командир. Фритц протянул мне пакет, и мне в нос ударил головокружительный аромат жареной курицы и свежеиспечённого хлеба. Я даже прикрыл глаза от удовольствия. — Все магазины закрыты, так что это, считай, трофей. — Да? Скольких ты убил за этот ужин? — вкрадчиво осведомился я, неся пакет на кухню. — Издеваешься, — вздохнул Фритц. И затем прибавил: — День был сумасшедшим. И мне нужно было время, чтобы, ну… осознать все это. — И как успехи? Он неопределённо пожал плечами. Я разложил ещё горячее мясо по тарелкам, разломил багет пополам и включил чайник. — Ешь, пока не остыло, — я подвинул стул, приглашая Фритца к столу. Минут пять мы ели в абсолютной тишине, которую нарушало лишь наше жевание и хруст багетной корочки. А ещё стул Фритца предательски скрипел при каждом движении. Затем я налил нам чай, и наконец Фритц решился нарушить молчание. — Алиссен. — М? — Расскажешь мне? Как это у нас так получилось. Мне понравилось это «у нас». От него веяло теплотой и каким-то семейным уютом. Я тщательно прожевал кусок куриной ножки и пустился в объяснения. Я рассказал ему об исследовании моей мамы и о том, кто такие альфы и омеги, о том, что слышал от Элизабет и других учёных, и, в конце концов, о том, что практически все дети, родившиеся на Винтерре за последние пару лет, были такими же, как и мы. Фритц внимательно слушал и ковырял вилкой столешницу. Затем я на какое-то время прервался, чтобы перевести дух, и принялся пить остывший чай. — Значит наше нездоровое влечение друг к другу — это особенность альф и омег? Запахи, помутнение рассудка… — Фритц сосредоточенно потёр лоб. — Понимаю, звучит как бред. Но этот «бред» все объясняет. — То есть, — он сощурился, — будь на моем месте другой альфа, ты бы чувствовал то же самое? Я смущённо опустил взгляд. — Не думаю. Я встречал ещё одного альфу. Вернее, я уверен на девяносто девять процентов, что он альфа. И-и… мне хотелось просто от него сбежать. Хотя вот его явно ко мне тянуло. — Это кто ещё такой? — Не важно. Он до меня ещё не дорос, — я честно старался спрятать улыбку. Некоторое время мы молчали. Фритц скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. У него был уставший и потрёпанный вид. — Как ты отреагировал, когда узнал? — спросил он наконец. — Словил паническую атаку. — Ты испугался? — Ещё бы. Думаешь, я был рад тому, что оказался каким-то мутантом? Беременным мутантом. Я уж не говорю о том, что о детях в принципе никогда до этого не задумывался. — А теперь? Что ты думаешь об этом сейчас? — он пытливо уставился на меня. — После того, как у меня чуть не поехала крыша, — продолжил я тихо, — мне предложили отдать ребёнка в хорошую семью, когда тот родится. Но я решил сам быть ему семьей. Не могу объяснить это чувство, Фритц. Просто так будет правильнее. Он будет таким же как я или ты, и ему нужен будет тот, кто поймёт его и полюбит. Это было мое осознанное решение. И я пойму, если ты не готов на это. — Конечно не готов! — Фритц горько усмехнулся. — Будь я готов, уже давно завёл бы себе жену, дом и стабильную работу. Как минимум. Я поджал губы и тяжело вздохнул. — Но, раз уж так вышло, — он наклонился вперёд и коснулся моей руки, — давай будем готовиться вместе. — Т-ты уверен? Он сжал мое запястье. Я судорожно вдохнул. — Ну ладно тебе, — Фритц улыбнулся. — Алиссен! Я прикрыл глаза ладонями и замотал головой. — Да какого ж хрена! Не собирался я рыдать! — Гормоны? — ехидно предположил Крюгер. — Да! — выдохнул я, встал с места и подошёл к окну. Открыл форточку и впустил поток прохладного воздуха. — Точно, гребанные гормоны. Я упёрся ладонями в подоконник, а сзади меня обхватили сильные и тёплые руки. Колючий подбородок Фритца оцарапал мой затылок. — Все, успокойся, — пробурчал он. — Ну вот, не зря ты меня так пугал с самой первой встречи. Как чувствовал, что вляпаюсь по уши, если с тобой свяжусь. — Так ты поэтому вёл себя, как придурок? Фритц зарылся губами в мои волосы и сильнее обнял. — Когда мы впервые переспали, мне стало немного легче. По крайней мере, расхотелось убивать. Но принять свои ощущения… было сложно. — Рука его коснулась моего живота и сразу же отдернулась. — А теперь ещё и это. Так странно. — Я и сам ещё не привык, — я обернулся и оказался с ним лицом к лицу. А затем мы соприкоснулись губами — сначала мягко и даже нежно, осторожно вдыхая тот самый головокружительный аромат, который творил с нашими телами невообразимые вещи. Щетина Фритца оцарапала мне подбородок, а поцелуй постепенно углубился, стал томным и требовательным. Я отстегнул кобуру на плечевом ремне, затем расстегнул и приспустил его рубашку. В тусклом уличном свете, льющемся из окна, шрам на обнажённом плече Фритца казался багровым. Я осторожно погладил его пальцами, лизнул чуть солоноватую кожу и накрыл губами место, куда вошла пуля. Фритц судорожно выдохнул и стиснул руки на моих бёдрах. — Ты так хорошо пахнешь, — хрипло прошептал он, — а я грязный, как последняя свинья. — Можем совместить приятное с полезным, — улыбнулся я и потянул его в душ, где мы, наконец, избавились от одежды. Вода лилась по голому телу, согревала, а мы касались друг друга, словно впервые. Когда Фритц мягко развернул меня спиной к себе, по-хозяйски провёл пальцами между ягодниц и надавил, я задохнулся от нахлынувшего желания: слишком давно у меня этого не было. Я неуклюже прогнулся в пояснице, и после легкой подготовки он аккуратно вошёл и принялся плавно и упоительно двигаться. Я целиком растворился в этих ощущениях, таял, как кусок мыла в горячей воде, пока наконец не словил такой яркий оргазм, что на несколько долгих секунд оглох. Позже, когда Фритц уснул, я ещё долго лежал рядом и разглядывал каждый его мускул, каждую морщинку на лице и каждый шрам, и понимал: он здесь, со мной, он был моим и никуда больше не собирался уходить — к этому мне тоже ещё предстояло привыкать. Город неслабо всколыхнуло сенсационное заявление врачей и учёных о том, что произошло с практически всеми рождённым на Винтерре детьми. Конечно, люди давно начинали что-то подозревать, потому что во всех детских садах было очевидно численное преимущество мальчиков над девочками, но о том, что эти мальчики ещё и фактически принадлежали к новой расе, стало для многих родителей настоящим шоком. Особенно огорчались родители омег, ведь их сыновьям в будущем предстояло рожать детей, чтобы человечество могло продолжать свой род на новой планете. Однако, несмотря на все это, желающих вернуться на Землю и продолжать там «нормальную» жизнь оказались единицы. Никто не хотел снова ходить в масках, травиться загрязнённым воздухом и расхлебывать последствия глобальной экологической и энергетической катастрофы. Обрекать своих детей на болезни в проживающей свой закат цивилизации на умирающей планете, либо дать им долгую и полноценную жизнь на Винтерре в качестве нового, способного на размножение вида — выбор был очевиден. Разумеется, недовольные все равно находились. Были забастовки, митинги, марши и даже теракты Велось бесчисленное количество переговоров, собраний, судов и заседаний, где решались насущные задачи, разгребали проблемы со снабжением Города продовольствием и прочие последствия «холодного бунта». Именно так назвали период, когда Сенат отключил метеокупол, чтобы свалить все на «террористов» и истощить их ресурсы. К счастью, спустя какое-то время активисты Сопротивления исхитрились и раскрыли эту «гениальную» стратегию народу, и тогда тот окончательно ополчился против самого же Сената. Ведь именно поэтому был совершён набег на тюрьму, который и позволил Фритцу, Катрине и остальным сбежать и завершить восстание. Все это требовало постоянного присутствия и колоссальной работы активистов, глав профсоюзов и прочих неравнодушных граждан, а контроль над этим, естественно, взяли лидеры Сопротивления, в том числе и Фритц. Порой нам было нелегко. Он частенько приходил домой злым и заведённым, измотанным физически и морально, и мне было сложновато вытягивать его из этого состояния. Но мы старались. Фритц потихоньку привыкал оставлять негатив за порогом дома, а я, когда видел, что он снова на грани, встречал его, давал какое-то время «отдышаться», затем молча вёл его к дивану, укладывал его голову себе на колени, гладил и перебирал его волосы — и чувствовал, как он расслабляется и успокаивается. Однажды в один из таких вечеров он повернул голову к моему животу и впервые коснулся его по-настоящему: приподнял край моей футболки и осторожно прислонил ладонь к туго натянутой коже, под которой уже несколько минут активно кувыркался ребёнок, поочерёдно оттопыривая то руку, то ногу. — Тебе не больно? — тихо спросил Фритц. — Нет, но от этих его трюков иногда прям дыхание перехватывает. — Фантастика, — он погладил живот и легонько ткнул пальцем по выпирающему бугорку. — Эй, привет! Я громко фыркнул. Фритц укоризненно покосился на меня и насупился. — Прости, не хотел испортить вам беседу. Просто я никогда еще не видел тебя таким… — я пытался подобрать подходящее слово, но ничего лучше, чем «милым», в голову не лезло. — Если хочешь и дальше меня таким видеть, то не вздумай больше ржать. — Ладно-ладно. Я помолчал и затем, не сдержавшись, прибавил: — А в сексе ты теперь всегда будешь таким нежным, или только пока во мне ребёнок? Фритц гоготнул. — А как тебе больше нравится? Я сгрёб пальцами короткие жесткие волосы на его затылке и с силой притянул к себе. Это был самый долгий и развязный поцелуй, на который я был способен. — Ладно, я тебя понял, маленький испорченный омега, — ухмыльнулся он, когда мы оба отдышались. — Думаешь, мне так легко сдерживаться? Вот родишь, и я задам тебе по полной. А пока дай мне спокойно пообщаться с сыном. Он вновь опустился к моему животу и снова принялся трогать, водить по нему пальцами и что-то тихонько ворковать себе под нос. Я откинулся на спинку, с улыбкой наблюдал за этим нелепым диалогом и наслаждался ощущением счастливой безмятежности — чувством, которое я когда-то даже и не надеялся испытать рядом с этим человеком. — Ты ходишь, как пингвин, — заявил Фритц, распаковывая принесённый мною сэндвич. Я бросил на него свирепый взгляд, упёрся рукой в поясницу и поглядел вниз, в смотровое окно зала суда, где двенадцать бывших сенаторов сидели и ждали заседание суда, который должен был возобновиться после короткого перерыва. За спиной каждого находился экран с его именем, под которыми были перечислены наиболее значимые законы и приказы, за которые их, собственно, и судили. У кого-то их было больше, у кого-то меньше. — Берта Стеверса я посажу лет на десять, — произнёс с набитым ртом Фритц. — Этот мудак владел шахтами, и именно из-за него среди шахтеров было так много несчастных случаев. А Рита Блатт отвечала за антиреволюционную пропаганду. От души нассал бы ей в уши! — Фритц! — я пихнул его в бок. — Председателю временного правительства так выражаться не положено. Вдруг рядом кто-то из СМИ? — Как они меня затрахали! Такое ощущение, что я постоянно под прицелом. — Так и есть: ты под прицелом камер. За три года Сенатского режима они отвыкли от свободы слова, и теперь сорвались с цепи. Так что, если хочешь заработать голоса избирателей, придётся быть помягче. Фритц злился, но не мог со мной не согласиться. Он являлся одним из самых популярных людей в Городе не только потому, что был ярким лидером победившего Сопротивления, но и потому, что генетический тест подтвердил, что он — самый взрослый «альфа» из всех выявленных. Порой я не узнавал в этом грациозном мужчине в дорогом костюме лихого, диковатого офицера полиции, от которого у меня во всех смыслах подкашивались ноги. У него прибавилось седых волос на висках, умных слов в лексиконе и некоторого шарма в повадках, однако дома, наедине со мной, он снова становился Фритцем Крюгером. Моим Фритцем, который матерился, не понимал шуток, сверкал глазами и неожиданно ласково целовал мою шею среди ночи. А вот меня от внимания СМИ берегли. Врачами было принято решение дать мне спокойно доходить свой срок, а потом уже позволить репортерам сделать крупный репортаж обо мне и том, как все проходило. Мы обменяли наши квартиры на небольшой домик недалеко от центрального парка и клиники, где работала Ханна Вонг с ее бандой врачей. Таким образом мы достигли компромисса: я жил в шаговой доступности от больницы и каждую неделю незаметно от посторонних глаз бегал на контрольные осмотры, зато жил дома, а не в палате. Беременность протекала «нормально» — если это слово вообще применимо в моём случае, и поэтому необходимости в госпитализации никто не видел. Операцию назначили на срок в тридцать восемь недель, так что мне дали добро спокойно пожить дома и подготовиться к рождению ребёнка. — А этот? Беккер? — взгляд мой упал на знакомое лицо на скамье обвиняемых. «Томас Беккер» — гласила таблица на экране. Бывший сенатор, знакомый моей матери, отец Дэнни и человек, любезно принявший меня в своём доме в мой первый день на Винтерре. Я взволнованно всмотрелся в его черты. Он был бледен, но сидел прямо и спокойно взирал на происходящее. Где-то в зале наверняка сидели его жена и сын и переживали за его судьбу. — Что он натворил? — Да хер его знает, — бросил Фритц, глотнул кофе из стакана и нервно взглянул на часы. — Вроде ничего такого за ним не было, кроме потакания этому конченому режиму. Я бы их всех засадил за одобрение той дичи, которую они творили с Городом. — Не стоит, наверное, сажать всех, — сказал я севшим голосом. — Кого-то можно и пощадить — тем более, если не особо-то и виновен. Тебе будет плюс к рейтингу… — Что? — Фритц недоверчиво уставился на меня. — Алиссен, эти люди чуть не угробили взрывом тебя и ещё несколько сотен человек, а потом оставили медленно замерзать в дырявом здании в минус шестьдесят. Чего ради я должен с ними церемониться? Назови мне хоть одну причину, помимо заботы о моем рейтинге! Я прижался лбом к прохладному стеклу и уставился на господина Беккера. «Томас Б». — Понимаю, что для Сопротивления это не причина, но… Похоже, Томас Беккер — мой отец. — Что?! — Я читал мамину переписку. Все сходится. Они друг друга знали, его жена недолюбливала мою маму и странно на меня косилась, пока я был в гостях; имя в диалоге — такое же, и у него есть ещё один сын. Фритц потрясенно переводил взгляд с него на меня и обратно. — Вот черт! — он снова взглянул на часы. — Охренеть! Ну ладно, это будет несложно проверить. Алиссен, спасибо за перекус, мне пора обратно на заседание. Это надолго, так что давай-ка лучше домой. — Я буду смотреть трансляцию, — шёпотом пообещал я, неловко обнимая его за шею. Огромный живот мешал уже даже этому. — Не угрожай мне тут, — промурчал в ответ Фритц, коротко сжал мою ладонь в своей и затем направился обратно к лестнице, ведущей в зал суда. Мне безумно льстило, что он прислушивался к моему мнению, даже когда делал вид, что не согласен. И это решение — проявить лояльность к тем Сенаторам, которые не отличились чем-то криминальным — лишь сыграло председателю временного правительства на руку. Те, кто ещё со времен службы в полиции сомневался в адекватности Фридриха Крюгера, наконец признали его как справедливого лидера. А то, что именно он предложил перераспределить мощности метеокупола таким образом, чтобы ликвидировать тропики в одном отдельно взятом районе, за счёт чего средняя температура в Городе выросла до восемнадцати градусов по Цельсию, окончательно укрепило его позицию в глазах горожан. И вот накануне того дня, когда Фритц должен был встречаться с избирателями, толкать речь и побороться с другими кандидатами в прямом эфире за новую должность — исполняющего обязанности Президента республики Винтерра — наш ребёнок вдруг решил, что самое время появиться на свет. Полночи Фритц сочинял свою речь, а я в позе тюленя валялся рядом и время от времени исправлял ошибки в его уже двадцатый раз пересохраненном файле. Безукоризненно выглаженный чёрный костюм смиренно ждал утра, когда его обладатель должен был отправиться в Центр и начать подготовку к едва ли не самому важному для кандидата в Президенты дню. Лежать мне было почему-то неудобно, я все никак не мог найти комфортное положение. Болела спина и немного тянуло то ли поясницу, то ли низ живота. На часах уже было три часа ночи, когда нас, наконец, сморило — а рано утром я проснулся от странных, ни на что не похожих ощущений. Живот снова потягивало, а настроение у меня почему-то было на редкость отвратительным. Я злился на свой организм, который не дал мне поспать подольше, на Фритца с его долбанной речью и на будильник, который зазвенел, едва мне снова удалось уснуть. Фритц вызвал машину и в десятый раз спросил меня, точно ли я хочу поехать с ним в Центр и торчать там, пока он выступает. Но мне уже так надоело сидеть дома и бездельничать, что я был рад возможности проветриться, даже рискуя стать предметом всеобщего обсуждения. Ближайшие помощники Фритца уже были осведомлены, кто я такой и о моем положении, так что в этом плане можно было особо не переживать. По телевизору постоянно крутили передачи с исследованиями и научными разборами того, что происходило с сыновьями Винтерры, да и мне рано или поздно пришлось бы засветиться, как партнёру будущего Президента, так что я уже смирился и потихоньку готовился к публичной жизни. Пока мы собирались, тянущие ощущения в животе вновь вернулись. Едва я успевал их осознать, они прекращались, и я отгонял от себя мысли о том, чтобы позвонить Ханне и спросить, что это может быть. После пятого или шестого раза, когда они вновь утихли, а затем вернулись с новой силой, я уже стал напрягаться. В своём кабинете, когда стилисты готовили Фритца к пресс-конференции, он заметил мое переменившееся выражение лица и поинтересовался, что случилось. Я сидел на столе, болтал ногами и мрачно наблюдал, как девушка-визажист порхала вокруг него и припудривала шрамы на лице. Мне не нравилось, когда ему маскировали шрамы: они были частью его, и мне хотелось, чтобы все тоже видели, через что он прошёл, чтобы оказаться на таком высоком посту. — Алиссен! Ты меня слышишь? Что с тобой сегодня? — Живот как-то странно тянет. Периодически. — Болит? И давно это у тебя? — нахмурился Фритц. — С ночи, видимо. Спалось тоже как-то не очень. Визажистка обернулась и внимательно поглядела на меня. — Похоже на начало схваток, — заявила она и продолжила невозмутимо работать. Фритц напрягся, и лицо его приняло каменное выражение. Я тоже нахмурился. В этот момент внизу стало ощутимо больно. Я сосредоточенно поджал губы, пытаясь вспомнить все, что слышал от врачей о том, как это вообще происходит. — Операция через полторы недели, — сказал Фритц. — Ещё рано. Это невозможно. — Наверное просто тренировочные схватки. У меня так с обоими сыновьями было, — авторитетно произнесла стилистка. — Все, господин Крюгер, я закончила. Через пару часов пройдёмся ещё раз матирующимм салфетками. — Спасибо, Кристина. Фритц закрыл за девушкой дверь, а когда обернулся, то обнаружил меня, вцепившегося в спинку стула. — Да твою ж мать, Алиссен, ты меня пугаешь! Позвонить доктору Вонг? — Н-не, вроде отпустило, — выдохнул я и выпрямился. Фритц чуть расслабился и издал нервный смешок. — Вот и хорошо. Не вздумай сейчас рожать! — Перестань говорить так, будто это зависит от меня, — раздраженно буркнул я. — Ну ты уж постарайся. Только не сегодня, ладно? Сегодня охренеть какой важный день. — А когда? — я мрачно сверлил его взглядом. — Когда в твоём гребаном расписании стоят роды? Фритц непонимающе уставился на меня и почесал репу. — Через полторы недели, как и было назначено врачами. Разве не так? Я сплюнул и неуклюже опустился на диван. — Вали уже на свою конференцию! — Да какого хрена, Алиссен? — разозлился он. — Если тебе плохо, так и скажи! А если нет, я пойду! — Мне хорошо. Можешь идти спокойно! Когда он с силой захлопнул за собой дверь, боль вновь вернулась — и, кажется, усилилась. Я взял в руки телефон и поглядел на него, так и не решившись набрать номер Ханны. По правде говоря, мне было просто страшно: вдруг это и правда роды? Тогда пути назад уже не будет, я уеду в больницу, и жизнь уже не будет прежней. Глупо было оттягивать этот момент, но особым умом я в тот день не отличался в принципе. Когда меня отпустило, я вышел из кабинета и заковылял к большому атриуму, откуда можно было незаметно наблюдать за ходом конференции и следовавшими за ней дебатам. Испытывая лёгкие угрызения совести, я глядел, как далеко внизу Фритц сосредоточенно копошится в своём планшете и, вероятно, перечитывает заготовленную речь. — Алиссен? — откуда-то сбоку я услышал знакомый голос. — Дэнни! — я не поверил своим глазам и машинально отступил за парапет. — Охренеть, вот это да! Он улыбнулся и смущённо кивнул на мой живот. — Не прячься, я уже все про тебя знаю. Одет Дэниел Беккер был так, словно сам собирался участвовать в конференции, а в руках у него была папка с кучей бумаг и смартфон. Он заметно повзрослел и возмужал за те месяцы, что мы не виделись. Я немного помялся и шагнул ему навстречу. — И про то, что мы с тобой родственники, тоже знаешь? — негромко спросил я. — Да, — он улыбнулся ещё шире. — Отец рассказал, после того, как сдал тест. С ума сойти, да? — Это точно! Мы неловко обнялись и похлопали друг друга по плечам. — Пришёл поддержать своего парня? — спросил Дэнни, кивнув в сторону атриума. Он то и дело с любопытством поглядывал на мой живот. — «Парня». — сморщился я. — Такое дебильное определение. Он для меня нечто большее, чем просто парень… Только вот поддержка из меня вышла так себе. А ты какими судьбами здесь? — Да… — он понимающе кивнул. — Меня вот господин Крюгер сюда и послал, чтобы проверить, как у тебя дела. Он разрешил мне стажироваться под своим началом... Отец очень ему благодарен. — Как он? — Ну, вполне неплохо, учитывая, что большую часть наших счетов заморозили. Зато мы можем работать, и у нас остался дом. Правда, в бассейне теперь холодновато. Так что улыбаемся и пашем. — Ты молодец, Дэн. Если Фритц нанял тебя несмотря на то, что ты сын бывшего Сенатора, значит в тебе что-то есть. — Да, — Дэнни покраснел, — надеюсь, что он это сделал не из-за того, что я твой брат... Я вдруг ойкнул и согнулся пополам. — Ты чего? — испуганно спросил он. — Ч-черт! — прошипел я. — Из меня что-то льётся! А-а! В машине скорой помощи, которую прислала за мной Ханна, я шипел и матерился, потому что теперь болело раз в двадцать сильнее и намного дольше и чаще, чем раньше. Бледный как простыня Дэниел сидел рядом и испуганно таращился на меня и мой торчащий живот с подключённым к нему аппаратом КТГ. — Расскажи мне что-нибудь! — заорал я во время очередного приступа схваток (в том, что это были именно они, я уже не сомневался). — Мой брат рожает! Вот это чума! — Твою мать, какой интересный рассказ!!! — Алиссен, я должен позвонить господину Крюгеру… — Не вздумай его отвлекать! Что я, не справлюсь без него? О-ох… — Ну ты это, дыши там, все дела… Как в кино. Меня уже везли в операционную, когда между приступами схваток краем глаза я заметил, что Дэнни украдкой бормочет что-то в телефон. — Я же просил не звонить Фритцу, Дэн, — простонал я. — Прости, я же не могу облажаться в свой первый день на работе и не сообщить такую важную новость! — виновато пробасил он. — Ох, черт… Ладно… Уф… Ты же мой младший брат, и бесить меня — твоя работа, да? Мы нервно рассмеялись, затем я вцепился в его руку и уже перед самой операционной выдохнул: — Спасибо, что поехал со мной! — Алиссен, держись, все будет хорошо! Я очень рад, что ты мой брат! На этой трогательной ноте меня завезли в операционную и уложили на стол. Боль была уже просто невыносимая, я кричал и метался, пока напряжённо-сосредоточенная Ханна и ее команда носились вокруг и подготавливали меня к операции. — Ничего, ничего, Алиссен, так бывает, — сказала она и коснулась моего лба прохладной рукой в перчатке. — будет не плановое, а экстренное кесарево сечение. Сейчас мы вытащим твоего малыша, и ты… Дальше я уже не расслышал. Вокруг все поплыло, дышать стало тяжело и в глазах начало темнеть. За окном операционной, выходящим в коридор, висел телевизор, в котором шла трансляция конференции. Я старался сосредоточить взгляд на нем в поисках лица Фритца, мне жизненно необходимо было увидеть его сейчас — но его так и не показали. «Фритц… я ошибся, когда сказал, что справлюсь без тебя». Врачи что-то кричали про скачок давления, нитевидный пульс и реанимационный набор, но я уже ничего не чувствовал: чёрная пелена поглотила меня окончательно. Сознание вернулось резко, как после дурного сна. Первое, что я ощутил — это накатывающая волнами боль. Она разливалась по мне, как струи кипятка, я чувствовал ее каждой клеточкой своего тела. Я попытался вздохнуть глубже и начал судорожно хватать воздух ртом: боль усиливалась, а вместе с ней — чувство тревоги и ужасного, необъяснимого страха. Мои руки были опутаны трубками и проводами, и в тусклом свете реанимационной палаты мне показалось, что я прикован к постели наручниками. Затем нахлынули воспоминания. Боль, схватки, рука Дэнни, экран с трансляцией… операционный стол, ослепляющий свет и давящая, зловещая тьма, затягивающая меня в свой водоворот. Я дёрнулся и невольно застонал от боли. Запищал какой-то датчик, и в углу палаты кто-то зашевелился. Это был Фритц. Он дремал в больничном кресле, широко развалив ноги, рубашка его была помята, галстук съехал к уху, а скомканный пиджак лежал под головой, выполняя роль подушки. От звука моего голоса он пошевелил плечом, почесал подбородок и затем открыл глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а затем он резко сорвался с кресла и оказался у моей постели. — Алиссен! — негромко позвал он и дотронулся до моей руки. Я что-то хрипло прошелестел в ответ. Он сунул мне под нос стакан воды с трубкой, и я попытался сделать глоток. Это оказалось сложной задачей: меня затошнило, и всю воду я выплюнул Фритцу в ладонь. — Больно, — только и смог выдавить я. Он, бледный от напряжения, нажал какую-то кнопку, после чего прибежала медсестра, бегло меня осмотрела и подключила к катетеру какой-то препарат. Через несколько минут стало немного легче, и все это время он сидел рядом и прижимал мои пальцы к своим губам. — Что с ребёнком? — наконец произнес я. Фритц вздохнул, уголки его губ дрогнули в улыбке. — Все с ним хорошо, нормальный здоровый карапуз. Два восемьсот, рост сорок семь! Он в отделении новорождённых. Я уже держал его на руках, — последнее он произнёс с неприкрытой гордостью. Я постарался улыбнуться в ответ. Тревога постепенно отступала вместе с болью. — Я тоже хочу. — Обязательно, — промурлыкал он, придвинувшись ближе. — Как только разрешат врачи, я принесу его и покажу тебе. Руку мою он так и не отпускал, словно боялся, что я куда-то исчезну. Я почувствовал, как к горлу подкатили рыдания и засопел, изо всех сил сдерживая их. Когда уже пройдет эта моя обострённая сентиментальность? Без живота было странно, я казался себе непривычно плоским. А рука так вообще была отвратительно белой и тощей в сравнении с его ладонями. Фритц снова дал мне воды, и я смог сделать пару глотков. — Спасибо... Как прошли твои дебаты? Фритц помрачнел. — Какие уж там дебаты. Я даже речь не окончил — мне передали в наушник, что тебя увезли в больницу, и я позабыл все, что мы там с тобой насочиняли. Посветил лицом с трибуны, как придурок, брякнул, что мой омега рожает и дёрнул прямо сюда. В операционную меня не пустили: сказали, что возникли непредвиденные осложнения и ты в отключке. Почему, черт возьми, ты не позвонил мне с самого начала? Я отвёл взгляд. Но Фритца это не устроило, и он аккуратно, но настойчиво взял меня за подбородок и повернул к себе. — Почему, Алиссен? — Прости, Фритц! Я сам до конца не верил, что это происходит, а потом… Я знал, как важен для тебя этот день, и не хотел, чтобы что-то помешало. Злился черти на что, ещё и наорал на тебя утром… — Я тоже вёл себя, как идиот. Не был готов к тому, что все может случиться вот так внезапно. Но я должен был быть рядом с тобой! Я знаю, что полностью облажался с самого начала. Я не был готов, боялся, не хотел ввязываться в отношения, да и вообще… Я бы сейчас от души врезал себе за те месяцы, когда был тебе так нужен, но отворачивался. — Фритц пытливо глядел на меня, и казалось, что глаза его горят от переполнявших его эмоций. — Я восхищаюсь тобой и тем, как ты все это выдержал. Как принял меня таким, какой я есть, как поддерживал меня, даже когда я делал тебе больно. Слышишь? Я больше никогда не сделаю тебе больно! Только ты... ты и он, - он взволнованно ткнул пальцем куда-то в стену, — вот, что действительно важно для меня. Запомни это раз и навсегда! Тут уж я не выдержал: судорожно сглотнул, и губы мои задрожали. Трясущимися руками я притянул его к себе за воротник рубашки, и мы обнялись. «Я знаю, я чувствую это. И чувствовал даже тогда, в убежище, когда благодаря тебе меня спасли из тюрьмы. И дело не в том, кто мы — альфы, омеги… не важно! Я люблю тебя», — шептал я, чувствуя, как собственные слёзы заливаются мне прямо в уши. «И я тебя», — глухо бормотал он в ответ. И не было на свете никого счастливее нас в тот день. *** Я дописал последнюю строчку своей истории и призадумался. Нет, пожалуй, кое в чем я наврал: за те семь лет, которые прошли с тех пор, счастливых моментов у нас было ещё столько, что, казалось, больше уже некуда. Например, позже, когда я наконец смог кое-как сесть и акушерка прикатила кювез с маленьким свёртком, который Фритц аккуратно взял на руки и поднёс ко мне — счастье захватило нас полностью. Оно глядело на нас своими темно-серыми, почти чёрными глазами, тихонько сопело и шевелило крошечными пальцами, когда я осторожно погладил его по бархатистой щеке. А потом накрыло ещё сильнее, когда после полутора недель в больнице мы наконец-то оказались дома, где были только втроём и где не было ни врачей, ни репортеров, ни уколов… И когда лицо маленького Матиаса, названного так в честь отца Фритца, озарилось первой улыбкой, так напомнившей мне мамину; и когда, вернувшись из Бюро, где мы с Фритцем Крюгером официально скрепили наш брак — первый в истории Винтерры союз альфы и омеги, обнаружили, что Матиас в присутствии своего обожаемого дяди Дэнни научился делать первые шаги… И таких моментов — как счастливых, так и сложных (а куда же без них?) — в нашей семье было и будет ещё очень и очень много. Фритц всё-таки стал Президентом, и даже запоротые дебаты этому не помешали. Наш сын рос, развивался, обзаводился друзьями — я пообещал себе, что как следует подготовлю его ко всем сюрпризам, которые могут ожидать молодого омегу в будущем. А Фритц на своём посту сделает все возможное, чтобы Матиас, его сверстники и их потомки жили мирно и счастливо. Чтобы он мог без опаски смотреть в будущее, был готов к тому, что однажды, как и мы, познает радость сумасшедшей любви и сотворения жизни. А может быть, и не познаёт — я приму любой его выбор. Но, во всяком случае, к этому выбору он точно будет готов. Ведь эта удивительная планета отныне принадлежала ему — и другим таким же, как и он. Таким, как я и Фритц.