Первые из нас

Элизабет пришла в необычайное возбуждение, когда изучила видеозаписи и осознала, чем хотела поделиться с ней начальница. Впрочем, у нее самой были кое-какие мысли по этому поводу, а мамина теория подтвердила, что Элизабет двигалась в нужном направлении. «Жаль, что я не могу рассказать об этом Карлу», — с сожалением говорила она. За месяц до этого ее долговязый приятель попал в депортационный лагерь, и она понятия не имела о его дальнейшей судьбе. Когда в курс дела ввели ещё нескольких врачей, меня позвали на очередное собрание, где вновь пришлось ответить на целую кучу вопросов. И первый был, конечно же, о предполагаемом альфа-отце ребёнка. Имя Фритца я им назвать так и не решился. Мне казалось нечестным, если о его новом статусе кто-то узнает раньше него самого. Может, это было глупо, учитывая, что он сидел в тюрьме, но мне почему-то казалось, что так будет правильнее. А ещё было гораздо проще сообщать подробности, которых от меня с нетерпением ждали. Я описал то, как сильно нас с ним тянуло друг к другу и как я терял разум от одного только его запаха, а также то, что во время секса мы обходились одной лишь природной смазкой, которой, по идее, у меня не должно было быть. Элизабет связала это с тем, что в определенные дни организм омеги становится наиболее восприимчив к появлению рядом альфы и вовсю нацелен на продолжение рода. По мере того, как я все это рассказывал, до меня постепенно доходило, что все, произошедшее со мной, имело вполне разумное объяснение. Мое телосложение, подростковые увлечения, эмоциональные всплески, стремление казаться тем, кем я по сути не являюсь, выкрутасы организма — все вдруг предстало в новом свете. Теперь я омега, а не просто урод. А все мои собратья только-только начали появляться на свет. Врачи обследовали малышей, которые жили со своими семьями в убежище, и определи, что у некоторых из них, как и у меня, имелся двойной набор органов репродуктивной системы. Внешне эти мальчики практически ничем не отличались от своих сверстников: разве что были немного меньше и на мой взгляд чуточку симпатичнее, чем потенциальные альфы или их зачатые на Земле собратья (Элизабет почему-то окрестила их бетами). Таким образом, из всех местных мальчиков до трёх лет, двадцать процентов оказались омегами, а остальные — альфами либо бетами. Альфы были крупнее и развивались чуть быстрее, чем их сверстники. Провести генетический анализ и определить, в чем состояло их различие, в условиях убежища оказалось невозможным, потому что эвакуированное из ближайших больниц оборудование годилось разве что для общих анализов. Конечно же, это внезапное обследование переполошило родителей, однако доктора смогли уверить их, что с детьми все в порядке. Для дальнейших объяснений решили привлечь психологов — но, к сожалению, пока ситуация в Городе не стабилизируется, о сенсационной огласке не могло быть и речи. — Мыши! — воскликнула после одного из совещаний Элизабет, всплеснув руками. — Это ж надо: провезти мышей на Винтерру в обход всех ограничений на ввоз земных видов. Вот уж действительно пытливый ум. — Учитывая причину запрета, это было довольно рискованно, — заметил кто-то из докторов. — Особенно после того случая, когда с корабля в Город проникли муравьи. — Ага, — покивала она. — Вот только теперь ясно, что млекопитающие не смогут расплодиться здесь так же, как кролики в Австралии. Детёнышей нужно чем-то кормить: а эту способность организм омега-самцов ещё не выработал. Тут они все дружно повернули головы в мою сторону. — Что? — не понял я. Воцарившаяся в кабинете тишина застала меня врасплох, когда я был занят оцениванием в зеркале своего заметно подросшего пуза. — Уверен, что и в нашем случае о естественном вскармливании можно забыть, — вздохнул доктор. — Так что к механизму видообразования Винтерры у меня есть парочка вопросов. — Разумеется, планете все равно, какие виды на ней мутируют! Ее миссия — восстановить популяцию живых существ по какому-то одной ей понятному закону, так что под раздачу попадают абсолютно все. Тут мы уже имеем дело с естественным отбором. И пару веков назад мы бы его точно не прошли: но, к счастью, человечество эволюционировало до такой степени, что научилось делать молочные смеси. А учитывая, какая за последние пару лет в Городе бешеная рождаемость, — вздохнула Элизабет, — то, похоже, на Винтерре скоро придётся строить завод по их производству! После ужина я поплёлся в свою комнату, но в пустом коридоре меня вдруг кто-то окликнул. — А? — я обернулся и разглядел своего преследователя. Парень спешил, и я остановился, чтобы подождать его. — Что такое, Нико? — Я... это… — Отдышись, — ухмыльнулся я. — У нас там экран заработал, — запыхавшись, начал он. — В актовом зале. Почти как в настоящем кинотеатре. Сейчас будут что-то показывать… Пойдёшь со мной? — В кино? — Ну… да, — его щеки порозовели. Кино — это хорошо. По этому делу я скучал. Но Нико стоял слишком близко, так что я ощущал исходящий от его тела жар, и мне пришлось сделать шаг назад. Мы уже беседовали за обедом и ужином, так что на сегодня мой лимит социальных взаимодействий был исчерпан. — Соглашайся, — произнёс он низким хрипловатым голосом и вновь сделал шаг навстречу. Я вдруг почувствовал его руку на своей пояснице. Меня словно током ударило. — Ты чего? — изумлённо отшатнулся я. — Алиссен! — он сделал еще пару шагов и оттеснил меня к окну, так что я уперся задом в холодный подоконник. — Не знаю, что со мной… Но я не могу перестать о тебе думать! Я настолько выгнулся назад, что мой выпирающий под толстовкой живот не заметить было уже невозможно. Ещё несколько сантиметров, и парень точно бы в него упёрся. Но Нико, казалось, ничего не замечал. Он нависал надо мной, громко дышал и что-то пылко шептал. — Нико, брось, мы же едва знакомы! — несмотря на грубое вторжение в личное пространство, я все же попытался срулить дипломатично. — Ты, наверное, что-то не так понял, это бывает… — И что с того, что едва знакомы? Я уже месяц за тобой наблюдаю. Черт, со мной ещё никогда такого не было! Твой запах, твоё лицо… ты мне даже снишься! — выпалил Нико и протянул руку, намереваясь коснуться моей щеки, но я перехватил его запястье. — Остынь, чувак, ладно? — я упёрся кулаком ему в грудь и с усилием отодвинул от себя. Его раскрасневшееся лицо с крупными, совсем ещё юношескими чертами выглядело совершенно несчастным. Он глядел куда-то себе под ноги и кусал губы, подбородок дрожал. — Нико, сколько тебе лет? — Восемнадцать, — буркнул он с вызовом. — Да ну, — я недоверчиво выгнул бровь. — В общем, советую тебе обратить внимание на кого-то помладше. Поверь, я совсем не тот, кто тебе нужен. И мне уже давно не восемнадцать. — Это не главное, — в его голосе скользнула обида. — Важно то, что внутри. Я не придумал, что на это сказать, лишь отодвинулся ещё на пару сантиметров к окну. — У тебя, наверное, уже кто-то есть, — негромко прибавил он. — Ну… да, — я слегка запнулся, и рука машинально легла на живот. Как бы то ни было, внутри меня кто-то точно был. — Ты специально так сказал, — засопел Нико. — Ладно, неважно. Я все понял. Он вдруг весь как-то обмяк, ссутулив плечи, и сделал несколько шагов назад. А затем, не поднимая головы, он направился прочь. Я открыл было рот, чтобы крикнуть вдогонку что-то ободряющее, ведь мне было искренне жаль парнишку, но почему-то так и не смог ничего из себя выдавить. Вместо этого я остался стоять в пустом коридоре у заколоченного досками окна. Мои размышления на тему, где я так облажался в общении с Нико, что дал ему повод, прервал ещё один незваный гость. Это был Ханс Фогель, тот самый, кто привёз меня в убежище из тюрьмы. — Ты не видел моего брата? — спросил он, озабоченно оглядываясь. — Кого? Ханс почесал затылок, поглядел на меня и нахмурился. — Нико. Мой младший брат. Ты не знал? — А-а… — Я думал, вы дружите. Так ты не видел? Теперь мне стало окончательно неловко. — Он упоминал, что живет здесь с мамой и братом, — я попытался было реабилитироваться в его глазах. — Но то, что вы братья, он не говорил. И это… он только что ушёл. Куда — не знаю. Собирался в актовый зал. — Ага, ну хоть что-то. Спасибо. Слушай, Алиссен, — он подошёл чуть ближе и строго поглядел на меня. — Ты парень неплохой, но вот с Нико… Давай без глупостей, ладно? Он ещё ребёнок, хоть и здоров не по годам. Я поднял вверх руки и замотал головой. — Что ты, я даже и думать об этом не собирался! «А вот «ребёнок» явно собирался» — прибавил я мысленно. — Ну вот и договорились, — он удовлетворенно кивнул и зашагал прочь. — Ханс! А сколько ему лет-то? — Пятнадцать, — бросил он, не оборачиваясь. Я медленно выдохнул и упёрся руками в стену. Развит не по годам, излучает какую-то бешеную энергию и испытывает необъяснимую тягу ко мне… к омеге. Возможно ли, что Нико Фогель — такой же альфа, как и Фритц? Едва я об этом подумал, стена, о которую я оперся, внезапно с глухим треском лопнула, а меня отбросило на пол. Свет в коридоре погас, и я оказался в кромешной тьме. Не успев понять, что происходит, я пополз куда-то в сторону. На голову посыпалась штукатурка, и я понял, что кроме звона в ушах совершенно ничего не слышу. На четвереньках я на ощупь полз во тьме, то и дело натыкаясь на куски отвалившейся отделки. Мимо бежали люди, и дважды об меня кто-то спотыкался. По отблескам света чьего-то вспыхнувшего фонаря я догадался, что нахожусь в холле. В ушах до сих пор звенело, а ноги слушались плохо. Я забился куда-то в угол и отупевшим мозгом старался понять, что произошло. Спустя минут пять слух стал постепенно возвращаться: до ушей словно сквозь вату доносились испуганные возгласы, чей-то плач и грохот отодвигаемой мебели. — … паники, без …аники! — это был местный начальник Анри Паскаль. В свете фонаря я увидел, что очки его треснули, а он сам был весь мокрый от пота. Анри водил лучом по стенам, потолку и, похоже, искал повреждения. Мне пришлось изо всех сил напрячь слух, чтобы разобрать то, что он кричал. — Нужно …щение! …елефоны… — все сгодится! Все …ходите в столовую! Ну же… идём в столовую! Там … теплее! Совсем рядом зажегся фонарик, и мне в лицо ударил луч света. — О, Алиссен, ты? — взволновано пробормотал Ханс. Похоже, он тоже не успел далеко отойти. — Где же Нико! — Ч-то случилось? — спросил я, упершись руками в колени. — Бомба, взрыв? — Ты что, не слышал? — раздраженно спросил он. — А? Нет! Меня, кажется, оглушило! — Вот ч-черт! — он продолжал светить по сторонам и вглядываться в лица окружающих. — Я должен найти семью. Просто… — Что? — я заозирался, но он уже ускользнул. — А, ладно… — выдохнул я и отдался воле толпы, которая начала стягиваться в столовую. Вскоре туда подтянулись практически все обитатели убежища. Кто-то пришёл со своими подушками и одеялами, кто-то притащил ворох верхней одежды. То тут, то там зажигались фонарики и их лучи выхватывали из темноты испуганные и озадаченные лица. Столы и стулья сдвинули к стенам, люди укладывали одеяла на пол и сбивались в кучки целыми семьями. Я потерянно бродил среди них, старался расслышать, о чем они говорят и пытался понять, что произошло. Матери успокаивали детей, мужчины и женщины о чём-то взволнованно рассуждали. Я стал ощущать, что подмерзаю: неспроста они притащили сюда тёплые вещи. Анри бегал туда-сюда вдоль зала и руководил перестановкой. Пару раз я сделал попытку поймать его за рукав, чтобы расспросить, но безуспешно. Медсестра Марта ходила с фонариком за доктором Хофманом и помогала тому осматривать пострадавших. Я подскочил к ней. — Марта! — Ох, Алиссен! Вы в порядке? — она посветила мне в лицо. — У вас кровь! — Да ерунда, — я раздражённо отер рукавом толстовки лоб. — Прошу, расскажите, что случилось! Меня оглушило, когда произошёл взрыв, я ничего не понимаю, а от меня все отмахиваются. — Оглушило? — растерянно протянула она. — Присядьте здесь, пожалуйста, мы с доктором Хоффманом скоро к вам подойдем. Я всплеснул руками и досадливо плюхнулся на пол. К счастью, пострадавших было немного, и в основном они отделались легко: ушибами, ссадинами и парой придавленных упавшей мебелью конечностей. Наконец, доктор подошёл ко мне, кратко осмотрел, проверил мой практически восстановившийся слух, поводил перед глазами фонариком и затем велел Марте обработать мне лоб. Мне пришлось повторить свою просьбу рассказать, что произошло. — Снаружи здания — сенатские военные, — взволнованно сказала она, пока обеззараживала ссадины. — Они окружили убежище, подорвали нашу котельную, и отрубили электричество! А затем в громкоговоритель объявили, что никого отсюда не выпустят, пока мы не выдадим им сбежавших из тюрьмы террористов… тьфу, не террористов, конечно, а лидеров Сопротивления: Леманн, Крюгера, Брауна… — Что? — встрепенулся я. — Они сбежали? — Да! — закивала она. — Мы и сами не были в курсе, это произошло несколько часов назад, а Сенат почему-то решил, что они укрылись здесь. — Неудивительно, учитывая, что большинство из нас, по мнению Сената, — предатели, перебежчики и им сочувствующие, — ворчливо вмешался в разговор пожилой мужчина с перебинтованным ухом. — Где ж ещё им укрыться, как не здесь. Я даже удивлён, что они до сих пор не с нами. — Надеюсь, у них есть какой-то план, — сказала Марта. — Иначе я даже не знаю, что теперь с нами будет… Мы же замёрзнем через сутки! Тут же дети, старики, беременные… Меня вдруг накрыло волной ужаса. — Марта, — сдавленно позвал я. — Марта! — Что такое? Больно? — Нет! — я понизил голос. — Когда случился взрыв, меня отбросило и… А вдруг ребёнок пострадал? Я не чувствую шевелений, а ведь в это время я всегда их чувствую! Ч-что делать? У меня задрожали руки, и я вцепился в подол ее халата. С ангельским терпением Марта разжала мои пальцы, подозвала доктора Хофмана и что-то ему прошептала. — …да плевать Сенату на нас! — продолжил ворчать мужчина. — Мы просто приманка. Чем больше народу замёрзнет насмерть, тем скорее Крюгер и все остальные придут сдаваться. — Мне утром сын звонил и сказал, что на улицах творится что-то странное: ездит военная техника, слышны выстрелы! — заговорил кто-то третий. — А кто-то говорит, что наши захватили космопорт… Я их не слушал. В едва освещённом помещении среди множества голосов громче всего кричал мой собственный внутренний голос. Мне отчаянно нужно было убедиться, что маленький человек внутри меня в порядке. И как можно было быть таким спокойным все это время? Это раньше я мог шататься где и как угодно и не обращать внимание на своё состояние, а теперь… от мысли, что при падении живот мог как-то пострадать, мне поплохело. Я обхватил его двумя руками и закрыл глаза, изо всех сил прислушиваясь к внутренним ощущениям. «Пожалуйста, хоть малюсенький толчок! Ты же всегда копошишься там, как хомяк. Дай мне знать, что с тобой все хорошо!» — Что случилось, Алиссен? — мне на плечо легла рука Ханны Вонг. — Ты не пострадал? — Я не знаю! — голос мой задрожал. — Ребёнок не шевелится. Меня оглушило при взрыве, вдруг и с ним что-то не то? — Так… — она взяла меня за руку и повела в кухонный отсек, где никто не мог нас побеспокоить. Здесь царила кромешная тьма, и свет от фонарика Ханны показался мне ослепляющим. — Расскажи, что произошло. Я рассказал. Ханна, как мне показалось, с облегчением выдохнула. Затем достала стетоскоп, попросила меня лечь на пол и обнажить живот. Она долго и тщательно водила им по коже, а потом, наконец, отложила фонарик и улыбнулась. — Сердцебиение малыша в полном порядке. — Ты его услышала? Этой штукой? — Конечно. Он уже достаточно подрос, чтобы услышать его сердце с помощью обычного инструмента. Узи здесь не обязательно. Я опустил подол толстовки и привстал. — Ты точно его услышала? А почему он тогда не шевелится? — Точно, не переживай. Да он, наверное, просто спит. Или испугался стресса и затих. Поверь, ты прибыл сюда в гораздо более плачевном состоянии, и твой малыш это пережил. Вот, — она порылась в кармане своей сумки и достала что-то маленькое и блестящее, — съешь шоколадку и увидишь: скоро он снова начнёт возиться. Я взял шоколад и целиком запихнул в рот. Пока я жевал, дрожь в руках постепенно ушла и я стал успокаиваться. — Спасибо. Я не знаю, почему вдруг так запаниковал. Бред какой-то… — Вовсе не бред, — улыбнулась Ханна. — Знаешь, я рада видеть у тебя такую реакцию. Это значит, что в тебе просыпается материнский инстинкт… Стоп, или как будет правильнее — отцовский? Я пожал плечами в ответ. И тут же ощутил лёгкий пиночек чуть пониже пупка. Я закрыл глаза и судорожно выдохнул: — Шевелится. — Ну вот и славно, — Ханна встала, потрепала меня по плечу и убрала стетоскоп. — Я пойду, вдруг кому-то ещё нужна помощь. Будь осторожен и зови, если что. Я остался в темноте один. Ещё какое-то время я сидел там, на полу, обнимал живот и с глупой улыбкой на лице ощущал, как внутри шевелится мой ребёнок. Блаженную тишину прервали громкие возгласы из зала. Кто-то кричал, слышался топот ног и резкие команды. Я встал, приоткрыл дверь и заглянул в столовую. В куцем свете фонариков практически ничего не было видно: я лишь понял, что притащили раненого, и ему срочно освобождали место. Пострадавший громко стонал от боли. Голос показался мне знакомым. Я пробрался поближе и глазам предстала печальная картина: на матрасе лежал Нико Фогель с окровавленной ногой. Рядом с ним рыдала женщина — вероятно, его мать. Нико вцепился в руку своего брата и, стиснув зубы, выл от боли, пока доктор Хофман вместе с ещё одним врачом (я постоянно забывал его фамилию) хлопотали над его ногой. Вскоре подбежала Ханна, неся ещё один чемодан с медикаментами. Марта вместе с пожилым мужчиной сооружали некое подобие больничной ширмы и вскоре окончательно отгородили происходящее от посторонних глаз. Какое-то время за ширмой ещё слышались стоны Нико, но вскоре они затихли, и я облегченно выдохнул. «Случись что-то плохое, мы бы услышали. Надеюсь, он просто уснул под действием обезболивающих». Ночь прошла беспокойно. Уснуть в помещении, где одновременно собралась по меньшей мере сотня человек, оказалось сложной задачей. Но Анри был прав: здесь нам всем вместе и правда было безопаснее. Живительное тепло испарялось из здания через пробоины в стене, а снаружи стояло оцепление из военных машин. Мне уже не приходилось напрягать слух, чтобы расслышать разговоры, и краем уха я уловил, что Нико был ранен при попытке сбежать из здания после взрыва. Военным был отдан железный приказ не впускать и не выпускать из убежища ни единой души. «Что же это за зверство такое! — сокрушалась какая-то женщина. — Как можно ранить ребенка? Что нам здесь теперь, помирать от холода? О чем они вообще думают?!» Тревога расползалась по залу, и меня начало слегка потряхивать. Я не сразу понял, что дело не в страхе, а в том, что становилось все холоднее и холоднее. Люди шуршали одеждой и утеплялись, и мне пришлось выпросить у соседей тёплую парку. Как ни странно, в темноте мне было спокойнее: в последнее время я все реже выходил «в люди» из-за растущего живота, а здесь ощущал себя почти свободным, и не было нужды прятаться. Я сел, облокотился спиной о стену и предался мрачным размышлениям. Что ж, рано или поздно этим все и должно было закончиться. Припасы и топливо были не бесконечны, как и ресурсы Сопротивления; метеокупол не работал уже несколько недель, а Сенат явно давно был в курсе о наличии в Городе нелегальных убежищ с семьями повстанцев. И когда пришёл час, они просто воспользовались нами, чтобы шантажировать сбежавших заключённых. Фритц был на свободе. Эта мысль казалось какой-то нереальной, словно из параллельного мира. Он где-то там, в неизвестности, будто бы на другой планете. А мы здесь — запахиваем плотнее куртки, кутаемся в одеяла и согреваем ладони своим дыханием. Как скоро нас отсюда вытащат? В том, что нас спасут, я не сомневался. Фритц не позволит нам здесь умереть. В этом я был уверен больше, чем в чём бы то ни было. И от этого становилось лишь тревожнее: какой ценой им обойдется наше спасение? Ценой собственной жизни? Время тянулось медленно, как смола. Становилось все холоднее. Нам пришлось уплотнить тряпками двери и отодвинуться от забитых досками окон, поскольку от них по полу потянулась изморозь. В обеденный зал стащили все имеющиеся в здании припасы, одежду, постельное белье и медикаменты. Оставшаяся снаружи гора медицинского оборудования оказалось абсолютно бесполезной без электричества. Я поинтересовался у Ханны, как там дела у Нико, но она не смогла дать мне вменяемый ответ. «Ему нужно делать нормальную операцию! А мы здесь как в позапрошлом веке — застряли без света, воды и оборудования!» Наконец кто-то додумался разжечь в кухне огонь: это было единственное помещение с вытяжкой, хоть и неработающей. В ход пошли обломки мебели, доски с окон и вся имеющаяся в здании бумага. Анри со своей неуемной энергией оказался весьма кстати: он наладил некое подобие дежурств, и теперь одни следили за тем, чтобы другие не замёрзли во сне и в порядке очереди шли отогреваться к очагу. Это помогало, но лишь на время. Когда я выходил из тесной кухни и снова оказывался в промерзшем зале, страх смерти опять подбирался ближе. Тогда я обхватывал ладонями живот и шептал: «Все хорошо, малыш. И не такое переживали, да? Мы обязательно отсюда выберемся..» И в груди что-то сжималось, когда я ощущал ответные толчки. Мне кажется, что именно тогда состоялся наш первый «разговор». Таким образом прошла ещё одна тревожная ночь. Почти все телефоны и фонарики сели, и в темноте только и оставалось, что предаваться сну. Но, вероятно из-за недостатка света, воображение в полудреме сыграло злую шутку: мне почему-то представлялось, что вокруг не десятки спящих людей, а гора трупов. И тогда становилось по-настоящему страшно. Под утро я все же уснул в жутко неудобной позе, прислонившись к стене. Сон этот был не очень долгим: его прервал шум с улицы и взволнованные голоса вокруг. Снаружи здания, судя по звукам, разворачивалась битва. Пару раз что-то громко взорвалось, и глухо застрекотал автомат. Когда снаружи все затихло, стало жутко. Я слышал чьё-то судорожное дыхание совсем рядом. Вдруг из пустоты полуразрушенного здания донёсся грохот ломаемых досок и множество быстрых, осторожных шагов. Какие-то люди ходили по коридорам и поочерёдно распахивали двери. Я слышал, как напряжённо подобрались те, кто сидел ближе всего ко входу. Шаги приближались. — Эй, есть кто живой? — прозвучал голос из-за дверей. — Сопротивление идёт! Я услышал шёпот, чей-то протяжный «о-ох» и увидел, как невысокий полноватый силуэт, принадлежащий Анри, поднялся в мерцающем свете почти севшего фонаря и заковылял к дверям. Дрожащей рукой он отпер замки, впустив поток ледяного воздуха и необычайно яркие лучи фонарей. Их было не меньше двух десятков. Эти люди были в тёплых пуховиках и шапках с масками, которые закрывали все лицо, кроме глаз. И у каждого на правой руке была белая повязка — символ повстанцев. В ту же секунду включилось электричество и вспыхнули лампы на потолке. Сонные, ослепленные ярким светом люди медленно поднимались с мест, стараясь разглядеть вошедших, а те, в свою очередь, опустили оружие и принялись стягивать с себя маски. И вот уже навстречу им бежали и бросались в объятья их жены, братья, матери, дети… Зал наполнился радостными возгласами, счастливым плачем и улыбками. Один из вошедших позже всех опустил оружие. Некоторое время он что-то бормотал по радиосвязи и сверялся с электронной картой, затем спрятал ее в карман, неторопливо опустил маску и огляделся. Я не мог не узнать эту солдатскую выправку, уверенные, отточенные движения и решительное хмурое лицо. — Фритц, — прошептал я. Вряд ли он мог услышать меня оттуда — но взгляд его над головами обнимающейся толпы тотчас же устремился в мой угол. Я вскочил с места и плотнее запахнул куртку, которая полностью скрывала мою фигуру. Он должен будет увидеть, но не сейчас. Не среди толпы вроде бы своих, но все-таки совершенно чужих людей. Словно в замедленной съемке наши взгляды встретились и застыли. Сложно было что-то прочесть в его глазах, да я и не пытался; просто глядел и не верил в происходящее. Похудевшее, заострившееся лицо и глубоко запавшие глаза казались знакомыми и одновременно чужими. Он дёрнулся было навстречу, и я тоже очнулся от ступора: нужно было пробраться сквозь галдящую толпу людей, преодолеть эти несчастные двадцать метров и, наконец, прикоснуться друг к другу. Но тут кто-то подскочил к Фритцу, его принялись хлопать по плечам, пожимать руки, о чём-то наперебой спрашивать… К тому времени, как я смог подобраться ближе, его уже окружила целая куча людей. Не дойдя нескольких метров, я остановился и криво улыбнулся. Нельзя забывать, что он теперь — важный человек. Лидер Сопротивления, на которого были устремлены десятки глаз. Меня едва не задел по плечу Анри Паскаль, ломанувшийся в толпу с какими-то чудом уцелевшими бумажками для Фридриха Крюгера. Я уже было сделал пару шагов, чтобы отойти, и тут вдруг почувствовал, как твёрдая рука схватила меня за локоть. Лёгкие наполнились до боли знакомым запахом, от чего перехватило дыхание. Я ещё даже не успел обернуться, как оказался зажат в железных объятиях без возможности перевести дух. — Алиссен, — выдохнули мне в макушку. Горячий воздух обжег кожу, и она покрылась мурашками. Я поднял взгляд и несколько секунд мы смотрели друг на друга, не обращая внимания на шёпот и вопросительные взгляды окружающих. Затем я блаженно прикрыл веки, уткнулся лицом ему в шею и стиснул руки за его спиной. — Фритц, черт возьми… — сдавленно прошептал я. Одной рукой он взял меня за подбородок, а другой вытер слёзы с моих щёк. Я сконфуженно улыбнулся. Затем, совершенно неожиданно, Фритц наклонился и коснулся моих губ своими. И все это на глазах у десятков людей! Это было так странно, что казалось, будто я все ещё сплю. Когда меня, наконец, отпустили и вернули на землю, я ловил губами воздух, как выброшенная на берег рыба. Пьяным взглядом обвёл окружавших, заметил Анри, ошалело застывшего с бумагами в руках, и то, как Марта заговорщически пихнула его под бок. — Дай мне минут десять, — негромко сказал Фритц, наклонившись к моему уху. — Я должен здесь закончить. Я кивнул, слегка пошатываясь, отступил ему за спину и по пути поймал на себе мрачный взгляд Нико Фогеля. Тот сидел с перевязанной ногой, опершись на подушки, и на щеках его красовался лёгкий румянец. Фритц же как ни в чем ни бывало подобрался, расправил плечи и поднял руку вверх, требуя тишины. Народ прекратил обниматься и внимательно уставился на него. Я продолжал то и дело ловить на себе удивлённые взгляды. — Граждане свободной Винтерры! — он замолчал, затем продолжил уже менее торжественно. — Друзья. Как вы уже поняли, мы победили. Прямо сейчас наше ополчение берет контроль над важнейшими опорными пунктами Сената. Сам Сенат пал: правительственный район оцеплен, и часть Сенаторов уже арестована. Техники проверяют, не повреждена ли система управления метеокуполом, и если все в порядке, в ближайшее время его включат. Скоро снова станет тепло. Мне жаль, что вам пришлось оказаться в повреждённом здании в такой мороз. Но прежде чем разобраться с теми, кто это устроил, следовало завершить операцию. Мы пытались с вами связаться, но военные включили заглушки. Я рад, что обошлось без серьёзных потерь. Всех желающих обратиться за медицинской помощью мы отвезём в больницу. Нам предстоит много работы. Но я обещаю: мы сделаем все, чтобы граждане Винтерры достойно жили и трудились во благо нашего общего будущего. Спасибо, что поддерживали нас до конца и верили в то, что мы делаем. Едва он договорил, откуда-то с улицы донёсся низкий протяжный гул, напоминающий приближающийся вагон метро. Собравшиеся в зале люди принялись тревожно переглядываться, кто-то в страхе пригнулся. — Я знаю этот звук, — воскликнул Анри. — Метеокупол включился! И тут поднялся радостный шум. Фритц удовлетворенно кивнул, развернулся спиной к ликующей толпе и поглядел на меня. — Вау, — произнёс я беззвучно. Он самодовольно усмехнулся и жестом позвал меня пройти за ним. Мы вышли в коридор, и я невольно поёжился от холода. — Ну, как ты тут? — спросил Фритц таким будничным тоном, словно мы встретились за чашкой кофе после работы. — Деньки выдались прохладными, а в целом неплохо. Он протянул руку и осторожно потрогал пластырь у меня на лбу. — А, это…. Слегка оглушило взрывом, — пояснил я. Фритц хмуро вглядывался в мое лицо. — А ну открой рот. Я вопросительно уставился на него, но рот всё-таки открыл. — Это ещё что? Где зуб? — спросил он строго. — Потерялся где-то в тюрьме. — Вот с-суки, — Фритц злобно пнул стену. — Обещаю, они за это ответят. Из обеденного зала стали выходить люди, и нам пришлось посторониться. Они шли собирать вещи, и похоже, собирались расходиться по домам. — Это и правда конец? — спросил я, все ещё не в решаясь поверить в происходящее. — Войне — да, — сказал Фритц и задумчиво подвигал подбородком. — А так я бы сказал, что это только начало. Один из ополченцев с коммуникатором в руке подошёл к нам и кашлянул. — Командир Крюгер, на связи отряд из здания Сената для дальнейшей координации… — Позже, Кеннет, — оборвал его Фритц. — Передай, что я с ними свяжусь. Позже. Тот кивнул и удалился. Я проводил его взглядом и произнёс: — Раньше ты бы сначала закончил дела, а потом говорил со мной. И точно не стал бы целовать у всех на виду. Ты точно в порядке? Не подумай, я очень рад, но мне хочется знать, что изменилось. Фритц сунул руки глубоко в карманы куртки и какое-то время молчал. Я видел, как он сосредоточенно поджимает губы и переминается с носков на пятки. — Когда меня подстрелили, прежде чем отключиться, я не думал о Сопротивлении и о том, что не успел завершить своё дело. Единственное, о чем я жалел, это то, что отказал тебе, — выдал он в конце концов, буравя взглядом пол. — Ох, — я вдруг резко выдохнул и схватился за стену. И дело было не в словах Фритца, а в довольно ощутимом пинке, которым наградил меня наш ребёнок. Я никак не мог привыкнуть к этим ощущениям, но за последние сутки они стали едва ли не самыми желанными на свете. Они означали, что с ним все было в порядке. Фритц же с подозрением поглядел на меня и как-то совсем уж упавшим голосом пробормотал: — Толкать речь на собрании явно проще, чем вот это все. — Речь была эпичной! — выпалил я, чтобы хоть как-то поддержать его. А в моем животе, судя по ощущениям, переворачивался утюг. — Особенно тот момент, когда метеокупол включился… Это так было задумано или вышло случайно? Губы Фритца тронула лёгкая улыбка. Он протянул ко мне руки и я с наслаждением прильнул к нему. Мы стояли и слегка покачивались, а воздух вокруг с каждой минутой заметно теплел. Метеокупол делал своё дело. — Мне очень тебя не хватало, — шепнул я. — Да, — глухо выдохнул он мне в макушку. Я понял, что на его языке это означало то же самое. Через какое-то время мы отпустили друг друга, и Фритц поглядел на часы. — Пора собирать вещи. Я могу помочь, а потом мне нужно ехать в Центр. Если хочешь, можешь поехать со мной. А после… Тут настала моя очередь прикусить губу и гипнотизировать пол. — Что такое? — поинтересовался он, внимательно глядя мне в лицо. — Фритц… прежде чем мы продолжим, мне нужно кое-что тебе сказать, — начал я. Сердце колотилось так сильно, что у меня задрожали руки. — Но сначала, наверное, лучше показать. И под его недоумевающим взглядом я принялся расстёгивать куртку.