Как укротить степного коня

       Спустя день, поглядывая на расцветающее ярким пламенем небо, я открыл книгу на попавшейся странице — уже сил не было все читать. И мои глаза наткнулись на строки, зацепившие меня. «…способствуют заживлению застарелых и свежих ран…»       Утомительные часы чтения испарились в забытьи, едва я наконец нашёл то растение, которое бы могло помочь залечить рану! Согласно книге, некий Ибн-Сина, которого называли «князем лекарей», очень ценил свойства этой невзрачной травы! О, я был изумлён: как подорожник мог обладать такой силой? Но великие целители настаивали, что, если растолочь лист подорожника и прижать его к ране, то она быстрее затянется, и это обеззаразит её. Что ж. Попытка не пытка!       Спустя некоторое время, после завтрака под музыку «сын-вождя-не-должен-пропадать-в-лесу-а-кстати-что-ты-там-делаешь», я с нагружённой сумкой уже шёл по степи, огибая запад обгороженного пастбища. Шёл в расчёте найти подорожник, да чтобы никто ничего не заподозрил про частые исчезновения в стороне востока. И счастливо улыбался, дыша полной грудью.       Ох уж этот запах просыпающейся степи! Сладкий и горьковатый, пряный и терпкий, даже увлажнённый — он одурманивает сердце, наполняет лёгкие свободой и голову свежестью! О, ещё тонкой нитью в шлейфе аромата вьётся лошадиный дух… Таков был запах Свободы! Он врезается в память раз и навсегда — и человек, хоть раз в жизни вдохнувший этот вольный дух, познает на себе ту любовь диких зверей к нетронутым просторам.       Я думал о том месте, откуда пришёл гордый конь, сам не ведавший, что стал мне ближе всех на свете. Очевидно же, что такое прекрасное создание Одина, Повелителя Степи, порождение Бури и самой Смерти, явилось из того края, воспетого в легендах нашего народа!       Степи Урала всегда славились, как края Одина. Бесконечно широкие, волнистые, они простирались вплоть до самых гор, что гордо расправляли свои пики на древней страже. Говорили и то, что трава там мягка, как пушки; что дали цвета пламенеющих сумерок и что рождённые там — непобедимы… «Много отвлекаешься, Иккинг», — мысленно укорил я себя, с хлопающими глазами оглядывая лесную опушку и зажав в руке пачку подорожника.       Оказывается, я разбудил Атамана: до моего прихода он мирно дремал, растянувшись на траве. — Доброе утро, хорошо так валяемся… — житель опушки зыркнул на меня, всем своим недовольным видом говоря: я тебя же не ждал.       Встряхнув гривой, конь хотел было подняться — но я с криком «Да лежи ты, лежи!» подбежал к нему и опустил руку на золотисто-огненный бок. Из-за чего чуть не получил дёрнувшимися задними ногами по телу.       Уши прижались, верхняя губа приподнялась, обнажая зубы. Хвост хлестнул по крупу. — Не гневись, владыка, — как можно мягче проговорил я, отдёрнув руку и медленно присев у прерывисто вздымавшегося бока. — Твоя равна ещё не зажила.       Я протянул руку к ткани лоскутов, уже успевшей изрядно перепачкаться. Почувствовал, как под лёгким прикосновением замерла тёплая шкура. Я снова взглянул на морду и заметил, что уши вернулись в обычное состояние, зубы уже прикрылись. Но все же раздувающиеся ноздри говорили о том, что дикарь доверился не полностью… — Все будет хорошо, обещаю тебе, — тихо проговорил я, похлопав по плечу жеребца, чем и вызвал недовольное бурчание.       Развязав старую повязку, я оглядел рану. Она была не в самом лучшем состоянии — запекшаяся кровь местами оказалась свежей — но все же это уже было неплохо. Сглотнув, достал миску, ступу, воду и листья подорожника. О, под пристальным взглядом поднявшего голову Атамана я смущался, всего лишь водой смывая грязь с листьев!.. Когда я взял ступку, то почувствовал, что увлёкся делом и успокоился, сосредоточенный на том, чтобы растолочь траву. Добившись выхода сока из листьев, отставил миску в сторону и вытащил из сумки чистую ткань. Начал обматывать, как и прежде, чуть выше повреждения. Потом осторожно нанёс зелёную кашицу-вперемешку-с-листьями на поверхность и завершил бинтовку.       Я отступил, любуясь своей работой: на этот раз белая ткань аккуратной спиралью завилась по подплечью, что не могло не восхищать. А Атаман, ещё недостаточно доверявший человеку, чтобы лежать в его присутствии, поднялся на ноги.       Пока черногривый гордец обнюхивал повязку, я достал из сумки обтянутый кожей блокнот и уголь. Открыл свою книжечку, перелистал до чистой страницы. Услышав шорох пергамента и угля, конь поднял голову и замер, навострив уши. «Хорошо встал», — я начал рисовать, вдохновлённый чутким любопытством дикаря.       Линии, штрихи и фигуры — все танцевало на желтоватом листе, прокладывало себе путь, замирало на своих местах, чтобы передать эту проступающую в облике лошади Пржевальского дикую красоту, особенную своим величием. Неподражаемую красоту жеребца, одного из любимейших детей Великой Степи, чьи табуны обгоняли ветра…       Я заканчивал рисовать, уже с трудом удерживаясь от смеха. Ведь Атаман, понявший, что странное шуршащее существо маленькое и не представляет опасности, подошёл совсем близко и начал двигать верхней губой, касаясь пергамента, и порой резко прижимал голову к шее, если звук был особенно громким. Я легонько взмахнул перед мордой, приятно поразившись, что конь уже не боялся резких движений, и он, недовольно бурча, отступил, все же так разглядывая книжку.       Я поднял рисунок, сравнивая его с натурой. И что-то не понравилось мне в нем. Пусть черты лица были точно переданы, скопирована поза…но в изображении не было королевской надменности, что сквозила в облике рождённого на воле владыки бескрайнего океана степей. Вздохнув, я захлопнул книжку. — Как всегда, — покачал головой я, косясь на осторожно подступавшего зверя. — Трудно чего-то добиться, не так ли, конь?       Я не стал рисковать, называя жеребца по имени. Достаточно мне было того, что он устроил, когда я попытался наречь его!       Совершенно неожиданно конь из легенд доказал, что моя фраза была неправдой: бочком подступившись, он стремительно метнулся мордой к коже обложки и сжал зубами её, вырвав блокнот из моих рук! Король степей по-детски отпрыгнул подальше от меня с задором в обычно холодных глазах. Атаман тряс головой, упиваясь хрустом страниц, в то время, как я только и делал, что открывал и закрывал рот! Когда я наконец опомнился, лошадь Пржевальского снова скакнула в сторону, хрустя блокнотом. — Эге, мы так не договаривались! — вскрикнул я, поднимаясь и смотря в насмешливые глаза цвета бездонной пропасти.       Вольный жеребец надменно вскинул голову, вопросительно наклонив её, и повёл мордой в стороны, дескать «иди и забери». Несмотря на только начавшее заживать боевое ранение — как-никак все же он получил стрелу в попытке отвоевать лошадей у их хозяев — палевый красавец ловко перепрыгнул через полосу хвороста. На другом краю замер он, роя копытом землю и качал головой, маня предметом, принадлежавшим мне.