Сложно

      Гарри очнулся в больничном крыле. Снова. Мадам Помфри, как и в прошлый раз, оставила его отлеживаться до вечера и отменила злополучную отработку, назначенную МакГонагалл. Гарри подавленно молчал, накачанный под завязку успокоительными.       К вечеру действие зелий начало проходить, и Гарри снова начал нервничать. Он пугался каждого звука и шороха. Заметив в углу движение он с диким криком спрятался под одеялом, лишь спустя несколько минут выглянув — это был паук. Маленький черный паук, мирно плетущий свою паутину.       Гарри вырвало.       Его тошнило долго. Задыхаясь и давясь тихими рыданиями, Гарри пытался не смотреть на маленького монстра. Не получалось.       Ему то и дело чудились повисшие в паутине глазные яблоки стального малфоевского цвета, умоляюще глядящие на него.       Гарри плакал и просил прощения у брошенного им Драко, но его никто не слышал. Помфри ушла к Снейпу за новой порцией зелий.       Больничное крыло было пусто.       В момент, когда Гарри был уверен в том, что он умрет прямо сейчас, что паук сожрёт его прямо на этой самой кровати и уже его глаза будут висеть в паутине — что-то произошло. Волна вырвавшегося откуда-то из груди Гарри пламени сожгла маленького паука и его паутину с проклятыми жалостливыми глазами, опалила стену...       В лицо самого резко ослабшего Поттера дыхнуло обжигающее золотистое пламя, и он вновь открыл глаза в гостиной Гриффиндора.       Его по инерции снова вырвало. На ватных ослабших ногах, стараясь как можно тише менять одеяла и простыни, перепачканные остатками непереварившегося ужина, Гарри ощущал себя пустым. Ни единой мысли не было в его голове. Странный давящий покой и иррационально пугающее умиротворение заволокли все сознание ребёнка. Не хотелось ни плакать, ни кричать, ни что-либо делать. Уснуть Гарри так и не смог.       Лишь под утро это странное состояние начало его отпускать, и наконец Гарри начал думать. Мозг работал как никогда активно. Гермиона бы удавилась от зависти.       Он не мог бросить Драко. Идти к профессорам было бесполезно. Он сам не мог наколдовать ничего серьёзнее искр. Если он прибежит с воплями к Малфою, тот в лучшем случае его пошлёт. В худшем — отправит письмо в Мунго.       Что Гарри мог сделать сейчас? Уже этим вечером проклятые пауки снова сожрут Драко, не моргнув ни одним из своих восьми отвратительных глаз. Нужно было что-то сделать. Что?       Гарри так и не сомкнул глаз. Обессиленный магическим выбросом, бессонной ночью и резким приступом мозговой активности он совсем ничего не соображал уже к обеду.       — Что с тобой? — осторожно спросила его Гермиона. Он звука ее голоса он дёрнулся, как от пощёчины, во все глаза разглядывая верную подругу.       Они не общались всего три его смерти, но Гарри казалось, будто прошла целая вечность.       — Ты знаешь, как убить кучу гигантских пауков-людоедов?

***

      На отработку Гарри, разумеется, опоздал. Руки болели просто невыносимо от долгих повторений одного и того же взмаха палочкой, губы немели от постоянных повторений одних и тех же слов. Гарри опять бежал.       Он помнил место своей смерти. Забыть дорогу туда больше он никогда бы не смог. Холодный осенний воздух больно резал по щекам и заставлял задыхаться, наполняя готовые взорваться лёгкие. Хлёсткие ветви деревьев, сквозь которые он прорывался, царапали кожу и одежду до крови. Это было похоже на одержимость, на самое большое и страшное желание в его жизни, впитавшееся в саму его суть за каких-то жалких три дня и три смерти. Детская упертость и синдром спасателя были его ужаснейшим проклятием.       Переполненный страхом и виной перед холодеющим трупом Малфоя вперемешку с решимостью Гарри уже не мог остановиться. Не имел права. Каждая секунда промедления грозила кровью и отчаянием его заклятого врага, его раздираемой грудной клеткой и чавканьем жвал, жрущих маленькую детскую печень.       От воспоминаний, то и дело мелькавших в голове, у Гарри подкашивались ноги. Он запинался, падал, сдирая в кровь коленки, но немедленно поднимался и снова бросался вперёд с еще большим рвением и отчаянием, готовый снова умереть, но спасти. Босые ноги, оставшиеся без обуви после падения в небольшой овраг, кололи шишки и иголки елей, упавшие сучья и ветки.       Гарри бежал, ощущая, как от жутких воспоминаний тошнота снова и снова подкатывала к горлу, задыхаясь и давясь ледяным воздухом.       Дикий вопль разрезал ночную тишину, и в груди Гарри все упало.       Он опоздал.       Снова.       Не успел.       Не разбирая дороги, он припустил с такой скоростью, которой не ожидал от себя сам. Он вслепую бежал по памяти в кромешной темноте леса, ветви деревьев которого не пропускали ни единого лучика лунного света, на прервавшийся звук, и отчаянно молился, чтобы Драко ещё хотя бы дышал. Даже если он потерял руки или ноги, лишь бы жил, лишь бы всё не повторилось снова.       — Поттер? Поттер, Мордред, там кровь, настоящая кровь, серебряная, и темно, и кто-то...       Гарри со всей дури врезался в перепуганного Малфоя, лицо которого было белее мела. Поттер смотрел на него во все глаза, не смея поверить в то, что это было реально.       — Что ты...       — Замолчи, — шикнул на него Гарри, прекративший ощупывать Драко на предмет повреждений. Жив. Здоров. Напуган. Резкое осознание прошибло его ледяным потом, и мурашки побежали по спине. Это ещё не конец. — Здесь опасно. Бежим.       — О чём... да что ты творишь вообще, Поттер?       Гарри совсем не слушал возмущенных криков Малфоя. Он схватил его до руку и потащил в сторону выхода из леса, сразу срываясь на бег. Малфой то и дело шикал от боли, падая и тоже получая удары ветками по лицу, и не переставал материться, пытаясь наконец вырваться из ловушки чужих рук.       Гарри улыбался так широко, что у него болели щёки. Ощущение эйфории не отпускало его, даря странную веру во что-то неясное, но теплое и радостное.       Отблеск гладкого паучьего брюшка. Липкая белая субстанция, попавшая на щеки.       Гарри на мгновение оцепенел, разом растеряв всю радость. Они были здесь. Они ждали, преследовали, щёлкали своими мерзкими хелицерами, окружали и предвкушали кровавое пиршество.       Драко в ужасе кричал, пытаясь содрать с себя все увеличивающееся количество паутины, попадающей со стороны пауков на него, на его одежду, волосы, лицо, руки...       Ужас охватил все тщедушное тело Гарри. Всё повторялось. Два маленьких ребенка, огромная паучья колония, и никого, кто мог бы их защитить.       Реальность мешалась с памятью. В глазах Гарри Драко задыхался, кашляя кровью через прокушенные пауками щеки и оторванные губы. В реальности Малфой хватался за палочку, пытаясь вспомнить хоть одно заклинание.       Драко смотрел на него мертвыми рыбьими глазами, налитыми кровью, и в ноздри забивался тошнотворный запах мочи, крови и разорванных кишок.       Гарри вырвало. Малфой, пытавшийся отодрать с головы паутину, случайно попал рукой с палочкой по лицу Поттера, и это подействовало отрезвляюще.       Гарри на дрожащих ногах попятился спиной к Малфою, пытаясь прикрыть того расставленными руками от стремительно сужающегося паучьего кольца.       — Мы умрём, мы умрём, мы умрём... — в панике повторял раз за разом Драко, рыдающий навзрыд и отчаянно пытавшийся махать своей палочкой, которая выпускала лишь бесполезные искры. Гарри сглотнул вязкую слюну, прикусывая свой язык до боли в зубах. Железный привкус крови сразу окутал его рот, и он вытащил волшебную палочку, вспоминая все уроки Гермионы и свои тренировки. Воспоминания путались, ужас захлестывал его с головой, руки нещадно дрожали, лёгкие не хотели дышать, но Гарри упорно кричал: — Арания экземи! Инсендио! Арания экземи! Инсендио! Инсендио! Арания...       Гарри кричал эти два заклинания, не смея остановиться и не зная, сколько еще осталось проклятых тварей впереди, сбоку, сзади, сверху. Быть может, они копошились даже под землёй, прямо под их ногами и выжидая удобного случая для нападения.       С каждой секундой сил в его теле оставалось все меньше, в глазах темнело. Гарри из последних сил шептал, сипел сорванным голосом одни и те же слова, беспорядочно размахивая волшебной палочкой и не видя даже собственного носа. Голос Драко что-то ему кричал, щеки жгло огнём, но Поттер упорно продолжал повторение своей мантры даже когда Малфой вырвал из его крупно дрожащих рук палочку.       Голос того, кого Гарри ненавидел, казалось, целую вечность, успокаивал. В глазах окончательно потемнело, и сознание медленно уплыло куда-то вдаль — туда, где было всегда мягко и солнечно...       Гарри открыл глаза в больничном крыле и долго оглядывал выбеленный больничный потолок. Тёмное небо за окном говорило о том, что очнулся Гарри глубокой ночью. Запоздало пришли воспоминания, и он тут же подскочил, порываясь тут же бежать в сторону гостиной Слизерина и разбудить всех и каждого слизеринца, но найти Драко, убедиться, что он жив, что Гарри успел, смог, спас, защитил.       — Эй, эй, тише, Поттер, спокойно, — резко толкнули Гарри в сторону кровати чужие руки.       Гарри смотрел на заспанного Малфоя, на щеке которого отпечатался красный след от складок на одеяле, и улыбался очень глупо и до одури счастливо. Он схватил Малфоя в охапку и обнял так крепко, как только мог, прорываясь сквозь слабость тела и тяжесть головы.       — Ты чего творишь, придурок, — сипел Малфой, пытаясь хоть как-то вырваться из смертельной хватки Поттера, — Ты же меня задушишь сейчас, чёртов...       Гарри, спохватившись, отстранился. Он смотрел на Малфоя горящими глазами, и в голове его набатом билась одна мысль: все закончилось. Весь этот кошмар позади.       Малфой под его взглядом покраснел, замявшись.       — Это... спасибо, — проговорил он на одном дыхании почти неслышно. Ответа не последовало, и Драко, не поднимая глаз, продолжил: — Ты спас мне жизнь. Малфои никогда не забывают подобного. Ты можешь рассчитывать на мою вечную благодарность и поддержку моей семьи, и... эй, ты чего? Совсем с ума сошел? Мадам Помфри!       Гарри улыбался, смеялся, затем плакал, кричал и снова срывался в истеричное хихиканье, даже пока перепуганный его странным поведением Малфой пытался вытереть с его лица слезы уголком накрахмаленного одеяла и удержать его в кровати. Кривая, пугающая улыбка не спала с его лица даже когда прибежала позванная сонная мадам Помфри, тут же засуетившаяся вокруг них с успокоительными зельями. Засыпая, Гарри был счастлив как никогда. Этот кошмар закончился. Больше никто не умрёт.

***

      Спустя пару дней его выписали. Мадам Помфри строго следила за его рационом питания, который теперь почти целиком состоял из умиротворяющих и восстанавливающих магию зелий. В Запретном лесу Гарри полностью истощил свое магическое ядро. Его заклинания были пугающей силы из-за его эмоционального состояния — каждое заклинание являлось также и магическим выбросом. Мадам Помфри долго ругалась, пытаясь не дать ему стать сквибом.       Из-за зелий Гарри постоянно ощущал лёгкость и спокойствие. Совершенно спокойно он хихикал, вспоминая Хэллоуин, и с умиротворённым лицом он плакал, когда перед глазами проносились воспоминания о Запретном лесу. Это неимоверно пугало Драко, с которым Гарри неясно как сдружился за время, проведенное под опекой колдоведьмы. Возможно, спасение жизни действительно сближало людей.       Гарри уже не так сильно раздражало вечное высокомерие Малфоя и его подражание отцу. По правде говоря, тот оказался вовсе не так невыносим, как казался когда-то. С ним было весело, он был спокойным и довольно рассудительным, в отличии от самого Гарри.        Гарри сильно поругался с Роном, когда тот узнал о геройствах друга. Рон считал, что рисковать своей жизнью ради жалкого слизеринца было жалко. Гарри, познавший ценность простого дыхания, считал, что подобное отношение к чужой жизни, чьей бы она ни была, было отвратительно. В любом случае, они помирились буквально через сутки. Рон, скрипя зубами, терпел общество "мерзкого слизня". Малфоя это забавляло. Их ссоры регулярно поднимали Гарри настроение.       Гарри стал замечать, как что-то внутри него стало меняться. Он мог подолгу смотреть в одну точку, не замечая течения времени и ни о чем не думать. Порой он веселился, когда в ситуации не было ничего смешного. Порой, наоборот, мрачнел, в то время как все вокруг смеялись. Его это пугало.       Драко первым же делом отписал отцу обо всем, что с ними произошло. Так Гарри познакомился с Люциусом Малфоем. Тот сдержанно поблагодарил Гарри за спасение сына, и голодным удавом набросился на Дамблдора, допустившего разрастание такой огромной колонии акромантулов почти вплотную к школе и отправившего прямо на их обеденный стол двух первокурсников.       Дамблдор был напуган и разъярён точно также, как и Малфой. Гарри в тот день сжёг четырех пауков, останки которых — ценные ингредиенты — прибрал к рукам Снейп. Виновника появления акромантулов быстро нашли. Им оказался наивный лесник Хагрид, до последнего пытавшийся защитить своих "милых" питомцев. Гарри был уверен, что Хагрид совсем не хотел ничего плохого, но относиться к леснику с прежней теплотой он больше не мог. На удивление, Хагрида не уволили, но он перенес очень большой стресс, стоя на ковре перед Дамблдором, министром магии и яростным Люциусом Малфоем, готовым прямо на месте казнить полувеликана за угрозу жизни единственного сына.       Колонию акромантулов за несколько дней уничтожили в экстренном порядке вызванные авроры. Клубы дыма, поднимающиеся из глубин Запретного леса, долетали даже до окон Хогвартса, заполняя воздух запахом гари и хорошо прожареных насекомых. Гарри с наслаждением вдыхал этот запах, абсолютно безразличный к косым и даже боязливым взглядам всех, кто кривился от ужасной вони. Заодно авроры в так удачно выдавшееся полнолуние проредили и популяцию оборотней, и всевозможных вредителей и чудовищ, живших в опасной близости к школе. Дамблдор возглавлял их процессию и проводил переговоры с кентаврами, настроенными достаточно враждебно к чужакам. В конечном итоге настороженные, но благодарные неожиданной помощи, замученные пауками кентавры даже стали прикрывать тылы волшебников, что, по словам директора, могло стать началом отличной дружбы.       Гарри просыпался ночами от кошмаров и отчаянно молился всем богам, Мерлину, Мордреду, даже дьяволу, чтобы больше это всё не повторилось. Он не хотел умирать.       Смерть пугала его. Каждый раз он просыпался в холодном поту, умирая во снах снова и снова и боясь, что сон мог быть явью. Близились рождественские каникулы.