Среди цветов и в лунном свете

      Стоять в снегу было бы, наверное, не так холодно, если бы Беннет подумал головой и оделся чуть теплее, но теперь уже ничего не сделаешь. Он трет друг о друга леденеющие руки и переступает с ноги на ногу, отбрасывая снег, которого за время ожидания намело почти до коленей. Ветер иглами впивается в кожу, залетает под жилетку и беспощадно вымораживает из тела остатки тепла. Из носа беспощадно течет, он даже не успевает вытираться. Все равно. Никто и не заметит: небо заволокло темными тучами, не видно ни зги, только небольшая переносная лампа освещает горный уступ. На нем группками ютятся люди, пытаясь согреться друг о друга.       Кто-то держится за руки, кто-то обнимается, кто-то ютится вдвоем под одним плащом. Выглядит как неплохая идея, можно попробовать.       — Рэй… зор, — слабо зовет Беннет и сухо и тяжело кашляет. Горло саднит не хуже, чем от ангины. А возможно и от нее, — Рэйзор!       Он оглядывается, но вокруг никого. Только люди посматривают, и если бы в Беннете осталась хоть капля горячей крови, он бы покраснел. Все знают, что он должен был за Рэйзором присматривать, Лиза ему велела.       — Рэйзор! — люди начинают шептаться за спиной, слабые голоса вползают в уши змеиным шелестом, сворачиваются гадюками на зудящем сердце, но ему уже все равно, он прикладывает посиневшие руки к лицу и кричит, срывая горло, — Рэйзор! Рэйзор! Куда ты…       И скатывается на беспомощный хрип. Рэйзор должен был услышать. Сердце зудит все сильнее, и с непроходящей болью приходит тупая злоба. На себя, за то что крутил головой и не уследил; на спутников, которые смотрят в спину вместо того, чтобы помочь; на самого Рэйзора, потому что Беннет столько раз говорил ему не садиться на эту задубевшую до состояния камня землю, не спать, потерпеть еще немного, буквально пару минут.       Не садиться на землю.       — Рэйзор, — дрожа от ужаса, повторяет он и принимается голыми руками разбрасывать снег вокруг себя, — где же ты, черт возьми?       Слезинки, скатывающиеся из уголков глаз тоже ледяные, им не нужно времени, чтобы остыть и примерзнуть к щекам. Нос леденеет вместе с застывшими в нем соплями. Ему не страшно от того, что он почти не чувствует ушей и пальцев, таких же белых, как кусочки пластыря на них. На страх за себя нет сил, его сердце захлебывается в бессилии и панике. Свернувшиеся змеи гадко шелестят, злорадствуя, ехидничая.       Круг земли, который он вырывает вокруг места, где стоял, постепенно засыпает снегом, он валит и валит с неба, будто бы стремясь укрыть их всех покрывалом, чтобы они не волновались и не страдали. Шелест снега совсем не похож на змеиный, он похож на колыбельную. Беннет устал и выдохся, иссохшие на свирепом ветре глаза нещадно режет, но он не может остановиться, хотя уже и не помнит, где начал. Метель становится сильнее настолько, что он уже не успевает рыть, потому поднимается, с трудом разгибая отмерзшие, разодранные колени, на которых все это время ползал, и оглядывается.       Он промерз настолько, что сердце кажется невыносимо горячим, хотя уже едва теплится, слабо дергаясь из последних сил и ведет его к небольшому сугробу. Они оба знают.       — Рэйзор, что же ты…       Заливаясь слезами, покрывающими его щеки стеклянной маской, Беннет кулаками разбивает корку наста, и снег окрашивается кровью, слабо и вяло стекающей с разодранных костяшек. Она настолько холодная, что не растапливает снег, застывает в нем каплями, похожими на замороженную вишню. Ей когда-то давным-давно угощал его Кэйа.       Из снега показывается лицо, худое и измученное, и Беннет, трясясь всем телом, поднимает Волчонка на руки, прижимает к груди, надеясь отдать последние крупицы тепла. Если бы он мог, вырвал бы собственное сердце и вложил ему в ладони вместо грелки.       Пытаясь вспомнить, где забыл меч, достаточно острый, чтобы раскрывать подарочные упаковки, Беннет хлопает Рэйзора по обескровленным щекам, и у того из ноздрей сыпется снег.       — Помогите, — шепчет Беннет из последних сил, уже не надеясь ни на какую помощь от этих равнодушных, жестоких людей, но его берут под руки и куда-то ведут по темноте и снегу, застилающему глаза. Ладонь на мраморно белом лице слабо розовеет. Наверное, радость может согреть. Жаль, что его одного.       Глаза слепит свет, настолько яркий, что он зажмуривается и долго не может их открыть, с трудом заставляя себя. В помещении светло как днем и очень тепло, но он не дает себе времени на то, чтобы оглядеться, опускает взгляд на маленькое, обессилевшее детское тело и не находит в себе сил даже заплакать, потому что на таком фоне, даже его тонкие руки кажутся большими. Ему не нужно щупать пульс, чтобы знать — Рэйзор умер, но Беннет из последних сил прижимает его к себе, потому что об этом никто не должен узнать.       Иначе Рэйзора закопают обратно в снег, а Беннета прогонят из теплого дома, заставят ждать, пока он тоже не заснет в этой страшной метели, пока он не станет таким же холодным. Он гладит Рэйзора по замерзшим в сосульки волосам, по закостеневшим волчьим ушам на макушке, и болезненно морщится: кожу на спине и руках будто обливают кипятком, и она стягивается, давит на кости, будто он - кусок мыла, крепко сжатый в ладони и вот-вот выскользнет. Перед глазами все плывет от бьющей его лихорадки, и он обхватывает себя за плечи, чувствуя, как погружается в пустоту и темноту. Мутно, на самом краю сознания понимая, что Рэйзора в них больше нет и никогда уже не будет.       Беннет дергается и вскакивает, по крайней мере пытается. Теперь уже чужие руки, безжалостно стискивающие плечи, не дают ему вырваться, удерживая на месте.       — Где Рэйзор? Куда вы его забрали? — выкрикивает он неожиданно не болящим горлом, и выходит слишком уж громко. Голос отражается эхом, и сердце, кажется, вот-вот разорвется, не выдержав.       — Здесь, Беннет. Все хорошо, — уговаривает смутно знакомый низкий голос.       В нем слышится тревога, но Беннет не верит. Здесь — не хорошо, Рэйзор сию секунду должен быть у него в руках, иначе за себя не ручается. Он продолжает отчаянно пинаться и оборачивается, чтобы увидеть того, кто так нагло пытается его остановить, и наконец замирает под обеспокоенным взглядом. Глаза слишком большие для ребенка, но он узнает их в мгновение, постепенно приходя в себя. Они и должны быть большие, потому что Рэйзор уже вырос. И Беннет не был настолько старше, когда они познакомились.       А еще ему холодно, но не настолько сильно, и исстрадавшееся тело больше не болит. Его хотя бы можно почувствовать.       — Не бей меня больше, пожалуйста. Ладно? Я отпущу.       Беннет согласно кивает, и хватка слабеет, позволяя перевернуться. Теперь уже его очередь вцепиться руками и ногами, недоверчиво вжаться всем телом, прикладывая ухо к груди и пытаясь услышать хоть что-то.       — Я проснулся?       Рэйзор куда-то тянется, и Беннет ждет как минимум поцелуя в макушку, жмурится довольно в предвкушении, но вместо прикосновения, ласкового и нежного, получает коротко вспыхнувшее от боли плечо.       — Хватит кусаться, как собака, — полурассерженно просит он, разглядывая влажный след на плече.       — Рэйзор волк, — глубокомысленно сообщает Рэйзор.       Только теперь, видя мягкую улыбку, Беннет понимает, что ему намного легче, что он верит в то, что проснулся, и последнее, чего хочется, так того, чтобы от кошмара совсем ничего в голове не осталось, ни единого воспоминания, чтобы он не смог об этом думать. Он больше не хочет, чтобы сердце болело от страха, и неуклюже шутит, сгоняя остатки тревоги:       — Волки не кусают, они большие и могут съесть целиком.       — Рэйзор большой, — не сдается тот.       Беннет решительно толкает его на спину и нависает сверху, подцепляет крючком указательного пальца угол рта и тянет в сторону, чтобы проверить. Почти сунувшись туда носом и пытаясь разглядеть хоть что-то в полумраке, он недовольно цокает языком.       — Ну уж нет, у волков острые зубы. А ты свои видел? Кого ты с такими зубами глотать собрался?       — Кабана.       — Какого кабана? — чуть не плача от смеха, интересуется он, — Рэйзор, ты просто невыносимый.       Сердце снова щемит, теперь уже от нежности, и, зарывшись пальцами в торчащие во все стороны волосы, Беннет целует его, зная, что еще пару лет назад Рэйзор никак не мог понять, почему его называли невыносимым и невозможным, а потом целовали, теперь же… смирился с тем, что никогда не поймет. Его губы мягкие и на вкус как мясо с заоблачным перчиком, которое они ели на ужин, что тоже ни капли не романтично, но Беннету нравится. Нравится чувствовать, что все в порядке и что они будут каждый день вместе охотиться, разводить костры и есть кабанов.       И Рэйзора у него никто и никогда забрать не сможет, потому что Беннет не даст, он сможет его защитить: победит крио магов из бездны и прогонит крио слаймов; разморозит все туманные цветы; вылечит, если тот поранится; развеселит, если будет грустно, потому что Рэйзор сделает то же самое для него.       И если они замерзнут, Беннет разведет костер.       На лопатки опускается широкая, надежная ладонь, и от простого жеста Беннету становится так хорошо, будто ему пятнадцать, и он во время пирушки в «Доле Ангелов» умыкнул со стола забытый кем-то достаточно взрослым коктейль или глотнул вина из кружки у одного из отцов. Счастья так много, что кружится голова, и хочется сделать что-то безрассудное.       Беннет соскальзывает языком в приоткрытый рот, и Рэйзор тихо вздыхает. Между их губами мокро, и от еле слышных звуков ушам горячо. Просунув вторую руку под поясницу Беннета, Волчонок перекатывается на спину, укладывает прямо на себя, и тянется вниз, под ягодицу, ощутимо сжимает бедро сквозь шорты. Беннет не понимает, что в его ляжках можно было найти, они такие же, как у старой, всю жизнь бегавшей по двору курицы, — твердые и жесткие, жуй хоть весь вечер — не разгрызешь, одним словом, подошва. Но он не может вспомнить хотя бы дня, когда Рэйзор не пытался их потискать.       — Ты все время только об одном и думаешь? — Интересуется Беннет, когда обнаглевшая ладонь до ягодицы все-таки добирается и мягко ее оглаживает.       — И ты.       — И я, — соглашается он и сгибает ноги в коленях, упираясь ими в лежанку по обе стороны от бедер Рэйзора, чтобы тому не приходилось тянуться, и все было под рукой, но тот этим совершенно не пользуется, касается еле-еле, осторожничает. Беннету это не нравится, ему просто кошмар приснился, он не умирает, а такими темпами они и заснуть могут.       Неохотно разорвав поцелуй, он встает и принимается бродить по палатке в поисках собственной сумки. По дороге — расстегивает пуговицы на шортах, позволяя им тяжело рухнуть вниз и равнодушно перешагивает ком ткани. Кто бы знал, сколько стоило ему это равнодушие. Чтобы знать, что Рэйзор смотрит, не нужно оборачиваться, он буравит спину глазами так, что она чешется. И не только спина. Беннет снимает сумку с сучка на подпорке и возвращается обратно, раздумывая, как бы ему сесть. В конце концов опускается на бедра. Грубая ткань штанов неприятно трется о кожу, а к одной из ягодиц прилипает металлическое кольцо, но потерпеть можно.       Вытащив на свет божий небольшую баночку, он отбрасывает сумку в сторону и снимает крышку. Рэйзор довольно тянет руки, но Беннет быстро реагирует, отодвигая ее подальше.       — Я сам. А ты лежи и смотри.       Тот ненадолго задумывается, а потом согласно кивает. И недовольное выражение постепенно сползает с лица, пока он наблюдает за тем, как Беннет выставляет ноги вперед, по обе стороны от его талии и отводит руку назад, чтобы опереться. Другой рукой он тянется к баночке, которую поставил сбоку от себя, и зачерпывает немного лечебной мази, которую сам же пару дней назад и сварил. Мгновение он медлит, размышляя о том, как это будет выглядеть и понравится ли Рэйзору вообще, но все же опускает руку вниз.       Вставить в себя палец не сложно, он практически без сопротивления проскальзывает внутрь. Гораздо сложнее видеть глаза напротив, чувствуя, как все внутри медленно закипает от стыда, и не иметь возможности отвернуться. Рэйзор сосредоточенно смотрит вниз, на то, как неловко движется его запястье. Это даже не возбуждает, и он чувствует себя глупо из-за того, что вообще решился.       — Позволишь мне?       И где слов таких набрался? Беннет кивает и убирает руку, уже не уверенный в том, что может сделать нормально хоть что-то. В палатке становится светлее — за спиной постепенно всходит солнце, а это значит, что вот-вот можно будет разглядеть, что цветом он, как спелая валяшка. Замечательно. В расстроенных чувствах глядя на то, как кончики пальцев погружаются в мазь, Беннет даже залипнуть на это толком не может, потому что проклинает себя на чем свет стоит.       Он слишком увлечен, и поэтому немного теряется, когда Рэйзор берет его ладонь в свою, переплетя пальцы, оставляет выпрямленными только указательные и плавно, фаланга за фалангой…       — Здесь.       Слова излишни, он и сам чувствует, что здесь. И жмурится, потому что Рэйзор направляет их, мучительно медленно обводит это самое место глубоко внутри по кругу, и бедра невольно дергаются вверх. Раз за разом, Беннет не может это контролировать.       — Мы что, на экскурсии? — почти стонет он и облизывает пересохшие губы, — может, хватит? Давай уже.       Рэйзор упрямо качает головой: они только начали. Пальцы слегка раздвигаются, заставляя чувствовать, как он постепенно поддается, расслабляется. И Беннет вдруг замечает, что сосредоточенным Рэйзор выглядит, потому что не моргает и почти не дышит. Он не разочарован. Он ошеломлен, и в замерших глазах такой ураган, что Дилюку с его огненными фениксами не снилось. Грубая ткань штанов над бедром топорщится. Беннет, немного приподнявшись, сдвигается вперед, чтобы потереться о нее. Но исследовать подозрительную выпуклость ему не позволяют: на живот ложится ладонь и мягко возвращает его обратно.       — Еще один.       Звучит как настойчивая просьба, и он не успевает кивнуть, как Рэйзор цепляет его средний палец своим, разгибая, соединяя с остальными и направляя внутрь. Свободной рукой он щедро черпает из баночки и осторожно вливает густую массу между сведенных ладоней, позволив стечь внутрь. Беннет ежится. На ощупь мазь скользкая и прохладная, что не удивительно — сделана она на основе слизи слайма, поэтому очень на нее похожа, такая же прозрачная, разве что пахнет приятно — волчьими крюками.       Остатки Рэйзор размазывает по пока еще мягкому члену, оглаживает его, и ответная реакция не заставляет себя долго ждать. Запрокинув голову, Беннет несдержанно стонет, и звучит так, что руинный охотник, на которого они наткнулись, когда забрались на вершину горы, покраснел бы до последнего винтика и сбежал (если бы все еще был цел).       — Последний. Сможешь?       Он и к тому-то, что есть еще не успел привыкнуть, но попробовать хочется, хотя и признаться страшно. Беннет бы спрятал лицо, но обе руки у него заняты, поэтому он зажмурившись и закусив губу коротко кивает несколько раз.       Где-то совсем недалеко аисты щелкают клювами, и сердце Беннета колотится почти так же оживленно. Когда четыре пальца входят в него до упора, кожа вокруг туго натягивается, и шевелиться становится страшно. Даже несмотря на все его доверие. Во-первых, почти целую неделю они бродили по горам, постепенно приближаясь к Ли Юэ, и за это время Рэйзор ни разу не брал его. Во-вторых, для хорошей подготовки им всегда хватало двух пальцев, и то, что творится между его ног сейчас, немного чересчур: нельзя сказать, что слишком, но где-то на грани. В-третьих…       Набравшись смелости, он все-таки смотрит вниз и шумно вдыхает. Выглядит происходящее точно так же, как и ощущается — дико и страшно до дрожи в ногах, но Рэйзор, привлекая его внимание, оглаживает колено и тихо просит:       — Дыши.       — Тебе хорошо говорить.       Беннет жалуется прерывающимся голосом, но все же концентрируется на вдохах и выдохах, неосознанно подстраиваясь под ритм, в котором ровно поднимается и опускается грудная клетка Рэйзора. Гораздо медленнее, чем проникающие в него пальцы. И гораздо тише. Потому что все, что до этого было в баночке, теперь в нем, — Рэйзор добавил еще, на дне совсем ничего не осталась, — и мазь, растопленная теплом их тел, хлюпает от каждого движения, стекает тяжелыми каплями к копчику, капает на шерстяной плед.       Он солгал бы, если бы сказал, что ему не нравится. Единственное, что мучает в данный момент — невозможность кончить прямо так, но все их руки заняты.       — Рэйзор, пожалуйста. Я уже давно готов.       Тот, несмотря на увлеченность, видимо, тоже на пределе. Пальцы покидают тело, ладони расцепляются, и Беннет, не сдержавшись, тянется потрогать слегка покрасневшую кожу между ягодиц. К тому моменту, как он осознает, что творит, становится слишком поздно. Рэйзор не находит в себе сдержанности даже на несколько секунд, которых бы хватило для того, чтобы снять штаны. Сдернув их до середины бедер, он ставит налитый кровью член вертикально и хрипло просит:       — Садись.       — Погоди.       Нельзя так торопиться. Беннет обхватывает его влажной от мази ладонью, тщательно размазывая ее по всей длине. В прошлые разы в этой позе у них не очень получалось, ему не хватало решительности, движения были неловкими, скованными, и в конце концов приходилось все менять, поэтому сейчас он не хочет видеть лицо Рэйзора — а иначе тот ведь найдет, как смутить. Беннет встает на колени к нему спиной и обхватывает руками собственные ягодицы, разводя их в стороны, чтобы было проще. Однако последнее оказывается лишним.       То, насколько просто член полностью оказывается в нем, заставляет покраснеть до корней волос. Они всегда были осторожны, и Рэйзор ни разу его не травмировал, но он был достаточно большим, чтобы иногда оказывалось очень тесно. Но не сейчас. Беннет открытый и весь влажный внутри от количества смазки, которая хлюпает каждый раз, когда он поднимается и опускается. Впервые за все время их похождений Рэйзор не пытается помочь, подсказать, направить, все приходится делать самому, и это волнительно. Что если он ошибется?       — Тебе хорошо? — Беннет интересуется даже несмотря на то, что и так знает: хриплые звуки, которые издает Рэйзор за его спиной, красочнее любых слов, но ему хочется услышать.       — Да.       Ему тоже да, и да очень громко, потому что то самое здесь, которое Рэйзор показал пальцами, Беннет быстро находит головкой члена, и старается каждый раз по нему попадать. Чаще и чаще. Он ускоряет темп, переходя от плавных, полуленивых движений к резким, чтобы короткие всполохи удовольствия слились в один, накапливаясь внизу живота.       Он ни о чем другом не может думать и почти не чувствует смущения, слишком занят. Вся палатка залита солнцем. Беннет склоняет голову, чтобы спрятать слезящиеся от яркого света глаза, и замечает, что Рэйзор мнет ткань, на которой они расположились, в ладони. Терпение дается ему нелегко, и то, что сейчас бедра, пусть и напряженные, спокойно лежат на месте — удивительно. Но они оба знают, что ему сейчас хочется больше всего. Качнувшись в последний раз, Беннет садится на пятки и просит:       — Иди ко мне.       Будто бы только этого и ждав, Рэйзор садится, прижимаясь к нему, одной рукой обхватывая поперек груди, другой соскальзывая к низу живота. Сделать он ничего толком не успевает. Чувствуя, как язык жадно вылизывает его шею, Беннет кончает, заливая только-только обхватившую его ладонь и стискивая член нутром.       Отдышаться ему не дают, едва-едва он обмякает и расслабленно закидывает голову на плечо, Рэйзор выходит, и ловко укладывает его, разомлевшего, на лопатки, попутно скидывая с себя штаны.       — Рэйзор?       Он ведь не довел Волчонка до такого состояния, что тот продолжит брать его даже теперь?       Схватив его лодыжку, Рэйзор закидывает ее себе на плечо. Беннет испуганно жмурится, но чувствует, как складку на его лбу разглаживают большим пальцем.       — Я просто хочу…       — Давай, — перебивает он, не дослушав, потому что слышать его виноватый голос невыносимо. Что бы Рэйзор ни придумал, ему это не навредит.       Тот гладит его между ягодиц и мягко вставляет внутрь палец, совсем неглубоко, до первой фаланги, поглаживая нежную кожу у краев входа, который все еще выглядит так, будто его только что покинул член, и теперь он никак не может закрыться. Растраханный? Возвращаясь домой поздно ночью, Беннет не раз слышал ругань мужиков у таверны. От них, пьяных вдрызг, он научился многим словам, применения которым никак не мог найти, но сейчас подошло как нельзя лучше. Нависнув сверху, Рэйзор упоенно трется об его ногу до тех пор, пока не пачкает спермой.       — Я хочу вылизать тебя там, - хрипло выдает он, описывая небольшой круг внутри пальцем, чтобы уж точно не осталось никаких сомнений про то, какое там он имеет ввиду, и откатывается вбок, прикрыв глаза.       — Ты что, шутишь? — Беннет даже приподнимается на локте, чтобы посмотреть ему в лицо, а потом вспоминает, что Рэйзор не шутит никогда, — это ужасно. Там грязно и…       Он честно пытается найти еще хотя бы парочку весомых причин, но в голову как назло ничего не приходит.       — Я тебя помою, — хмуро заверяет он.       Звучит гораздо хуже, чем «ты мог бы помыться». Рэйзор не задумался ни на секунду, готовый мыть его, растягивать, отвлекать, все, что угодно делать, чтобы рядом с ним было комфортно.       — Ладно, хорошо. В следующий раз.       Беннет и сам не ожидал, что сдастся так быстро, и они молча смотрят друг на друга. Но его сердце распирает от чувств, которые сложно выразить словами, даже простым и емким «люблю», и от вида Рэйзора, который, видимо, подсчитывал про себя, сколько времени уйдет на моральную подготовку, оно бьется только сильнее. Перекатившись поближе, он забрасывает на Волчонка руки и ноги, укладывает голову на плечо, прячась от солнца. В тепле и тишине он почти успевает задремать.       — Что тебе снилось?       Беннет настолько в раздрае, что не сразу понимает сути вопроса. Для того чтобы собрать остатки воспоминаний по углам, приходится сосредоточиться, но выходит все равно не очень, сколько он ни хмурит лоб. Наконец, он соображает, что проснулся вообще-то от кошмара.       — Было холодно, и мы замерзали на хребте. Потом случилось что-то плохое, наверное, — на самом деле ему все равно. Главное, что цепкие лапы плохого сна до него больше не дотягиваются. Он тихо добавляет, — спасибо.       И Рэйзор, большой и теплый, которого у Беннета никто не сможет отобрать и который ни за что не будет сидеть в снегу, мягко целует его в лоб.