Тьма моря

      Хэ давно не ощущал такого спокойствия. Его пробежки с утра давно не были столь умиротворяющими. Столь давно он не просыпался так легко.       Море казалось откликнулось, решило его поддержать: нежный слегка задернутый мягкими облаками рассвет, зефир тончайший по волосам и набегающие, словно шелк, волны. Воды не синие, не голубые. Они кристальным розовым и слепящим желтым переливаются. Такими цветами легкими, как первые крылья человека, что заставить взлететь могут. Поднять человека высоко-высоко и там крылья настоящие распустить. У Хэ это чувство возрастает во сто крат пока он бежит, и он уже будто чувствует под ногами порывы совсем нелегкого ветра. Ощущает, как он вспорхнул над морем на встречу встающему солнцу.       Но Тянь – не Икар. Он на ногах стоит твердо, стопы в песок закапывает. Мокрыми крошками кроссовки покрываются, а солнце слева его фигуру подсвечивает. Хэ его только приветствует, параллельно ему бежит и думает о том, что такое вот утро не часто бывает. Такое, которое с первого шага хорошее и радостное, и причина этого утреннего счастья тебе известна. И это не мелочь какая-нибудь или крепкий сон, а человек. Самый настоящий и реальный. Он не выдуманный и поразительный. Какое же это редкое чувство – радость человеку!       Тянь такого не ощущал почти. Только в детстве, в день рождение утро особенными красками переливалось от маминой улыбки, запахов с кухни: сладость фруктов сочных, горячего завтрака и манящих сливок на самодельном торте, да маминого горького кофе. Все эти ароматы маму окутывали и улыбку ее еще ярче делали.       Тянь помнит и удивляется, что теперь такое от Рыжего ощущает. Он же просто сегодня придет. Обещал, что вечером будет. А Мо врать не умеет, не приучен – это Тянь уже понял.       Сам Хэ часто, много лгал, да так, что ему и верить то никто не должен. Но ведь верят. Стоит только улыбнуться, как сразу все доверием к нему проникаются. Мо вот кажется тоже. По крайней мере, Тянь на это очень надеется. Ведь он Рыжему верит без оглядки с первого дня знакомства. С первого шага в море. С первого глотка виски разделенного на двоих. С живительного поцелуя в песке и соли. Потому и ждет днями-ночами этих встреч у моря.       Не такой встречи, как на яхте, где все неожиданно и вперемешку, в напряжение и непонимание. Где Мо уволили и Тяня разозлили. С Рыжиком спокойно хочется. Потому что кажется, этого то в его жизни и не хватает: легкости, неторопливости, чтоб без напряжения и опаски. Гуаньшань ведь всегда словно олень, что из леса вышел, в готовности бежать, бороться и прятаться в чащах, там раны залечивать. Он усталый от этого очень.       И пусть Тянь жадный и ему все с Мо попробовать хочется, сегодня он наоборот все для тишины и его спокойствия сделает, чтоб выходить даже из дома не пришлось. Так что у Хэ дел много, но радости от этого, внутри где-то, меньше не становится. Красивый рассвет и тихий плеск моря по-прежнему не меньше в душе отзываются. А прохладный душ после пробежки, каплями по натренированному телу лаской кажется. После такой ласки и ехать никуда не хочется. Путь только на диван обратно держать следует, уткнутся лицом в ту подушку, на которой Рыжик спал и где запах его уже совсем пропал, да лежать. Спать до тех пор пока Мо не придет, чтоб ото сна пробудиться его словами: - Харэ дрыхнуть. Вставай давай.       Он так Хэ в каюте добудился. Хотя Тянь вообще не знал, что заснул, и честно старался в сознании оставаться, чтоб за расслабленным Мо наблюдать, который в этот раз спиной не повернулся. Он в потолок смотрел и ни капли не злился, даже хмурился совсем немного. Рыжик говорил: - Шеф – дубина. Я бы все равно ему врезал, если бы не уволили. А так другую работу найду – не впервой.       И это «не впервой» в воспоминаниях всякую лень сгоняет. Гуаньшань не лениться, а Тянь на него похожим хочет быть: самому себя обеспечивать, честным по отношению к другим, сильным и свободным в душе, словно морской простор.       У Хэ эти мысли крутятся очень долго, до тех пор, пока хлопок двери в машине его не обрывает: «Пора на вождение переключаться. Вернутся туда мыслями, где старый ты нужен, что думать не хотел и все на автомате делал. Что жить по-настоящему желал, а получалось искусственно и покорёжено». Сегодня Тянь ничего на автомате не делает. Сегодня он знает, зачем живет и чувствует, что это для него по-настоящему.       В магазине с утра лишь пару домохозяек и бабушек. Они все, не торопясь ходят, осматриваются, и нет даже намека на спешку в их движениях. Тяня это не быстрое течение легко подхватывает и, он от посетителей этих уже ничем не отличается, стоит только порог переступить. Их всех озаряет солнце через маленькие окошки сверху, будто по-прежнему Тяня сопровождает и в жизнь его вклинивается, чтоб как во сне нашептывать: «Все хорошо же. Сегодня все просто хорошо будет». И верить этой тепло звезде очень хочется, в сон этот окунуться. А вот в предпочтения Мо особо вникать не хочется.       Рыжик ведь прямо говорил в ночи моря, хмурился: - Хватит дрянь покупать: сухари эти твои и чипсы. Мяса тоже много жрешь – заканчивай. Нормальную надо еду жрать. Овощей купи, фруктов, костей на бульон, раз совсем без мяса не можешь. Задрало уже – в холодильнике только пиво найти и можно.       Произнес бы эти слова кто другой, Хэ сразу же его на место поставил: разучил в свою личную жизнь нос пихать. Но это Мо и ему все можно, что Тяня касается. Ведь он с ним открытый, весь на распашку, как Эмили и рассказывал. Ведь ему очень хочется, чтоб Мо в это «личное» входил и там хозяйничал. Тяню сама эта мысль до мурашек нравится. И в этом признаваться Рыжику нельзя пока это чудо там не окажется, в границах личного-родного-близкого, чтоб понимал, деваться некуда. Пути назад нет: плот в открытое море унесло и там только один Хэ на горизонте. И нет, Тянь охоту не ведет. Жертва здесь именно он и просто одному в открытом море плескаться не хочется. Плот большой у него: на двоих хватит.       Так что вместо привычных бекона и яиц в корзину летят: перец, помидоры, огурцы, яблоки, салат, гранат, капуста, зелень, виноград и картошка, клубника и те самые кости на бульон, которых Хэ до этого никогда не видел. Это все так непривычно, что он только и может, что поражаться набитой доверху корзине. Тянь в жизни своей так не закупался ни разу и даже вошел во вкус, подхватывая огромный арбуз с прилавка. На кассе, где все взвешивается и пробивается, Тянь такое воодушевление чувствует, что не замечает совершенно, красивых зовущих его глазок милой продавщицы.       Он сгружает два набитых под завязку пакета в багажник, а в голове у него мысль вертится: «Рыжик удивится». Образы легко выстраиваются: Мо открывает холодильник, рыжие брови хмурятся удивленно, в сторону Хэ фыркают насмешливо: - Поехавший что ли? Зачем так много.       А после сделает сэндвичи без сыра, пока Тянь будет заваривать кофе. А может, они и приготовят что-то вместе. Может, у Хэ получится его под утро уломать вместе поесть и все это пивом запить. Ведь пива меньше в холодильнике не стало, хотя он его и не докупал. Дурная эта привычка – закупаться алкоголем впрок. Но многие ее любят, потому что не хотят лишний раз до магазина дойти. Хэ не то чтобы лень, но не то чтобы и хочется. К тому же, пиво он не особенно любит.       Мо сказал, что оно ему нравится, и оно как-то быстро в этом доме очутилось. Не то чтобы впрок, но и не то чтоб на раз.       Еще его Тянь на сон постарается уломать, если Рыжику на работу не надо будет. А, если все же надо, то улыбнется, попрощается и эту работу про себя проклянет. Но сейчас о прощании думать не хочется, особенно когда, пакеты распаковывая, видишь горящим входящий вызов «Мо Гуаньшань».       Экран телефона ярко эти иероглифы высвечивает, Тяня почти ослепляя. У него из-за такой ерунды, такой обыденной мелочи как звонок вдох в носоглотке комом встает. Все это на сон похоже. Хэ его продлит хочется, потому что не верится. А ведь верить в радостное человеку очень хочется, особенно когда оно таким нужным голосом с тобой говорить хочет. Тянь вызов принимает и стопорится. Потому что там что-то не так, из трубки нечто давящее на плечи оседает, там ему не знакомый ворчливый мотив начинает, а отталкивающий басистый крик в ушах застревает. - Что за хуйню ты тут понаписал, щенок? Еще и труба не твоя. Откуда спер, а? Я вора в доме не потерплю!       На том конце не знают кажется, что номер набрали. Что здесь ответили и все слышат: сильнее телефон к уху прижимают, чтоб чуть ли не на себе ощутить пропитанный ненавистью ответ: - Ничего я не крал, козел. Верни мой телефон! Я не дам тебе и его продать.       В таких интонациях голос Рыжего чужим кажется. В груди застревает и моросью покрывается, как будто волна морская не с юга, а севера прилетела, заморозила страхом и непониманием. Страхом за него. - Ничего тут твоего нет, - голос противно поучающий, чуть ли не по слогам слова делит. – Ты в моем доме живешь. Захочу – возьму, захочу – продам. - Верни, говорю.       Мо уже рычит. Он там от злости и несправедливости задыхается, а Тянь только и может, телефон еще сильнее к уху прижать, понять: «Не сон это, нет. Это настоящий кошмар, что в тисках бессилия тебя держит». - Захочу – возьму. Захочу – продам, - как попугай какой в насмешку Хэ усмехается, продолжает свое гнуть.       Человек с этим голосом Тяню невообразимо тупым кажется. Как те кивающие собаки в машинах перед лобовым стеклом. Такие из себя выводят на раз-два. И кажется, Мо не выдерживает тоже. Хэ слышит, громкую возню, хрипы и маты, грохот чего-то железного, а потом удар сильный, что связь прерывает. Крик с испугу совершенно контролировать не получается: - Рыжик!       Тянь от своего крика вздрагивает, но не понимает этого. Потому что его от напряжения потряхивает. Пальцы, что заново заветный номер набирают, по которому он еще ни разу не звонил, дрожат странно. Для Хэ все это не свойственно. Он разве что побледнел, когда его в Америку ссылали. Ничем другим себя не выдавал, а тут не получается. Совсем.       В трубке механическое проговаривает: - Телефон абонента выкл...       И даже дослушать сил нет. Но набрать еще раз пять – можно. Потому что ведь это не действие, но хотя бы его подобие. Нельзя ведь, никак нельзя сейчас без дела – Тянь головой это прекрасно понимает.       А еще понимает, что успел уже все факты о Рыжике перебрать, но ничего из этого ему сейчас не поможет. Потому что там адреса нет. Там про семью Мо ничего нет. Там кроме самого Рыжего ничего нет. Ведь Тяня совершенно не интересовало его окружение. Его только сам Мо интриговал, изучения просил. Сейчас себя за это прибить хочется.       На часах десять утра. Солнце все выше и выше к зениту поднимается, а у Тяня ощущение, что это все обманка какая-то. Что раз Мо появился сейчас, ночь интимная на двоих должна быть и Рыжик здесь должен быть. Но нет ни того, ни другого. Есть только яркое солнце и прибывающий народ на улицах, что куда-то то спешит, то прогуливается, зевая. И чем больше их становится, тем больше их всех Хэ проклинает из окна своей машины. Ему теперь в каждом из них мерещится тот голос попугая. Отталкивающий. Словно и не живой уже.       В одиннадцать Тянь понимает, что по навигатору половину города проехал. Машина внутри нагрелась от палящего солнца. А сам Хэ ужасно хочет пить, но остановки у магазинов не делает, хотя головой и понимает, что найти Рыжика, катаясь по всему городу, - нереально. Шансов почти нет. Но надо хоть как-то действовать, потому что Хэ знает, Мо даже если телефон включит ему не перезвонит. Возможно, он даже не придет, если поймет, что Тянь ответил и все слышал. Потому что то, что было, - это за их молчаливой гранью.       Эти мысли Хэ еще больше подстегивают и он в этих бесполезных поисках два часа проводит. У него пугающие мысли о том, чтоб в полицию обратится, хотя тогда Мо точно от него уйдет. Весь тот разговор, что на том конце телефона был, явно не в первый раз звучал, а Рыжик все молчит. Ходит избитым, хмурым, но молчит. Значит, вмешательства не желает.       Хэ совсем не хочет наперекор его желаниям идти, но думает, что сделает это, если Рыжик ночью не придет, как обещал.       Машину Тянь рядом с каким-то крохотным магазинчиком останавливает, чтоб воды купить. Он себя в таком напряжении держал, что ноги и руки затекли, в нагретой машине его погребая. Солнце уже в зените давно и Хэ им давится, понимает, что это все и, правда, похоже на душный кошмар. - Вам плохо? – кто-то в окно машины стучит и спрашивает.       Тяню даже голову с руля поднять сложно. Он и слова то эти слышит с трудом, как будто под воду погрузился или беруши в уши запихал. И все же отвечает с улыбкой, лжет: - Нет, все нормально.       Из машины выходит быстро и в магазин залетает также. Но вместо воды из холодильника достает телефон, чтобы в тридцать восьмой раз попробовать набрать, разочароваться и снова отчаяться. Иногда кажется, телефоны не для облегчения общения придумали, а для пытки. Мы так привыкли, что можем в пару кликов услышать человека, что всего пара пропущенных им вызовов, потерянных нами пару минут на попытки дозвониться, - уже вызывает беспокойство. Еще пара пропущенных и начинается паника. А потом еще пять не отвеченных звонков и накрывает отчаяньем. Хотя потом оказывается, что нужный абонент просто отключил звук, спал, играл, слушал музыку и не услышал. Тогда как ты все это время себя изводил.       Но Хэ знает, что эти пропущенные не из-за крепкого сна или из-за игры в приставку, когда телефон в другой комнате. Самое безобидное, что Тяню приходит на ум, - продажа этим попугаем телефона Мо. Однако ведь это Рыжий, который просто так свое не отдает. Который, оказывается, по настоящему ненавидеть может, а не просто ворчать для вида.       Тянь потому и не рассчитывает на то, что ему ответят. Но отвечают. Правда, опять не Мо. - А ты настырный, парень. Привет. Говоришь по-английски, надеюсь?       Голос на той стороне живой и деятельный, что прямолинейно свою речь выстраивает. Он женский. И Хэ буквально слышит, как этим голосом удар по грудине приходится, отчего не сразу может заставит себя говорить. - Черт, похоже, не говорит. - Говорю, - у Хэ горло дерет и отвечать не хочется совсем, сбросить кажется более правильным. Но там ведь где-то Мо, у которого в жизни все гораздо хуже. - Хорошо. Так гораздо проще будет. - Можно Мо к телефону? - Он в отключке сейчас.       Она будничным тоном это произносит. Так, словно подобное не первый раз случается. Тянь от этого голоса мерзнет и обратно под солнце, к машине несется. - Он в порядке? - Сложно судить. В этот раз ему крупно досталось, а в больницу он не пошел... Подъедешь? - Адрес?       Хэ понимает, что интуицией не блещет, как и везением: он в другой части города от Рыжика находится. А днем еще и пробок куча, что бесит-бесит-бесит. Тянь сам не замечает, как из себя выходит. Он так давно не злился, но вот у него получилось, тогда как он даже причины для своей злости не знает. То ли попугай, то ли телефоны эти, то ли женский голос. Может, сам Мо выводит.       У общежития парковаться – дело практически невыполнимое. Хэ всю свою злость в этих поисках выпускает, матерясь и выругиваясь. Потому при встрече с девушкой этой, у которой волосы зелеными кончиками на плечи падают, пирсинг в носу блестит, и татуировка на предплечье прячется, он практически спокоен. Только от напряжения подташнивает. А может, от жары, которая кажется и эту девчонку довела – та листовкой какой-то обмахивается и ему левой рукой призывно машет. - А ты быстро, - хмыкает на него девчонка снизу вверх. – Пошли, давай.       Они, не торопясь, парковку проходят, вахту, где кроме работающего телевизора нет никого, по лестнице на четвертый этаж поднимаются, коридор не спеша обходят. Все это в молчании: для Хэ нервозном, для девушки в привычном. Только у двери в комнату она говорит: - Меня Лейлой зовут. Ты только не шуми. Ему отдохнуть надо.       Тянь отвечать на это не хочет. Его эта размеренность бесит. Он к Рыжеку немедленно попасть желает, а не вышагивать так, словно выпить к друзьям в общагу пришел и у них вся ночь впереди. Но взгляд у девушки до боли серьезный и искренний. Она так говорит, как еще ни одна девушка с Хэ не говорила. Он чувствует, что таких, как она, не встречал. Ему такие люди не знакомы. Все, кто в окружении Мо, - для него до этого невиданные существа, что то ли отторжение вызывают, то ли любопытство. Хэ кивает, и двери тут же для него открываются.       Внутри комнатушка жалкая, но не потому что грязная или захламленная, а потому что тесная. Приправами от лапши быстрого приготовления пропитанная. Стены у нее в бледный синий окрашены, а пол коричневый хоть и чистый, а все же трещинами пошел. Два стола: один с чашками, на другом ноутбук с вордовским документом. Три тумбочки и три спальных места. Одна двухъярусная кровать слева, а вторая справа одноместная. Рыжик на последней лежит, солнцем из окна подсвеченный.       Тянь и не думал, что такое облегчение способен чувствовать. Напряжение тут же его тело отпускает: кисти рук разжимаются, ноги непривычно вздрагивают в икрах. Он бы сам с удовольствием к Рыжику завалился на кровать! Тем более, место там есть. Мо клубком свернулся и к самой стенке придвинулся. Он аккуратно одеялом укутан от чего только рыжую макушку и видно. Но Хэ и этого достаточно. Эти волосы он узнает из тысячи, даже если при дневном свете и не видел их никогда. - Присаживайся. Чай будешь?       У Хэ тут же пересыхает в горле, а сам он с трудом выговаривает: - Воды. Пожалуйста. - Хорошо.       Эта Лейла ему в яркую кружку с изображением Тоторо воды наливает, а сама за стол к ноутбуку садится. Что-то печатать начинает и ничего не говорит. Она как будто заметила состояние Хэ и тактично дает время прийти в себя. Как будто она те же границы видит, что и Рыжик.       А Тяню в общем-то без разницы. Он залпом кружку осушает и наливает из стеклянного графина еще. И тоже залпом. Глаза с рыжей макушки не сводит и думает, что фиолетовое белье постельное красиво ему волосы оттеняет. Старается не думать, что там под этим одеялом, и вспоминает разбитую губу на берегу, синяки по белой коже расползающиеся. Хэ не по себе становится. - Что случилось?       Лейла на его вопрос застывает и оборачивается, удивленно моргает. - А ты не знаешь? - Нет.       И это «нет» внутри оседает, вклинивается, чтоб – Хэ знает – целый день голосом не своим твердить: «Ты мудак. Тебе не доверяют. Ты не вызываешь доверия. Ты с ним не поделился, вот и он молчит». Потому Тяню кажется, что все вокруг так думают. Он в глазах Лейлы тоже осуждение думает встретить. Смотрит – не находит.       Лейла в ответ смотрит так понимающе, что там не только осуждения нет, но и поддержка присутствует. Незримая опора, которую не каждый может оказать, донести. А вот Лейла может. И Хэ теперь понимает, почему Рыжик к ней пошел и у нее в комнате спит. - Он тебе позже расскажет. Ты для него очень важен, иначе бы я тебя сюда не впустила.       А после этих слов и ревности, что горечью внутри где-то оседала, как не бывало. - Значит, ты не расскажешь, да?       Она головой в отрицании качает, из-за стола выходит и к Хэ присаживается. - Зачем тогда позволила приехать?       Хэ этот вопрос давно мучает. Он боится, что его просто из любопытства позвали и позже выгнать попытаются. Но Тянь без Рыжика никуда не пойдет. Весь день и всю ночь будет под окнами общежития дежурить лишь бы Мо домой забрать. Там остатки сна остались. Здесь же только кошмар, что обороты сбавил, но кажется в любой момент может снова под дых дать. - Попросить тебя хочу. Рыжик говорил, что ты один живешь. Можешь, его у себя на пару дней поселить? Я бы его здесь остаться попросила, да у меня соседки. Нам и втроем тесно. К тому же, каждый раз протаскивать его незаметно в общагу в его состоянии – не лучшая идея. - В его состоянии?       Лейла бровь густую в насмешливом удивлении поднимает. У нее очень богатая мимика, которую Тянь как в замедленной съемке подмечает. Он к такому не привык, хотя Мо тоже богат на проявлении эмоций. - Да, в его состоянии. Ну так что? - Ты могла и не просить. Я бы и сам это ему предложил... Другое дело, согласиться ли он.       Лейла понимающе хмыкает и усмехается. У Хэ чувство такое словно он существо с другой планеты встретил. Он смотрит и девушку в ней видит, но не ощущает. От того растерянность испытывает, не понимает как лучше себя вести. И это не удивительно, ведь такие люди Хэ никогда не окружали.       Откуда ему знать, что такие девушки существую? Тяня окружали только те из них, что привыкли к тому, что о них заботятся, что от них ничего особого не ждут кроме прилежания, красивой внешности и элегантности. Они привыкли хорошо учится, иметь двух лучших подруги, на выходных обязательно развлекаться и изредка вздыхать по какому-нибудь не совсем глупому парню. Такие привыкли считать, что их либо успешная карьера ждет, либо показательно крепкий брак с двумя-тремя детьми. Лейла была совсем другого кроя.       Такие, как Лейла, росли в той семье, где с пяти ты уже осознаешь, что несешь ответственность за себя и других. Таким никто не помогал и надежной мужской опорой не обеспечивал, а сама жизнь быстро лишала их иллюзий на сказочное будущее для молодых принцесс. Они от этого сами опорой становились, привыкали все и всех на себе держать. Такие девушки привыкли, хочешь что-то сделать – делай это сама. Добивайся этого сама. Никто тебе не поможет, опытом не поделиться, не выслушает. В семьях матерей одиночек часто такие вырастают. Те, что из неполноценности полноценную личность творить пытаются, восполняя пробелы как могут.       Люди, когда с такими девушками сталкиваются, не сразу понимают, от чего дискомфорт в их присутствии испытывают. Сваливаю это на стервозность, завышенность требований, высокомерие, лицемерие. Им непросто разглядеть самодостаточную личность. Они не привыкли с такого ракурса девушек судить, как впрочем, и мужчин. В первую очередь мы смотрим на наружность и только впоследствии на личность. Хотя именно личность играет дальше роль главенствующую.       Тяню все это неясно и непривычно. Ему все это не известно, но он уже понимание в глазах Лейлы увидеть успел и теперь не видит в ней высокомерия, лицемерия или стервозности. Хэ перед собой еще одну загадку Рыжика видит, что гораздо глубже его увести может. Еще дальше на дно. - Да, он может поупрямиться. Но если правильно попросить, Рыжик тебе не откажет. - И как же это - правильно просить?       Тянь наблюдает за тем, как Лейла сидит, как кружку держит, как на его слова усмехается и все это ему чужим кажется. Совсем не женским. Такой твердости в движениях, такой, невыразимой словами, уверенности у мужчин даже найти сложно. - Не знаю. Искренне, наверное. Просить так, чтоб тебя поняли. Твои намерения поняли. - Звучит расплывчато. - На деле также получается, - Лейла в ответ улыбается.       И улыбка эта невыразимо прекрасной девушкой ее делает. Хэ благодаря этому ту самую щелочку в броне нащупывает и любуется. Там внутри, за броней, у Лейлы сверкает все, лучится чарующим светом. Тянь знает, что такая она ни одно сердце могла бы потревожить, возбудить к подвигам. Но в наше время Елены* вынуждены в доспехи облачатся чтобы выжить.       На часах уже давно прошло обеденное время и Лейла признается, что хочет есть, а ест она как боров. Спрашивает, хочет ли есть Хэ, но ответа не дожидается и уходит на общую кухню разогревать.       Тянь не собирался Мо будить, но не смог сдержаться. Эти разбитые губы, синяки у моря так и вставали перед глазами. Они как будто пленкой его глаза заклеивали, не давая от Рыжика на кровати отвлечься. Потому что не видеть – страшно. Не знать – тоже страшно. Все это страшно, так как Тянь не может представить свою реакцию на это неизвестное.       Его крупная фигура вплотную к кровати подходит, солнце перекрывает и тенью невесомой над Гуаньшанем зависает. А когда тянутся к нему начинает, чтоб одеяло убрать, даже пугается. Словно он монстр какой, а Рыжик – маленький мальчишка, что под одеяло от монстра спрятался. В детстве одеяло было лучшим щитом и думалось, оно от всех монстров укроет. Сильнее только родители. Но Мо так свернулся, словно даже под одеялом его ждет монстр. Словно даже здесь он боится удара.       Тянь одеяло так и не отдернул. Только и смог с этой пленкой на глазах обратно за стол вернутся, подумать, что Лейлу нужно выпить пригласить, чтоб всем вместе время провести. Поблагодарить ее. Рыжик поворчит, но идея наверняка ему понравится. Уж она то точно понравится. А вот та, которую они с Лейлой задумали навряд ли его порадует.       На стол приземляется две тарелки, от которых рисом слипшимся пахнет и чем-то острым. Хэ не сразу понимает, что помимо риса там креветки в каком-то белом соусе с кусочками красного перца. - Ешь. Это не изыски, конечно, но есть можно.       У них с Тянем порции одинаковые большие. Аппетита нет, но отказать сейчас, когда тарелка уже на столе, – неприлично. Потому полную ложку набирает и в рот запихивает, тут же кашлем заходясь. Сочетание странное на языке оседает: пресный рис вперемешку с резиновыми креветками под мягким огненно-острым соусом. Язык и небо жжет. - Что остро? Я часто перебарщиваю, - Лейла усмехается и продолжает есть, даже не морщиться. – Рыжик на меня ворчит, говорит, у меня вечно то недобор приправ, то перебор. - Он готовит превосходно.       После третьей ложки уже легче идет. Тянь понял, как это блюдо лучше есть: побольше риса на ложку, поменьше креветок в соусе. Хотя обожжённый язык по-прежнему воздуха прохладного требует. - Да, у Мо к такому способности есть. Он что тебе приготовил? - Запеченного лосося с овощами. Тебе?       Разговор у них идет неспешно и быстро прерывается стоит им доесть. Лейла к своим делам возвращается, а Хэ снова наблюдать за Мо продолжает. Тишина стоит странная: Хэ снова напрягается, понимая, что Гуаньшань так и не поменял положения, а Лейла ко всему этому спокойно относится. Эту девушку не смущает ни парень незнакомый за спиной, ни Мо заснувший на ее кровати, ни то, какие взаимоотношения у этих двоих.       Но долго так продолжаться не могло. Ведь они в общежитии находятся, а в этом месте уединение – редкий гость. Даже разделенное на троих. - Привет, Лейла, это м-м-м... – в дверях две девушки маленькие стопорятся, не зная, куда себя деть.       Лейла как ото сна от ноутбука отрывается и тут же начинает ситуацию объяснять. Пока она говорит, Хэ к кровати с Рыжиком срывается и аккуратно за плечо того трясет. Оказывается, зря: Мо шипит и еще сильнее под одеялом сворачивается. Он бурчит что-то и кажется, матерится тихо. Его только Тянь слышит и дыхание задерживает, потому что Рыжик начинает садиться и одеяло с него падает. А там ужас. Там такое, что Хэ передергивает и пленка окончательно с глаз спадает. Потому что какая-то губа и синяки – ни что по сравнению с этим.       Это явное проявление садизма. Даже Хэ, который никогда такого не видел, не сталкивался с подобным, это понимает.       У Рыжего вокруг шеи кровавое месиво необработанное и не спрятанное, словно ему проволоку вокруг шеи наматывали и кожу резали. У него синяк на всю щеку правую, висок с права также красный и запекшаяся кровь рядом с бровью на той же стороне. Будто его лицом так приложили – правой стороной. У ключиц, что в вырезе футболки видны, тоже порезы и содранная кожа, будто ногтями по ней проходились. А руки... на них живого места нет. Там отпечатков рук и пальцев, кулаков целая куча. Чужих и крупных. Из них палитру садизма можно делать: темно-фиолетовый; сиреневый в черную крапинку; темно-синий, который почти в черный перешел; больной красный, словно крапиву делали да такую, что в синяки обращаться начала.       Мо сначала его не видит. Он прямо смотрит, понимает кажется, что ему пора и хрипит надрывно: - Сейчас уйду.       А потом Тяня замечает. От удивления стопорится с одеялом в руке, которое уже отбрасывать начал. Тянь только мельком правую ногу взглядом проводит, но снова ничего такого не замечает. У этого садиста явный пунктик на лицо Рыжика. Потому что ноги всегда целы.       Но это сейчас не важно. Это все мимолетной секундой Хэ отмечает и с Мо глаз не сводит. У него не получается сказать ни слова, ни шаг сделать в сторону, чтобы они наконец-то отсюда ушли и поговорили. Потому что солнце там – в карих глазах – зашло за горизонт, как и для Тяня, хотя сейчас самый разгар дня и снаружи нет ни облачка. Просто так получилось, что Мо непомерно больно и Хэ с ним это чувство на двоих разделяет. Даже если его совсем об этом не просили. - Что ты тут?..       Хэ кажется, сейчас закричит: «Это не голос Мо!». У него кадык надрывно дергается. Но он молчит и только эту нездоровую хрипотцу и надрыв внутри себя по полочкам раскладывает. Запоминает. Ведь ему этот момент неизмеримо важным кажется. И Рыжик такой, какой он сейчас, – тоже важен. - Поехали домой, Шань. Пожалуйста.       Мо еще внимательнее в него вглядывается. Он что-то там ищет и непонятно находит ли. Скорее всего, нет. Потому что в таком ворохе чувств даже Тянь не может разобраться, не может видеть толком. Он и не видит ничего кроме Шаня, что глаза к Лейле обращает. Хэ уверен, там, у нее из глаз, опять понимание плещется и по каплям с ресниц спускается. Она Шаня лучше знает. Она наверняка с ним говорить глазами привыкла, потому что он молчит и ничего у нее спрашивает. И это сейчас таким неуместным кажется! - Шань...       У Хэ интонации почти умоляющие. Он с Мо глаз не сводит, говорит: - Поехали, прошу.       Шань в одеяло мертвой хваткой вцепился. У него разбитые костяшки белеют и краснеют одновременно. Они трескаются, и свежая алая влага в кратерах запекшейся темной крови собирается. Мо за этим наблюдает и кивает. Он больше не говорит и не смотрит на Хэ. А Тяню этого и не нужно. Он тому радуется, что Мо себя поддержать дает, пока они по лестнице спускаются, и не отталкивает руку, пока до парковки идут. Конечно, Хэ чувствует, что весь свой вес Рыжик на него не переносит и старается сам идти, превозмогая боль. Он очень стойкий – это Тянь знает. И потому его благодарность еще больше становится от того, что его помощь не отвергают. Дают ему видимость действия, хоть какого-нибудь.       Лейла в окно машины залезает почти по пояс, чтоб Мо в глаза смотреть, и говорит: - Вот телефон твой. Не потеряй его, раз уж с такими потерями отбил. И парня этого не огорчай. А то он похуже твоего выглядит. - Спасибо, - парни это говорят почти одновременно, вызывая у девушки улыбку, от которой обоим немного легче становится.       Пока они выезжают, Лейла им рукой машет. Тянь ее в зеркало заднего вида видит и какое-то время на нее все свое внимание обращает. Старается в себя прийти. Но внутри столько неконтролируемой ярости, горечи, бессилия, непонимания плескается, что говорить сложно. Почти невозможно. Кажется, только открой рот как тебя либо вырвет, либо за край понесет, выплеснется. И Хэ не знает, что лучше для него. Но точно знает, что нужно для Рыжика.       Они в пятом часу домой приезжают. В соседнем доме музыка играет, смех разлетается. У них там сон с самого утра продолжается. И Хэ на них не злиться, уже ни на кого не злиться. Теперь Шань рядом с ним: в дом медленно заходит и привычно на диван усаживается. Себя оглядывает и усталостью вперемешку с раздражением роняет: - Толстовку забыл. - У Лейлы? - Да. - Хочешь, завтра съездим, заберем?       Мо не отвечает и вялым взглядом помещение обводит. Тянь в ванную несется, вспоминая, что там у него аптечка была. Он видел, когда бритву под раковину уронил. Уже оттуда аптечку вытаскивая, слышит хрипотцу Мо, которая уже не так уши режет: «Ты что тут делал?». - Ты о чем?       Хэ выходит из ванной и на Шаня смотрит. А тот ему на кухонный стол кивает. Там кавардак: пакет на пакете, из которых продукты попадали или на столе остались. Хэ только арбуз успел разрезать и убрать. До остального руки не дошли – не до того стало. - В магазин ходил. - Смотрю, удачно, - Рыжик хмыкает и от того у него горло дерет. Он рукой его потереть хочет, как при простуде, но только задевает как тут же руку отдергивает и шипит. - Сейчас обработаю, подожди.       Хэ присаживается на колени перед Шанем и аптечку на диван закидывает. Внутри много всего и уходит некоторое время прежде он находит перекись и эластичный бинт. - Ты умеешь?       Рыжик недоверчиво смотрит, когда Тянь просит его вперед нагнуться. Как доктор Хэ у него явно доверия не вызывает. - Нас учили.       Тянь ни единожды посещал занятия по боевым искусствам. Ему больше всего карате нравилось, но у отца другие планы были. Тому льстила мысль, что его сыновья не будут однобокими в этом плане. Пихал везде, но к лучшим мастерам. А те, в свою очередь, никогда не упускали из виду такую деталь как помощь ближнему. В первую очередь физическую.       Одна за другой раны обрабатываются. Хэ проделывает это со знанием дела и очень бережно: смывает кровь, обрабатывает, мажет, заклеивает пластырем. По каждому синяку невесомо кончиками пальцев проводит, словно перьями. Самые яркие и больные также мазью мажет, чтоб быстрее сошли. Но пока все это проделывает у него перед глазами только разорванная кожа шеи стоит. Обрабатывая ее он хмурился на каждое шипение Рыжика, на каждое движение дерганое, на каждое его желание отстранится, от прикосновения уйти. У Хэ фантомной болью шею простреливает.       Появилось смутное ощущение кошмара, в котором его никакой змей искушать не будет, а сразу вокруг шеи обвяжется и душить начнет. Будет наслаждаться тем, как Тянь синеть будет, задыхаться, слюной исходить и ногтями короткими о холодные чешуйки резаться. - Ты не спросишь?       Тянь Шаню на диване постелил. Хотел на кровати, но ему отказали в этих его лучших намерениях, сказали: «Я там спать не буду. Сам в коробках спи». Хэ спать не планировал и потому на пол рядом с диваном уселся, спиной к Мо, лицом в море за стеклом. Там все еще поразительно светло. Солнце море освещает и явно погодой других радует. - Что? - Сам знаешь.       Хэ голову на диван роняет и снизу вверх Рыжика рассматривает. Та самая сторона, где сплошной синяк на лице, перед ним как на ладони. Шань тоже смотрит: в глазах у него солнце по-прежнему за горизонтом прячется, но в карих глазах уже нет такого холода. За окном солнце к закату приближается, а у Хэ оно только вставать собирается. И Тянь ускорить это хочет, чтоб больше никакого льда и круглое лето с солнечными зайчиками в чужих глазах. - Я бы спросил, Шань, но у меня предчувствие, что ты мне откажешь, когда я просить буду. А мне очень не хочется, чтоб ты отказал. - Говори.       Они тихо-тихо разговаривают. Почти шепотом. Если бы кто решил сейчас их потревожить своим присутствием то, даже не понял бы, что они бодрствуют. Ему причудился бы их тихий мирный сон. Им и было тихо и мирно, как во сне. Они уже в кошмаре побывали и силы там все оставили, как мореплаватели, что крушения пережили и к берегу полдня гребли, на солнце перегреваясь. - Останься со мной, Шань. У меня останься. Пожалуйста. Я не могу сейчас представить тебя где-то вдалеке от себя.       Мо на него удивленно смотрит, хмурится. А Хэ продолжает: - Мне страшно, Шань. Я не готов буду увидеть тебя такого еще раз. Если еще раз... Тогда я не смогу сдержаться и все сам о тебе узнаю. Я все тогда порушу в твоей жизни, чтоб тебя из нее вытащить. У нас тоже все порушу, потому что ты меня тогда возненавидишь... И в последнее мне верить не хочется, хотя я знаю, что так оно и будет.       Рыжик молчит долго, а потом хрипит в ответ: - Придурок ты, Тянь.       Отворачивается к спинке дивана и снова хрипит: - Хорошо. Ненадолго. Но только потому, что ты опять ревел... Из-за меня. - Что? Я плакал?       Хэ удивлен. У него руки неосознанно к щекам тянутся, но ничего не находят. Пальцы к ресницам опускаются, что еле-еле влажными кажутся. Но он не уверен. - Ты не заметил?       Мо к нему снова поворачивается и по привычке делает это быстро от чего сильнее хмурится начинает. Зубы во рту стискивает.       Хэ на этот его вопрос невесело посмеивается, встает и к шкафу за серым пледом подходит: - Скорее забыл, каково это. Уже и не помню, когда в последний раз плакал. Помню только, от чего часто в детстве ревел и смущал этим брата с мамой. Было две истории, которого мелкого меня цепляли за душу что ли. А может, просто грустными казались. Я этого уже и не помню. Помню только, что ревел навзрыд всегда. В конце. Но всегда просил рассказать их снова. - И от чего же ты ревел?       Рыжика укрывают бережно и ему от этого непривычно настолько, что он скрыть этого не может. Старается не смотреть. Потолок по правое плечо Хэ активно рассматривает. А у Тяня от этого руки еще сильнее чесаться начинают – так ему его обнять хочется. В груди теплеет и становится понятно, как это так со слезами получилось. - Мама мне миф об Икаре рассказывала на ночь, - Тянь с трудом взгляд отводит и обратно на место садится, глаза прикрывает, вспоминая. – Она во многом его смягчала. Как сказку подавала. Но я все равно слезами заливался стоило до момента дойти, где Икар солнца не достиг и погиб. Странно это было, но я плакал. Сейчас то я понимаю, что по тупому мальчишка поступил: знал ведь, что нельзя, что погибнет... Но он кажется по другому не мог. Потому я, наверное, и плакал, что другого выхода не было. Или это я сейчас себе надумываю. Не знаю, Рыжик... Не знаю.       Мо интересно. Он слушает внимательно и в упор на профиль Хэ смотрит, не моргая. Ему от чего-то по плечу этого придурошного потрепать охота. Или просто руку положить. А еще любоваться им таким чаще было бы неплохо: расслабленным, обнадеженным. Сейчас Хэ все устраивает и Мо это отчетливо чувствует, словно порывы ветра, которых вроде бы и нет, но стоит подуть, как кожа тут же мурашками покрывается. - А второй?       Хэ слегка усмехается. По доброму так. И снова голову на диван откидывает, к Рыжику ее поворачивает. Его солнце в окно подсвечивает. Белую кожу в сверкающий золотой мрамор плавит и Мо любуется. Честно себе признается, что любуется им: его кожей необычной, прищуром туманных глаз, черным волосам, что даже в лучах солнца не теряют своей притягательной тьмы. Остаются похожими на ночное небо – темное, но все еще яркое. - Помнишь, стихотворение, что я рассказывал там? – Хэ утвердительного кивка дожидается и продолжает. - Вторая история – сказка этого же автора. Мне ее брат рассказывал. Сказкой называл, хотя в действительности оказалось, что это были стихи в прозе. Да, Рыжик, не хмурься и такое есть. Звучат они, правда, очень странно. Но Рембо на то и символист, чтоб не каждый мог его понять... И, в общем, он Чэну нравился. Творчество его нравилось. У Чэна до сих пор сборник его стихов в кабинете стоит.       Музыка где-то снаружи становится громче и кто-то на пляж выбегает. У них там веселье и смех, а Тянь на них только хмурится может. Ближе к подушке Шаня придвигается и продолжает: - Хочешь, расскажу? Я ее в детстве зачем-то выучил. До сих пор забыть не могу.       Хэ на него так смотрит, что Мо опять приходится признаться самому себе, что он на что угодно сейчас согласился бы. Стоит только Тяню попросить, как он нырять в море пойдет. В тот раз он еще мог отказаться, но не хотел. А сейчас даже если бы захотел, не смог. - Рассказывай. - Некий Принц был рассержен на то, что ему предназначено только стремиться к совершенству вульгарных щедрот. Он предвидел поразительные перевороты в любви; полагал, что все его женщины были способны на большее, чем на угодливость, украшенную небом и роскошью. Истину видеть хотел он, время желаний и главного их исполненья. Было ли это или не было заблуждением веры, но так он хотел. Во всяком случае, он обладал довольно большой человеческой властью.       Женщины, которые знали его, все были убиты. Какой разгром в саду красоты! Под саблей они благословляли его. Он не требовал новых. – Женщины вновь появлялись.       Всех, кто сопровождал его, он уничтожил, после возлияний или после охоты. – Свита снова сопровождала его.       Он забавлялся убийством великолепных зверей. Поджигал дворцы. Бросался на людей и разрывал их на части. – Толпа, золотые крыши и красивые звери по-прежнему существовали.       Можно ли упиваться уничтоженьем и черпать в жестокости новые силы! Народ не роптал. Никто не предлагал своих мнений.       Однажды вечером он гордо гарцевал на коне. Вдруг некий Демон явился, невыразимо, даже постыдно прекрасный. От его лица и осанки исходило обещанье любви, разнообразной и сложной, и обещанье неизреченного, даже невыносимого счастья. Принц и Демон, возможно, исчезли в первопричинном здоровье. Как могли они оба от этого не умереть? Вот они и умерли вместе.       Но Принц, достигнув обычного возраста, скончался у себя во дворце. Принц был Демоном. Демон был Принцем.       Тонкой музыки не хватает нашим желаньям.       На это только Рыжик фыркнул: - Не понял. Звучит, как чушь. И от чего ты там плакал?       Хэ рассмеялся от души, упираясь лбом в коленки. От улыбки щеки приятно саднить начало. Возможно, потому что целый день провел в напряжении и даже лицевые мышцы не избежали этой участи. - Да, тоже не понимаю, почему ревел.       Рука у Тяня холодная и приятно по ранам проходится. Он очень нежен и Рыжику от этого не по себе. Но от прикосновения он не уходит. Не может, себя заставить. Да никто и не смог бы – Рыжик в этом уверен. - Но знаешь, я кажется сегодня понял смысл. Может, по своему, но понял. - Ну, и чего ты понял?       Хэ на колени перед Мо встает и наклоняется, чтоб лбом в лоб. Продолжает пальцами по чужому лицу мазать аккуратно, чтоб больно не сделать. - Когда наши ожидания не оправдываются, мы становимся ко всему безразличны. А когда мы находим что-то, что эти ожидания возрождает и делает даже лучше... Тогда мы жадными становимся. И больше без этого жить не можем. Нам только с этим умирать и без него никак не жить. У наших желаний нет середины. Мы всегда выкручиваем их до недостижимости.       Их губы в паре миллиметров друг другом дышат. Хэ неосознанно чужие пальцы с придыханием переплетает со своими, как давно хотел. Как до дрожжи в ладонях хотелось. Мо горячий. По сравнению с Хэ у него явно температура тела в норме куда выше.       Шань тихо говорит и даже хрипа не слышно: - А ты не про мечту? - А мне без разницы. У меня и желания и мечта совпадают.       Губы нежно других касаются, слегка нижнюю прихватывая и чужой выдох ловя. Губы в чужие вжимаются слегка и, когда поцелуй углубить пытаются, предостерегают мягко: «Сейчас нельзя, сейчас вот так. Сейчас тихо и мирно, как во сне».