Wanna take a ride?

— Поедешь со мной? Час ночи, начало второго; действительно, самое время для поездки. Хонджун мычит, сверля взглядом экран ноутбука. — Ладно. Юнхо хмыкает, подпирая рукой косяк и загораживая собою свет, идущий из коридора. Чёрная куртка, чёрные брюки, чёрная футболка и чёрные волосы — что поделать, если ему так идёт этот мрачный цвет; пробитая бровь и тонкое кольцо в нижней губе эффектно завершают образ бэд боя. Благодаря его высокому росту и весьма худощавому телосложению о нём может сложиться довольно пугающее впечатление — но не просто так с Хонджуном дружит туеву кучу лет, и уж хён как никто другой знает, насколько парень внутри нежный, добрый и оптимистичный. Впрочем, в роду Юнхо явно затерялись актёры: не каждый столь удачно и правдоподобно сыграет полную противоположность себя. Хонджун ему под стать — не зря выросли вместе: невзирая на жалкие сто семьдесят с гаком сантиметров, держится всегда уверенно и грозно, являясь буквально воплощением тщательно сдерживаемого пламени; бомба замедленного действия. На ушах — ни единого живого места, всё в цепях, гвоздях и прочем загадочном строительном материале; штанга пронизывает длинный и юркий язык, макушку украшает неадекватная стрижка, а наполненное энергией тело вечно облачено во всё рваное, потрёпанное и будто бы прошедшее первую и вторую мировые вместе — исключая, конечно, рабочие будни: в офисе Хонджун носит обычные и невзрачные рубашки с прямыми брюками, и, хотя он убеждён, что кэжуал-стиль ему совершенно не подходит, коллеги не упускают случая с одобрительным смешком отметить, что выглядит он отменно и даже горячо. Странные у него коллеги, однако. Гоня прочь мысли о работе, Хонджун надевает джинсовку, висевшую на спинке стула, суёт под мышку ноутбук и следует к выходу, хмуро протискиваясь в дверном проёме мимо ночного гостя — тот и не пытается сдвинуться в сторону: наблюдает хищно. Пока Хонджун топчется на коврике в прихожей — несмотря на потёртый внешний вид всего остального, обувь он держит в идеальном состоянии, — Юнхо ждёт на лестничной площадке; заслышав громкий в тишине хлопок, сбегает вниз и широким шагом следует к припаркованной поперёк разметки чёрной — серьёзно, словно в его мире не бывает других оттенков — машине. Мигнувший рыжий — снятая сигнализация; замок звучно щёлкает, сиденье привычно проминается под весом, а тепло ещё не успело выветриться из салона. Движения на уровне рефлексов: рычаг, сцепление, поворот ключа — мотор бодро отзывается, вынуждая автомобиль кашлянуть. Хонджун неторопливо садится рядом; пристёгивается, деловито устраивает на коленях ноутбук и вновь уходит в работу. Юнхо трогается с места и степенно выезжает со двора, направляясь к проспекту. Ночной город пуст; изредка встречаются другие машины, сверкая фарами и отполированными крышами. Юнхо игнорирует светофоры — давно уже знает, где стоят камеры, и умело избегает их. Стрелка спидометра плавно пересекает отметку положенной для населённого пункта скорости; Юнхо лихо сворачивает к объездной, фонари мелькают за окном, как мгновения жизни: широкий мост, железнодорожные пути, вышки электропередач. Юнхо скашивает взгляд — Хонджун печатает в телефоне, где открыт мессенджер. — Кто эта шлюха, что пишет тебе во втором часу? — весело цитирует он шутку из интернета; сбавляет обороты и сворачивает на съезд, ведущий из города. — Сонхва, — следует бесцветно. — А я угадал с шлюхой, — он вскидывает бровь, наблюдая за реакцией — Хонджун никак не комментирует: отправляет сообщение, выключает дисплей и возвращается к ноутбуку, погружаясь в таблицы, схемы и графики. На душе скребутся кошки — тоже чёрные, а как иначе; Юнхо прочищает горло и переключает внимание на уходящую во мрак дорогу. Огромный гипермаркет на окраине с грустной забегаловкой по соседству; распределительные центры, склады, заправки и — лесополоса. Проспект давно уж превратился в шоссе; Юнхо спокойно, расслабленно едет вдоль трассы, оглаживая руль — никаких знаков, испуганных пешеходов и светофоров. Нужная развилка возникает спустя пару десятков километров; скачок поворотника, жёлтые круги по асфальту — три секунды, и авто, притормозив, сворачивает к тёмной, ничем не освещённой узкой тропе. Стёршаяся разметка вспыхивает короткими бликами; отблески фар прыгают по ветвям обступивших с обеих сторон деревьев. Краем глаза Юнхо видит обведённый холодным росчерком профиль Хонджуна — хотя через некоторое время ноутбук резко гаснет, оставляя молодых людей наедине, и его владелец чертыхается: захлопывает крышку и, извернувшись, кладёт ставшее бесполезным устройство на заднее сиденье. — Зачем ты меня вообще позвал? — наконец интересуется он, всматриваясь в даль. — Совершить дерзкое преступление: похитить из дома самого горячего парня на планете, — подмигивает Юнхо. — Ты закончил? — Нет. Аккумулятор сел, — Хонджун зевает и прислоняется виском к окну. — Не хочешь последовать его примеру? — усмехается Юнхо и хлопает по собственному бедру в недвусмысленной близости от ширинки. — Можешь поработать со мной, а не только со скучными документами. — Так вот зачем я тебе понадобился? — тянет разочарованно. — Соскучился по твоим стонам и сбитому дыханию, малыш, — Юнхо скалит зубы; Хонджун фыркает пренебрежительно. — Я не малыш. — Низкий, мелкий, — продолжает дразнить тот, — и невероятно узкий, — низко добавляет он, отчего голос его сливается с рокотом мотора. — Просто идеально мне подходишь. Ты не представляешь, как мне нравится ощущать прикосновение твоих крохотных ладоней ко мне, смотреть, как они пытаются накрыть мой член полностью и как легко теряются под моими. Это завораживает. — Я заметил, — холодно ворчит Хонджун, отворачиваясь. Юнхо терпеливо ждёт: иногда старшему надо поломаться для приличия, — но сейчас он, кажется, остаётся непреклонен. — Эй, — зовёт вкрадчиво, бросая взгляд на пустую дорогу — кладёт руку на чужое колено, кончиками пальцев улавливая напряжение. Хонджун упорно отказывается реагировать — Юнхо мягко гладит джинсовую ткань, мнёт, настойчиво поднимается выше. — Веди машину, чёрт тебя подери! — Хонджун недовольно топает ногой. Уголок губ Юнхо скользит вверх. — Думаю, ты лучше любого чёрта сможешь отодрать меня. Не беспокойся, я-то машину веду, — вкрадчиво произносит он, — а ты не хочешь завести меня? Хонджун страдальчески закатывает глаза. — Ты ко всем словам подбираешь пошлые трактовки? — Только к твоим, — хмыкает Юнхо. Ответом служит выразительный вздох. — Ты сам напросился, — воинственно объявляет Хонджун, небрежно смахивая с себя чужую руку и устраиваясь удобнее: регулирует спинку и поправляет ремень. — Что ты намереваешься делать? — Не твоё дело, — беззлобно отрезают, кивая в направлении лобового стекла. — Следи за дорогой. Юнхо щурится, попеременно смотря то вперёд, то на пассажира; Хонджун разводит ноги и принимается трогать себя сквозь грубую ткань. Смех застревает в горле: Юнхо улавливает идею, но ему действительно не стоит отвлекаться. Только если... — Не вздумай тормозить или сбрасывать скорость до черепашьей, — предупреждает Хонджун, будто заслышав его мысли, — иначе я тотчас прекращу. — Ты слишком жесток ко мне, — скулит Юнхо, впрочем, принимая правила игры: а что ещё ему остаётся. Дыхание Хонджуна постепенно сбивается, становится глубже, заглушая мелодичный рокот мотора — конечно, по большей части он лишь дразнит, но здесь они совершенно одни, их никто не может услышать, и он может дать себе волю творить всё что угодно. Он медленно оглаживает внутреннюю сторону бедра, надавливая сильно, чтобы чувствовать прикосновения сквозь джинсы; накрывает пах, соблазнительно кусая губу и внимательно, украдкой следя за реакцией — Юнхо хмурится, стрелка спидометра склоняется вправо. — Мы куда-то спешим? — невинно уточняет Хонджун; машина недовольно сбавляет ход, возвращаясь к прежнему числу оборотов. Удовлетворённый, он продолжает тешить себя; вскоре этого становится мало — в глухой тишине смущённо бряцают заклёпки и молния: пальцы обводят линию внизу живота и по-хозяйски ныряют под бельё. Хонджун с показательным наслаждением мычит, прогибаясь в спине — ремни вжимаются в грудь и талию. Движение рядом — торопится остудить чужой пыл: — Нет, нет, — останавливает он Юнхо, что опустил одну из ладоней, явно намереваясь последовать его примеру. — Верни её на место, — ехидно-вкрадчиво просит Хонджун. — Незачем так рисковать: вдруг тебе понадобятся обе руки для манёвра? Ты же не хочешь, чтобы мы разбились? Он прячет улыбку, когда Юнхо подчиняется, сжимая обод руля до побеления костяшек; прикрывает глаза, лаская себя — тело с готовностью отзывается на прикосновения. — Я предпочёл бы видеть, что ты делаешь, — Юнхо звучит несколько хрипло. — Ничего интересного, — на выдохе. — Да и не сюда тебе нужно смотреть. Будь хорошим мальчиком: не нужно подвергать нас опасности. — Опасности нас подвергаешь ты, — сопит обиженно. — Чем я виноват? — притворно оскорбляется Хонджун — впрочем, ни на миг не прекращая касаться себя. Будто бы невзначай, для собственного удобства, он стаскивает одежду чуть ниже, позволяя запертому с ним зрителю наблюдать действо во всей красе; не торопится обнять член рукой — притрагивается коротко, массирует головку, спускается к основанию, задумчиво рисуя неведомые узоры. Путь преграждают зависшие низко шлагбаумы и хищно сверкающие во мраке лезвия железнодорожных рельс, по которым вяло тащится товарный состав; Юнхо вглядывается в темноту, из коей степенно выплывают огромные цистерны — пытается определить, как долго им торчать на переезде. Сдавленный стон отвлекает его; невнятно выругавшись под нос, Юнхо фокусируется на полустёртых надписях на покатых боках грузов — ничего занимательного, в отличие от. Он всё же оборачивается: Хонджун слабо вздрагивает, томно проводя фалангами по всей длине. Веки опущены, затылок вжался в твёрдую спинку сиденья; Юнхо откидывается назад, стараясь расслабиться: он мог бы, пока они стоят, помочь себе, но лучше он подождёт, когда они прибудут к месту назначения. Однако это никак не мешает ему проклинать чёртов поезд и мысленно приказывать тому шевелиться быстрее. Кончики пальцев Хонджуна едва заметно поблёскивают в полумраке; он размазывает вязкую жидкость по головке, после чего подносит их ко рту и обводит языком — штанга покачивается, а нога Юнхо случайно дёргается, резко надавливая на педаль сцепления: мотор глохнет. Хонджун отзывается громким смешком, продолжая собирать собственную слюну; Юнхо поджимает губы и повторно заводит автомобиль — к моменту, когда двигатель принимается недовольно бурчать, Хонджун накрывает член ладонью; он осторожно вращает ею, мычит гулко — Юнхо пристально смотрит. Повисает угрюмое, отнюдь не безмятежное молчание; снаружи — мерный стук колёс, внутри — глубокое дыхание Хонджуна и его рука, что неспешно движется по стволу. На дне зрачков Юнхо бушует едва сдерживаемое пламя — голод, страсть, скопившиеся в его теле и не находящие выхода; кажется, он готов буквально прожечь Хонджуна насквозь. — Кажется, мы можем ехать? — хрипло вопрошает тот; Юнхо заторможенно оборачивается к путям: последние три вагона плетутся по рельсам. — Только попробуй мне запачкать салон, — предупреждает он, выразительно трогая верхушку рычага; Хонджун замечает это и протяжно вздыхает. — Как жаль, что я не могу почувствовать твои руки на себе, — тянет он жалобно. — Ты так занят. — Потерпи немного, малыш, и я буду полностью в твоём распоряжении, — сквозь зубы отвечает Юнхо, наблюдая за поднимающимся шлагбаумом и выжимая газ. — Боюсь, могу не дождаться, — в подтверждение своих слов Хонджун прогибается, позволяя члену уткнуться в ладонь, и наигранно стонет. Юнхо прикусывает губу — кольцо ударяется от резцы; машина пересекает железнодорожные пути, подскакивая на рельсах — Хонджун шепчет что-то бессвязное, наслаждаясь столь удачно пришедшимися толчками. До пункта назначения осталось немного; Юнхо раздираем стремлением добраться до места как можно быстрее и желанием остановиться, дать, наконец, себе разрядку — но оба варианта означают сдаться Хонджуну, капитулировать, и потому он, отчаянно цепляясь за руль и старательно игнорируя звуки, раздающиеся со стороны пассажирского сидения, ведёт автомобиль по тёмной дороге, отсчитывая про себя оставшиеся километры. К счастью, вскоре фары вылавливают в ночи надпись на указателе; стрелка спидометра сонно кренится вправо — Юнхо боится проскочить. Тихий щелчок, вновь рыжий вспыхивает каплями меди в глухой пустоте — резина шумно трётся об асфальт, машина сворачивает к невысокому зданию, возле которого дремлют несколько пёстрых иномарок. Хонджун, кажется, не обращает никакого внимания на его махинации: длинные ресницы трепещут, свободная рука бродит по телу, пока её напарница совершает ритмично-нежные движения. Юнхо утешает себя тем, что пытка почти закончилась; останавливается криво в дальней части парковки, решительно выключает мотор — свет, что обводил белым угол здания и нестройный лес, жалобно гаснет. Низко взвизгивает отстёгнутый ремень безопасности; Юнхо слепо нащупывает механизм — водительское кресло отъезжает назад, высвобождая пространство между ним и приборной панелью, — и вращает неровно диск, опуская спинку: не до упора, но чтобы Хонджуну было где развернуться. — Иди сюда, — требовательно зовёт он, ловко снимая куртку и бросая её на задние сидения; Хонджун реагирует не сразу, делая вид, что увлёкся — невыносимый. — Я думал, мы никогда не приедем, — всё же принимает он приглашение: убирает ремень в сторону и, поколебавшись, пролезает над коробкой передач, стараясь ничего не задеть; Юнхо помогает: убирает бутылку воды из подлокотника, швыряя её не глядя к куртке, и придерживает Хонджуна, не позволяя удариться о руль. — Ну что, я достаточно тебя завёл? — Более чем, — он устраивает его у себя на коленях. Хонджун аккуратно выпрямляется, оценивая положение — не заденет ли макушкой крышу; придётся проявить бдительность. — Ты — мой ключ зажигания, — продолжает Юнхо, подцепляя край чужого свитера, задирая его. — Тогда это меня нужно вставлять, а не наоборот, — отзывается тот; Юнхо хмыкает и, сжимая остервенело его талию, тянется ближе. — Я обязательно дам тебе такую возможность, — шепчет, холодным кольцом задевая сонную артерию. — Чуть позже. — Звучит многообещающе. Но ты же не собираешься всю ночь проводить со мной, нет? — щурится Хонджун; впрочем, вопреки интонации, руки его с радостью зарываются в волосы цвета пасмурной ноябрьской ночи. — Я невыносимо соскучился по тебе, — предельно искренне; медленно целуя в шею, обжигая дыханием каждый сантиметр, сталкиваясь с дрогнувшим кадыком — тот проглатывает неправильные слова, что безумно скучал тоже. Джинсовка сползает настойчиво с плеч, падая на сиденье рядом; вслед — плотная водолазка, сверху — футболка Юнхо. Хонджун неприязненно ёжится от перепада температуры — Юнхо спешит обнять, согреть собой, целует ключицы, грудь, так бескорыстно и влюблённо. — Ты даже не закроешь ничем окна? — Хонджун мягко массирует его затылок, продолжая тереться разгорячённым членом об оголённый живот. — Сомневаюсь, что нас кто-то увидит, — твёрдый металл ярко контрастирует с мягкостью губ, коими Юнхо вычерчивает длинную линию. — А если увидят, пусть знают, что ты принадлежишь мне, — он заглядывает в лицо. — Ты — мой, слышишь? Я никому тебя не отдам. Не надейся, — бескомпромиссно; он стремится поцеловать, но тот не позволяет сократить расстояние, продолжая, тем не менее, перебирать чёрные пряди. Юнхо не сдаётся: давит на бёдра, требуя опуститься ниже, вжимая в себя; Хонджун упрямо выгибается, ускользая, и пухлые губы оставляют влажные следы на его подбородке и челюсти. — Эй, — обиженно скулит, — ну пожалуйста. — Ты пока не заслужил, — мелодично в ответ. Юнхо вскидывает бровь. — И что же мне нужно сделать? — вкрадчиво интересуется он, смиряясь и покрывая поцелуями всё, до чего может дотянуться. Хонджун буквально тает в его объятиях. — Для начала, я полагаю, отомстить? — шепчет он, толкаясь тазом — его член ложится на живот Юнхо. — Или ты поменял своё мнение? — Отнюдь, — скалится тот. — Снимай штаны, они будут нам только мешать. — У нас здесь что, самообслуживание? — притворно возмущается Хонджун, неуверенно выпрямляясь — дабы не удариться головой; Юнхо прыскает со смеху: цепляется за пояс его джинс, подхватывая резинку белья и стягивая всё вместе вниз. Раздеться полностью в столь тесных обстоятельствах трудно, но каким-то образом, проявляя чудеса ловкости, они умудряются помочь друг другу остаться без одежды; Юнхо поднимает крышку подлокотника и достаёт оттуда лубрикант. — Мне спрашивать, почему у тебя в машине с собой смазка? — любопытствует старший, наблюдая. — Всё просто, — Юнхо открывает упаковку, щедро нанося гель на собственные пальцы. — Потому что я вожу в ней тебя, — улыбается он; Хонджун демонстративно закатывает глаза, но прогибается, облегчая доступ насколько возможно. Он чувствует томную неспешность движений: как мнут его ягодицы, сжимают, после чего вдруг хлопают звучно — Хонджун вздрагивает от неожиданности, посылая полный наигранной обиды взгляд. Юнхо бережно касается входа, массирует, позволяя привыкнуть — отвлекает поцелуями, зубами прихватывает выступающие ключицы. Когда Хонджун мычит, двигаясь навстречу, он осторожно проникает внутрь: благодаря смазке палец легко минует колечко мышц, погружаясь в тепло, но Юнхо тотчас выскальзывает обратно наружу — улыбается на преисполненный неудовольствия стон и прикусывает соблазнительно торчащий сосок, приминая его языком, задевая самым кончиком. Палец вновь вторгается в пределы чужого тела, не дальше одной фаланги; Юнхо мягко исследует им контур входа и отказывается идти глубже, пока Хонджун не шипит на него зло. — Ты не представляешь, как я обожаю твою узость, — едва разборчиво бормочет он; второй сустав резво исчезает в недрах отверстия. — Даже если приходится тратить уйму времени, чтобы меня подготовить? — уточняет Хонджун, накрывая ладонью изнемогающую головку. — Мне это не надоедает, — чистосердечно; палец медленно проникает на всю длину. Приятно — с Юнхо иначе не бывает. — Это занятие является моим вторым любимым. — Дай угадаю: на первом месте секс со мной? — Хонджун наклоняется и, стремясь подарить немного ласки тоже, кусает томно там, где так явно проступает сонная артерия; что поделать, если он умеет только жалить — впрочем, Юнхо наслаждается и этим: прислоняется щекой к его макушке, отвлекается ненадолго, чтобы добавить гель на руку, и погружается вновь уже двумя пальцами. — Совершенно верно, — его голос звучит низко и гулко; Хонджун шумно вдыхает, чувствуя, как растягиваются мышцы внизу, и обводит губами кромку уха, прижимается ими к виску. — А третье тогда что? — Вождение, — Юнхо сдувает со лба чёлку; Хонджун помогает убрать её — внутри него уже две фаланги. — Ох, — разочарованно, — я думал, третьим будет что-то вроде "проводить со тобой время". — Это на нулевом месте, — Юнхо целует его в щёку. — Я готов провести с тобой не просто время, а всю свою жизнь. — Слишком громко, — мирно возражает Хонджун, несмотря на пересохшее горло. Юнхо пожимает безразлично плечами, хотя брови его едва заметно сведены — задумывается снова. Стремясь отвлечь того от тягостных сомнений, Хонджун насаживается на пальцы — костяшки вминаются нагло в кожу, а тело пробивает лёгкая судорога: хочется большего. Это срабатывает: Юнхо принимается скользить в нём степенно, разрабатывая вход и не забывая покрывать поцелуями шею и челюсть. Увлечённый заданным спокойным ритмом, Хонджун не сразу замечает наличие в себе ещё одного пальца; кровь закипает, и, будучи не в силах бороться с истомой, он льнёт к Юнхо теснее, ёрзая нетерпеливо. — Прошу, — его слова обрываются сдавленным стоном. — Ты не готов, — напоминает тот, высвобождая руку; Хонджун снова стонет, в этот раз — недовольно. — Если сейчас же ты не окажешься во мне, я буду вынужден воспользоваться подручными средствами, — угрожает он, кивая в сторону скромно расположившегося рядом рычага; Юнхо забавно моргает, после чего тянет губы в усмешке. — Малыш настолько сильно хочет меня? — в тёмной радужке плещется ехидство. — Как насчёт поцелуя? — Обойдёшься, — упрямо; Юнхо демонстративно фыркает и откидывается на спинку. — Тогда я с радостью посмотрю, как ты удовлетворяешь себя с помощью коробки передач. Могу ещё достать бутылку с задних сидений, — добавляет он и даже будто бы лезет за ней; Хонджун давит на плечи, вынуждая остаться на месте, и к родным губам прижимается плотно — округлый металл врезается в нижнюю. Юнхо с готовностью отвечает, царапая спину короткими ногтями, что скользят из-за смазки; обводит языком шарик штанги, не отпускает надолго даже для вдоха — лёгкие обращаются в пепел, грудь вздымается высоко, но он всё равно не перестаёт целовать жарко и жадно. Хонджун ловит кольцо зубами — Юнхо оглаживает его бёдра, поднимается к ягодицам, раздвигает их и сминает вместе, проникает обратно — пальцы входят без сопротивления, решительно и легко, толкаются целеустремлённо вглубь. Истома тяжёлой лавой растекается по конечностям, от смеси ощущений кружится голова — Хонджун не сдерживается и принимается откровенно скулить в рот Юнхо. — Мне нужен ты, — умоляет он; распахивает глаза в изумлении, когда в руку ему настойчиво пихают упаковку с гелем. Хонджун отстраняется — колеблется мгновение, после чего выдавливает щедро смазку на ладонь и накрывает, гладит член Юнхо, прислушиваясь к его шумным вздохам. Несмотря на робко пламенеющие в темноте кончики ушей и скулы — черта, остающаяся неизменной даже спустя долгие годы, — взгляд Юнхо наполнен огнём; осознание, что разжечь его способен только Хонджун, скручивается в тугой клубок нервов. — Иногда я думаю, тебе бы понравился принц Альберт, — бормочет тот. — Учитывая, как тебе нравится играть с кольцом. Но мысль о возможных неблагоприятных последствиях меня пугает, — посмеивается он тихо. — Хотя для тебя я могу это сделать. — Не нужно ради меня рисковать своим здоровьем, — отзывается Хонджун, поводя плечом: позвоночник начинает ломить от неудобного положения. — Мне нравишься просто ты. Юнхо улыбается тепло; рывком поднимается и, обняв его лицо руками — щека теперь перемазана всем подряд, — целует: обыденно и бесконечно искренне. — Я тоже люблю тебя, — шепчет счастливо; Хонджун осторожно высвобождается и, сочтя результат своих трудов приемлемым, толкает Юнхо, приказывая лечь: обхватывает поблёскивающую от смазки плоть и становится над нею. Он не отказывает себе в удовольствии подразнить: качает бёдрами, погружая член в ложбинку меж мягкими полукружиями, не пуская дальше — Юнхо красноречиво выражает неудовольствие, вцепляясь в их нежную кожу, тянет в стороны. Головка ненавязчиво легко проталкивается сквозь разработанное колечко мышц, после чего её приветливо встречает родная узость; Хонджун замирает на половине пути: не привыкает — вспоминает, ибо привык уже давно. Насладившись моментом в достаточной мере, он принимается аккуратно двигаться — следует собственному ритму, позволяя члену постепенно проникать глубже. Всё это чувствуется так буднично, повседневно, но оттого не менее приятно — похоже на возвращение домой после не особливо долгого отсутствия; стремительной молнией проносится мысль, что Юнхо — его дом, в некотором смысле. — Надеюсь, никто сейчас не додумается постучать в окошко и спросить дорогу, — раздаётся в застывшей тишине; Хонджун реагирует не сразу, будучи сфокусирован на совершенно иной задаче. — Единственная дорога, которую я подскажу, будет дорогой на хуй, — откликается он, медленно качая тазом; неудобно: колено болезненно прижимается к то ли двери машины, то ли её корпусу — в темноте не различить. Юнхо смеётся; Хонджун пытается сменить положение, ёрзает, прогибается назад, стремясь найти опору — нашаривает что-то гладкое и, не задумываясь, откидывается. Мирно спящую ночь пронзает немилосердно громкий гудок клаксона; Хонджун испуганно подскакивает на месте, убирая руку и чудом не теряя равновесие, запоздало обращая внимание на погрузившийся глубже в его тело член. Салон наполняет заливистый хохот младшего; в смущённом раздражении Хонджун царапает его обнажённую грудь — Юнхо мягко перехватывает небольшую ладонь и прикладывает туда, где бьётся сердце, накрывает своей, поглаживая. Жест успокаивает; чувствуя гулкие удары закованного в клетку из костей и плоти органа, Хонджун задаётся вопросом: ну почему, почему Юнхо знает его настолько хорошо? Почему он так на него действует? Это несправедливо. Он нависает над ним, не прекращая двигать тазом, всматривается в черты лица, останавливаясь на пирсинге, а после — глазах, что взирают на него с непередаваемой нежностью. Хонджун опускается ниже: целует, снова, потому что этих губ ему всегда будет мало; чувствует, как Юнхо вплетается в его волосы, превращая и без того взлохмаченную причёску в сущий бардак. Приятно, но — недостаточно; Хонджун с сожалением выпрямляется — член проникает дальше, трётся о стенки. В душной тишине отчётливо слышны влажные звуки; Юнхо ведёт его, придерживая за бёдра, голову запрокидывая. Его руки перемещаются на таз, плутая в потёмках, спускаются к паху и принимаются ласкать Хонджуна; тот не сдерживает вырвавшийся наружу стон — замедляется, плавно скользя по всей длине. Его потряхивает: от пальцев, что трогают его, от методичной пульсации внутри, и от холода тоже. По коже пробегают мурашки; Хонджун ёжится — машина успела остыть за то время, что они здесь. — Юнхо, — зовёт он неслышно; тот отзывается глухим мычанием. — Я замёрз. Юнхо медлит, осмысливая услышанное; выуживает из-под груды одежды на пассажирском сидении потрёпанную джинсовку — садится, крепко обнимает Хонджуна и набрасывает на него куртку. Прижимая к себе, скулой в его грудь упираясь, он тянется к приборной панели — Хонджун чувствует, как Юнхо выжимает ногой сцепление, проверяет рефлекторно положение коробки передач и поворачивает ключ. Автомобиль вздрагивает, очнувшись ото сна; двигатель принимается недовольно ворчать, загорается панель. Юнхо поспешно выключает фары и магнитолу, продолжая обнимать Хонджуна как нечто бесценное, ранимое и хрупкое; крутит регулятор температуры, поднимает спинку сидения — чтобы быть к Хонджуну ближе — и только после всех выполненных махинаций обращается к замёрзшему юноше. — Скоро станет теплее, — шепчет он, заботливо гладя по спине, согревая поцелуями открытую грудь, вычерчивая кончиком носа огненные линии. Хонджун чувствует застрявшие в горле слёзы: безмерная любовь Юнхо к нему давно не удивляет, но каждый раз ломает что-то, отчего становится невыносимо тяжело дышать. — Можешь пока согреться с помощью активных телодвижений, — хитро предлагает тот; Хонджун пренебрежительно фыркает. — Мне полагается моральная компенсация за работу в неблагоприятных условиях, — дрожащим голосом отвечает он, стараясь звучать строго — словно не в нём сейчас находится член Юнхо. — Холод, позднее время, маленькое пространство, высокая вероятность быть пойманными с поличным... Сплошной дискомфорт, — подытоживает он, наконец надевая куртку подобающим образом — грубая ткань возбуждающе царапает кожу. Мотор рокочет тихо, шумит вентилятор — незримые свидетели; впрочем, их присутствие лишь сильнее распаляет желание. — Ох, ну, прости? — Юнхо оглаживает мягко поясницу — его руки большие и тёплые, и их прикосновения до бесконечного приятны. — И не подумаю, — отрезает Хонджун, опираясь о его плечи и приподнимаясь — головка оказывается в опасной близости от входа, рискуя выскользнуть. — Прости, пожалуйста, — Юнхо опускает веки, тычется носом вслепую: играет, очевидно, но интонация его слов слишком далека от шутки. — Прошу. Я всё для тебя сделаю, ты знаешь, — продолжает он, кольцом обжигая подбородок и челюсть. — Перестань, — в приступе паники заклинает Хонджун: невозможно видеть Юнхо таким. — Прекрати. Хватит. Юнхо размыкает губы, чтобы сказать что-то ещё — но вместо этого тяжело вздыхает, вновь прижимаясь ими плотно к шее, послушно, как преданный пёс. Хонджун знает, что за слова тот оставил в себе, и от этого знания ещё больнее; обнимает его лицо ладонями, выгибается дугой и целует — будто душу пытаясь отдать. Руки блуждают по пояснице, мнут бока — не отрываясь от пухлых губ, Хонджун вновь принимается двигаться, неспешно наращивая темп; языки сталкиваются, Юнхо стонет ему в рот, ноги шире разводит — ударяется о панель: не хватает места, воздуха, Хонджуна. Салон постепенно прогревается, а может, совет Юнхо оказывается действенным — так или иначе, Хонджун помогает тому вновь откинуть спинку, когда от холода не остаётся и следа, и, держась за дверцу, придаёт качению больший размах. Юнхо не остаётся в стороне: массирует его член, скользит вверх-вниз, с лёгкостью попадая в нужный ритм — тело прошибает знакомый трепет, сознание теряется в сполохе ощущений. Реакция не остаётся незамеченной: Юнхо сжимает основание, не позволяя достичь разрядки, и Хонджун беспомощно воет. — Давай, малыш, резче, — хрипло. — Постарайся для меня. — Просто дай мне кончить, — хнычет Хонджун, жмурясь до ярких пятен под веками, тем не менее покорно опускаясь на пронизывающий его член, — и делай со мной, что захочешь. — Так неинтересно, — рвано усмехается тот, в бедро впиваясь. — Неужели ты меня не дождёшься? — Иди к чёрту, — в сердцах ругается Хонджун; обессилевший, он опирается о спинку сиденья, наклоняясь над Юнхо — движения приобретают опьянённый размах. Юнхо дышит часто, по нему видно, что осталось немного; Хонджун покачивает тазом, стремясь найти нужное положение — и опускается мгновенно, как только находит его. Тело Юнхо сводит судорога; Хонджун чувствует, как его изнутри заполняет знакомое тепло. Пальцы, сжимавшие основание его члена, размыкаются, одаривая финальной лаской; кажется, вместе со спермой изливаются остатки энергии, и Хонджун падает на предплечья, роняя голову. Его член трётся о живот Юнхо, извергая семя — тот дёргается от неожиданности, когда мелкие капли попадают ему на челюсть и щёку. Хонджун чувствует затихающую пульсацию в себе и медленно стекающую по внутренней стороне бёдер вязкую жидкость: он не спешит высвободиться — Юнхо потом долго будет промывать ему мозг по поводу испорченной обивки. Вместо этого он тянется выше; языком собирает с его лица сперму и льнёт теснее с поцелуем, давая распробовать себя на вкус — хотя Юнхо его и так прекрасно знает, уже очень давно. Он нескоро отстраняется; смотрит пристально в глаза, где зрачки расширены словно под кокаином — в воздухе проносится мысль, что он и впрямь для Юнхо является наркотиком. Хонджун лениво гладит его скулу, бровь, убирая со лба мокрую прядь — снова целует, скрадывая остатки дыхания. Они проводят так достаточно много времени, пока силы не возвращаются; Хонджун смачно хрустит спиной и шеей, возвращаясь на пассажирское сиденье, в то время как Юнхо приводит салон в порядок, стирая следы их ночного буйства. К моменту, когда он одевается и выходит из машины, дабы размяться, Хонджун, замотавшись во всё джинсовое, пребывает в полудрёме, виском прижавшись к стеклу — впрочем, поток холодного ветра он всё равно ощущает. — Вылезай, пойдём, — весело зовёт Юнхо; Хонджун прячет широкий зевок. — Куда? — О, теперь ты спрашиваешь? — язвит тот, заглушая мотор и вынимая ключ зажигания. — Я же говорил, что собирался похитить тебя? Вот место, где я буду держать тебя в заточении, — он указывает в сторону невысокого скучного здания, перед коим раскинулась голая парковка. — Мотель? Ну спасибо, что не в багажнике. — Все удобства для моей капризной принцессы, — дразнит Юнхо, получая в ответ высунутый язык. — Подожди чуть-чуть, и сделаешь мне минет, не торопи события, — довольно скалится он; Хонджун беспомощно закатывает глаза. — Поехали обратно, — просит он, вновь подпирая голову. — Недалеко же. — Я устал, я не хочу заводить машину — только тебя, — успевает вставить он, — и не хочу никуда ехать. Я хочу провести с тобой время до рассвета, потом спать в обнимку до полудня, а там уже пообедаем и я верну тебя в город. Идёт? — он бросает на старшего неуверенный взгляд: ведь если тот откажется, Юнхо безропотно подчинится его воле. — К тому же, я обещал тебе кучу всего, — уговаривает он. Хонджун размышляет, одновременно борясь с накатывающей сонливостью: руководствуясь логикой, он должен настоять на своём, вернуться домой, чтобы подскочить рано утром, доделать работу, встретиться с Сонхва, выпить несколько литров кофе... — Не знаю, — растерянно произносит он, лишь бы не молчать; Юнхо крутит ключи и выпрямляется, тихо хлопая дверным замком. Хонджун озадаченно наблюдает, как он обходит капот и открывает дверь с его стороны — чтобы через секунду выволочь парня наружу, подхватив на руки. Хонджун от испуга забывает воспротивиться; но слыша, как сигнализация скромно щёлкает в ночи, и замечая рыжие отблески в волосах Юнхо, принимается брыкаться, вынуждая едва ли не бросить его на землю, дабы не получить коленкой в бровь. — Пока ты думаешь, мы уже окажемся в номере, — улыбается тот, перехватывая его ладонь и таща за собой; Хонджун горестно плетётся следом. — Боюсь, до рассвета я не протяну, — вздыхает он; Юнхо тормозит перед входом в мотель. — Вот и проверим, — ласково шепчет ему в висок, оставляя вместе со словами лёгкий поцелуй, после чего решительно переступает порог. В номере владычествует уютная пустота; Хонджун устало валится на кровать, радуясь приветливой мягкости матраса — Юнхо даёт ему возможность расслабиться, но не отпускает в царство Морфея, мешая развязными поцелуями и дерзкими поползновениями. На этот раз от Хонджуна требуется самый минимум: он прикусывает собственное запястье, дабы не стонать слишком громко, комкает простыни и дугой выгибается, изнемогая от той нежности, коей его щедро одаривает Юнхо. Он теряет счёт оргазмам, до которых тот, смеясь влюблённо и бормоча низко очередные пошлости, доводит его, и смотрит на часы только после быстрого душа, принятого, опять же, вдвоём: дело к пяти утра. Как выясняется, до рассвета он вполне протянет. Расфокусированным взглядом он наблюдает, как за окном загорается день; Юнхо спит давно, обнимая его крепко, к себе прижимая отчаянно и носом в макушку уткнувшись — истинно пёс. Хонджун бессмысленно обводит подушечками пальцев костяшки его рук и жалеет — жалеет заранее обо всём, что скажет, ибо подходящих формулировок не существует, и испытывает вину за страдания, что принесёт столь открыто, искренне и бескорыстно любящему его Юнхо. Но они должны идти дальше.

And again

— Спасибо, бро, что подвёз, — благодарит Минги, когда машина останавливается; Юнхо кивает, с недоверием взирая на высокое офисное здание. — Обращайся, — запоздало отзывается он; Минги резво покидает салон, хлопает дверью и машет на прощание — Юнхо выдавливает улыбку и поднимает ладонь. Когда высокая фигура друга исчезает в потоке людей, он снова охватывает взглядом стеклянные окна бизнес-центра и задумчиво кусает губу: Хонджун всё ещё работает здесь? Или уже давно перевёлся, уволился, сменил сферу? После расставания — инициация старшего, Юнхо бы ни за что в жизни не оставил его, — они не виделись два года: ни звонков, ни сообщений, ни встреч. Юнхо сжимает пальцами руль и, медленно выдохнув, сворачивает к парковке, намереваясь взять кофе в будке неподалёку, замеченной им ранее — ему не удалось нормально поспать ночью, а вечер обещает быть долгим. В конце концов, даже если он и столкнётся с Хонджуном, тот вряд ли его узнает: Юнхо высветлился, перестал носить чёрное, снял все проколы и выглядел теперь как самый обычный безобидный парень — полная противоположность себе прошлому. Блуждая в тумане из обрывочных воспоминаний, он паркуется и выползает из автомобиля; мимо снуют девушки в пиджаках и строгих юбках, молодые люди в рубашках с галстуками, попадается несколько угрюмых студентов — дорогу преграждает собака, что с любопытством обнюхивает кроссовок, пока хозяйка не дёргает за поводок. Возле кофейни небольшая очередь: две увлечённо болтающих подруги и невысокий парень с алыми волосами, уткнувшийся в телефон и яростно что-то в нём печатающий — судя по одежде, тоже сотрудник офиса, у которого закончился рабочий день. Юнхо останавливается рядом, вдыхая полной грудью тёплый вечерний воздух: впереди у него выходные, и он наконец сможет отоспаться, поиграть или даже прогуляться куда-нибудь. Очередь продвигается быстро: девушки уходят, свой заказ бариста диктует парень — голос кажется знакомым, но Юнхо не придаёт тому значения, сосредоточенный на текущей к метро и автобусной остановке толпе. С одной стороны, ему чрезвычайно интересно увидеть Хонджуна; но с другой — одна только мысль пугает до того, что сердце падает в ноги. Он понятия не имеет, что делать, если они встретятся. Хонджун чётко сказал больше за ним не приезжать; Юнхо упорно отказывался отпускать его, пока не попытался от отчаяния разбиться на машине — треклятое везение, или, может, любимый автомобиль спас его: он отделался парой переломов и синяками. Хонджун — он знал о случившемся, не мог не знать — ни разу с ним не связался, не побеспокоился: бросил на произвол. Обижался ли Юнхо? Как ни странно, нет. Он только не понимал, что сделал не так, чем заслужил всё это. Погрязший в мыслях, он не замечает, как его окликает бариста; грубый толчок вырывает из транса. — Да, извините, мне, пожалуйста… — речь обрывается на полуслове, когда взгляд останавливается на лице толкнувшего его парня с алой шевелюрой. — Хонджун? — неверяще сипит он, отшатываясь; по телу прокатывается дрожь. — Юнхо? — глаза расширяются в изумлении, а трубочка выскальзывает из объятий так хорошо знакомых губ. Это действительно Хонджун: с красной макушкой и новыми серьгами в ушах — всё остальное в нём осталось прежним. — Что ты здесь делаешь? Юнхо молчит, чувствуя, как силы покидают его, утекая, словно вода; растерянный, он беспомощно открывает и закрывает рот, не произнося ни звука — резкий оклик бариста вынуждает его едва ли не подпрыгнуть на месте: — Вы будете что-нибудь брать? Мы закрываемся через три минуты. — Ах, да, — спохватывается Юнхо, называя заказ и оплачивая его; это даёт ему возможность собраться с духом, и он вновь оборачивается к Хонджуну. — Я… подвозил друга. Он здесь стажируется. А ты… всё ещё работаешь тут? Кстати, классный цвет. Тебе идёт, — он старается звучать непринуждённо — получается из рук вон плохо, но, кажется, Хонджун или не обращает внимания, или не хочет делать акцент: улыбается слабо, но Юнхо прекрасно видит, как напряжены его плечи. — Спасибо. Ты тоже хорошо смотришься с блондом. Два года не прошли зря, да? — бросает он оптимистично — нож в спину. Юнхо деревянными пальцами забирает свой стакан с холодным кофе, не понимая, как истолковывать сказанное. — И да, я по-прежнему работаю здесь. — Понятно, — бормочет сдавленно он. — А ты чем занимаешься? — интонацию разобрать невозможно: то ли ему действительно важно, то ли банальная вежливость — чёрт разберёт. Хонджун осторожно хватается за край его футболки, уводя в сторону от кофейной будки — не прикасается к коже. — Учусь. Работаю. Ничего особенного, — по крайней мере, честно; ледяной напиток обжигает горло, и дышать становится легче. — Учишься? Рад это слышать, — приободряется Хонджун — как будто ему есть дело до того, что происходит с Юнхо. — Видимо, это время действительно пошло тебе на пользу? — Хочешь сказать, наше расставание привело к лучшему? — хмурится Юнхо, не пряча вырвавшуюся жёсткость; Хонджун вздрагивает, но не отступает. — Ты же прекрасно знаешь, что так было правильно, — примирительно произносит он. — Не злись. — Я не злюсь на тебя, — вздыхает Юнхо, сжимая чуть крепче хрупкий стакан с кофе. — Я даже не злюсь на Сонхва, коли уж на то пошло. Вы всё ещё вместе? — Хонджун молча кивает. — Хорошо. Просто… — он запинается, подбирая слова, — не говори о тех вещах, о которых не имеешь ни малейшего представления. Ты не знаешь, через что я прошёл. Хонджун опускает взгляд, принимаясь болтать кубики льда в напитке. — Я слышал, ты… попал в аварию. И лежал в больнице, — едва слышно. — И ты ни разу не пришёл навестить меня, — не обвинение — констатация факта; все обвинения Юнхо оставил в прошлом, похоронил в общей могиле вместе с чувствами. — Я поступил ужасно, и мне правда жаль, — Хонджун поджимает губы. — Но в противном случае я бы не смог от тебя уйти, — он вскидывает голову, всматриваясь в его лицо. Юнхо стискивает зубы. — Зачем тогда было уходить? — с отчаянием в голосе; Хонджун не отвечает — отпивает кофе, не решаясь встретиться глазами, нервно грызя несчастную трубочку. Юнхо глубоко вздыхает. — Ладно. Неважно. Тебя подвезти? — предлагает он, отсчитывая удары умершего сердца, пока Хонджун думает. — Если это не доставит тебе проблем. Юнхо машет в направлении парковки, призывая следовать за ним; тот ступает рядом, но держит неуверенную дистанцию. Щелчок разблокировки, приветственное подмигивание фар — Юнхо садится за руль, ставит кофе в подстаканник и заводит машину: единственный друг, что не бросил его, пережил почти полную замену покорёженного кузова и до сих пор продолжал оставаться рядом. Хонджун опускается на соседнее сидение, и Юнхо выжимает сцепление: он сейчас тоже невольно вспоминает об их последней совместной ночи, проведённой в салоне — или же голова старшего забита работой и прочими правильными вещами? — Адрес тот же? — уточняет Юнхо, медленно выезжая с парковки и слыша согласное мычание. Повисает угрюмая тишина; он барабанит пальцами по колену, пока они стоят на светофоре, и отпивает кофе, пытаясь вместе с ним проглотить ком в горле. — Так… что нового? Помимо цвета волос? — Ну, например… — Хонджун трёт кончик носа и, застенчиво улыбнувшись, показывает язык: ни штанги, ни следов прокола. — Что, Сонхва не понравилось целоваться с железкой? — криво усмехается Юнхо; Хонджун брезгливо фыркает. — Сонхва здесь не при чём, это было моё решение. Так же, как и это, — он принимается расстёгивать верхние пуговицы рубашки — Юнхо в недоумении вскидывает бровь, но вскоре замечает края рисунка, начинающегося с плеч и уходящего за спину: Хонджун приспускает ткань, позволяя увидеть часть татуировки. — Красиво, — подмечает он. — Не хочешь раздеться полностью, чтобы я мог рассмотреть её всю? — привычно шутит, словно не было аварии, больницы, двух лет молчания — так легче; Хонджун ударяет по руке, прося прекратить, но уголки его губ подрагивают в улыбке. Светофор наконец переключается на зелёный; Юнхо сворачивает на восток, наизусть помня дорогу до квартиры. Хонджун продолжает болтать ледышки в кофе и находит, о чём рассказать: делится впечатлениями о поездках в другие города и полёте заграницу, вспоминает забавные случаи с работы, перечисляет новых друзей — он тактично избегает тем, связанных с Сонхва, либо умалчивает о его незримом присутствии, и Юнхо благодарен за это: травить самому себе душу нет никакого желания, гораздо проще представлять, что рана действительно зажила и не доставляет неудобств — даже если зашита криво и белыми нитками. Когда он заезжает во двор, останавливается и выключает двигатель, новости не заканчиваются; Хонджун предлагает подняться к нему, угостить чем-нибудь — Юнхо малодушно соглашается, соблазнённый едой, ибо обед пропустил в силу обстоятельств, а завтрак был вечность назад, но, переступив порог, понимает, что совершил страшную ошибку. Жилище не сильно изменилось с момента его последнего ночного визита; однако теперь явственно ощущается, что обитают здесь двое. Юнхо сверлит взглядом совместную фотографию на тумбе в прихожей: Сонхва и Хонджун ярко улыбаются в камеру и кажутся вполне счастливыми. Он нерешительно разувается и проходит на кухню: хозяин квартиры ставит чайник, копошится в холодильнике, гадая, чем накормить гостя, извиняется буднично за беспорядок — Сонхва несколько дней назад уехал в Чинджу к родителям. Юнхо поспешно отказывается от ужина, врёт, что не голоден — тошнит от мысли, что это готовил человек, обладающий всем, что когда-то принадлежало ему. Он не видит в Сонхва противника или соперника — в конце концов, где он и где Юнхо; но факт остаётся фактом. Хонджун не спорит: достаёт печенье к чаю. — Заваривай какой хочешь, ты знаешь, где упаковки, — на всякий случай он указывает на дверцу шкафчика. — А я пока переоденусь, если не возражаешь. — Дашь рассмотреть татуировку? — спохватывается Юнхо; Хонджун кивает, жестом приглашая за собой. — Да, разумеется. Они проходят в спальню; Юнхо прогоняет навязчивые образы, возникающие в воображении, стоит заметить кровать — вместо этого изучает развешанные по стене над рабочим столом плакаты: в затылке болью вспыхивают слова Хонджуна, что Юнхо ничего не знает о нём и его увлечениях, несмотря на почти десятилетие вместе; что их ничего не связывает, кроме секса и общего прошлого; что Юнхо не способен разделить с ним его тревоги, волнения, идеи — не потому что плохой или глупый, а потому что смотрит на него под каким-то иным, своим углом… Неловкий кашель отвлекает; снявший рубашку Хонджун становится к нему спиной, позволяя рассмотреть татуировку. — Могу я?.. — рука Юнхо застывает в воздухе, в миллиметре от изуродованной чернилами кожи. — Конечно, — ладонь накрывает лопатку. — Я сделал её недавно, — в пустоту глухо бормочет Хонджун. — В этом году, весной; в марте? Юнхо едва ли слушает: его с головой захлёстывают чувства, воспоминания, как он поздними ночами касался этих самых спины и плеч, что теперь украшает огромный рисунок; целовал их, пытаясь столь странным образом передать свою бессмысленную любовь — в которой, как оказалось, не нуждались. Он утопает в горечи и тоске, рассеянно уставившись на проступающие позвонки, вплетаясь в алые, как кровь, волосы — Хонджун медленно оборачивается к нему, смотря в глаза виновато. Юнхо продолжает перебирать пряди — помнит, чертовски хорошо помнит, что тому это нравилось, до того, как он подстригся, — и улыбается вяло-расколото, будто бы пытаясь убедить, что всё в порядке; хотя кого он обманывает? Человека, с которым рос, спал столько лет? Взгляд Хонджуна скользит ниже: он замечает шрам от кольца, что пронизывало губу, и аккуратно проводит по нему подушечкой пальца. — Больно было? — тихо спрашивает он; Юнхо понимает, что должен уйти, сейчас же — но не двигается с места, слушая гулкие удары сердца. — Смотря о чём ты спрашиваешь, — ладонь смещается на лицо, мягко оглаживая щеку и скулу. — Принц Альберт? — выдаёт внезапно Хонджун; Юнхо моргает растерянно — и, сообразив, громко смеётся, расслабляясь. — Хочешь проверить? — наполовину в шутку, наполовину всерьёз интересуется он; Хонджун хмыкает, шагая ближе, вынуждая Юнхо отступить. — Сгораю от нетерпения, — отвечает он, толкая его — второй раз за день; ноги упираются в каркас кровати, и Юнхо теряет равновесие — падает на мягкий матрас, но не успевает сориентироваться, очнуться, как полуобнажённая фигура заграждает собой тусклый свет, льющийся из окна, и прижимается к губам отчаянно. Поцелуй — дрожащий, напуганный и одновременно уютный, знакомый, родной; руки Юнхо ложатся на оголённую грудь, вплетаются в волосы остервенело, страшась отпустить — снова. В голове — бардак, кошмар, неразбериха; невозможно вычленить целую мысль — мешанина из обрывков, незаконченных фраз, жгучих слёз и глухих просьб. Их утешают, затмевают, прогоняют терпеливо тёплые губы, шумное дыхание, ласковый шёпот и влажный язык — Юнхо решает, что подумает обо всём позже: потом у него будет возможность свернуться побитой собакой в тёмной подворотне, уехать далеко от города и запереться в машине, зализать сочащиеся гноем раны и осмыслить произошедшее; но сейчас он отдаст себя Хонджуну, что прогибается охотно под его прикосновениями и целует жарко в шею — полностью. Опять.