Bad habit.

«Bad habits» — Ed Sheeran.

      Кэйа идеален. Он идеальный исполнитель: какую бы сложную миссию ни дала Джинн, она будет выполнена. Он идеальный руководитель: новоиспеченные рыцари всегда в порядке, знают что и как делать, благодаря своему наставнику. Он идеальный компаньон и товарищ по оружию: рыцари грезят выходом на миссию с ним и ужасно рады, когда такая возможность предоставляется строгим Магистром. Он идеальный парень и, наверное, муж: все, с кем у него были короткие романы, отзываются о нем, как о прекрасном приятном человеке. Он идеальный друг: Хоффман каждый раз улыбается, видя капитана, Беннет меньше лажает, Эмбер машет рукой и часто прогуливается с ним, болтая о том о сём. Он идеальный собутыльник: в какой бы таверне он ни был, все счастливы выпить с ним и обсудить то, что на душе или на языке. Он идеальный пьяница: вестибулярный аппарат, взрощенный не без помощи Рагнвиндров, закален на пару бутылок вина точно, а Полуденной — бутылку. Он идеальный предатель: в один день предал свою Родину, свою семью, свой Дом.        «Если бы не твоя вредная привычка, ты был бы безупречен!» — однажды ляпнул пьяный вусмерть Венти, прося еще один бокал у Чарльза.        «Думаю, тебе уже хватит…» — обеспокоенно забирает у друга бутылку Розария.        «Не волнуйся, милая, он знает, как остановиться… Наверное» — молвит Лиза, обнимая Джинн за плечи.        «Сэр Кэйа снова в таверне. Интересно, почему ему так нравится пить?» — спрашивает Отто, смотря в сторону «Доли Ангелов».        «Хватит пить. На тебя тошно смотреть» — Дилюк грубо забрал бокал.        «Ужасно! Он похуже Нимрода…» — жалуется Диона Маргарите.        «До добра это не доведет… Не думаешь?» — Джинн убирает бумаги, чтобы лучше видеть лицо капитана кавалерии.        «Коней пропил, да, сэр Кэйа?» — подтрунивает Итэр, смеясь вместе с Паймон.        «Вредная привычка» — вторят тут и там.        «Брось» — просят слева и справа.        «Пить — плохо» — не слушает Кэйа. ***        — Не ожидал тебя здесь увидеть, мастер. — Кэйа фирменно ухмыляется влево, прикрывая до ужаса скрипучую дверь таверны.        — А я тебя — ожидал. — сухо бросает Дилюк и отворачивается к полкам, ища нужную бутыль. Если брат когда-то решил свести счеты с жизнью таким мазохистским способом, то его это волновать никак не должно.        Кэйа прошел вглубь, здороваясь со своими собутыльниками (ими стали уже все в Мондштадте, кто хоть раз пригубил в этой таверне), и, к всеобщему удивлению, вернулся к барной стойке и сел на высокий стул, прогибаясь в спине и опираясь рядом с рукой Дилюка, что вытирала стол влажной тряпкой. Через пару секунд перед ним появился бокал Полуденной, внутри которого что-то плавало. На немой вопрос Кэйи бармен коротко пояснил, что в сорбент была по ошибке добавлена лилия калла, но вкуса она не изменила. Капитан улыбнулся и пригубил, пробуя. Терпкий вкус шампанского перекатывался во рту, покалывая и опаляя горло, а лилия наоборот успокаивала, не горчила, как можно было подумать. Кэйа, подобно сомелье, разложил вкус напитка, данного Дилюком. Да, последний не просил, но разве ж капитана кавалерии заткнешь?       «Тебе нужно меньше пить»        Дилюк внемлет просьбе о новом наполненном бокале. Он незаметно для Кэйи вздыхает и украдкой добавляет в остатки бутылки больше листьев лилии. Они имеют успокаивающий эффект и очень хороши в качестве стопорения опьянения. Скоро закрытие, Кэйу можно будет со спокойной совестью выпроводить за дверь, не дав напиться до чертиков.        — Знаешь… Вы все считаете, что моя вредная привычка — алкоголь… — внезапно тихо начинает Кэйа, так, чтобы его слышал только Дилюк.        Он вздыхает, готовясь отключаться от этого мира и не слушать пьяные россказни лжеца. Но что-то зацепило его слух, и он даже немного повернулся к человеку, что начал вести свой откровенный монолог.        — Вы не думали, что алкоголь — это просто способ? Способ… Скрыть настоящую ужасную невыносимую привычку?        — Сэр Кэйа, вы пьяны. Вам следует пойти домой.       — А ты дослушай сначала. — Кэйа поднимается с места, услужливо подавая бокал владельцу таверны.       В его глазу нет той самой пелены опьянения или любого другого помутнения рассудка, что странно. Дилюк слабо напрягается. Последний раз эта фраза прозвучала четыре года назад перед тем, как некогда братья скрестили мечи. Молодой Рагнвиндр приготовился слушать, но что-то его пугало, чего-то он хотел не услышать и остаться в неведении, продолжая обвинять Кэйу в его пристрастии к губительному алкоголю.        — Помнишь, когда я впервые взял вино на язык?        Конечно, он помнит. ***       — Люк! Ты с ума сошел! Отец не досчитается, и тебе влетит! — Кэйа спешно закрывает за собой дверь, когда его брат пришел посреди ночи с бутылкой вина.       — Тсс, никто не узнает. Я достал ее из своего тайника. Это вино, которое я делал сам.       Бокалов, конечно же, в спальне шестнадцатилетнего Кэйи не оказалось, поэтому пришлось острием меча открывать бутыль и пить из горла по очереди. Оба тогда долго морщились, отпирались друг перед другом, но врать не могли: им понравилось то, что они попробовали.       Ни Кэйа, ни Дилюк, как казалось старшему, не помнят, что было между их пьяным поцелуем и утром, когда они проснулись полуголые в одной кровати. Поднимись они позже, получили бы и за вино, и за эту выходку, которая, кажется, могла произойти только в этот нежный юный возраст.       На удивление, никто не был против той ночи. ***        — Еще тогда, когда ты уже был пьян, я понял, что поцелуй — не что-то спонтанное. Мои касания твоей нежной кожи — не случайность. Ночь, проведенная в ласках и тихих юношеских вздохах — не пьяная поволока. Может, ты и был не в себе, но я отчетливо все помню. Именно тогда я понял, что за вредная привычка у меня появилась…        — Замолчи. — Дилюк бросил тряпку на стол позади себя и вышел через черный вход, оставляя Кэйу в гордом одиночестве, которое ему уже настолько осточертело, что порой хотелось выть.        Дилюк ушел к бочкам и присел на одну из них. Теперь ему жизненно необходимо было знать, что именно они делали в ту ночь. Если, все же, то, чего так боится Рагнвиндр… Его репутации благородного мужа будет угрожать нехилый увесистый ярлык «гей». Мысли путались. Может, Кэйа действительно просто выпил достаточно, что алкоголь развязал ему язык, и тот начал молоть какую-то пьяную чушь, не являющуюся правдой? Ведь он никогда и правды-то не говорил… А если это все же его мысли и чувства, что держатся уже шесть долгих мучительных лет? Дилюк свято верит, что Кэйа все это рассказывал и упоминал только с целью позлить его и вывести из себя. Просто посмотреть на эмоции некогда брата и посмеяться над реакцией на обычную шутку. А потом как всегда свести к пошлому смыслу и флирту, коим Кэйа одаривал каждого второго человека, появлявшегося или живущего на постоянной основе в Мондштадте. А если Кэйа вовсе не имел в виду любовь и просто в какой-то момент правда запутался в мыслях, сказал лишнее «не» или что-то в этом роде?       Голова кругом. В горле пересохло, но возвращаться и видеть наглую ухмылку хочется меньше, чем утолить жажду. Поэтому Дилюк продолжает сидеть на бочке и смотреть на патрульного рыцаря, что неспешно идет по каменной плитке города, доблестно держа пост. Уже темно, слишком, чтобы увидеть даже белую жилетку винодела, да и сидит он в самой неосвещенной части территории своей таверны.        Дилюк не замечает, когда именно Кэйа появляется где-то поодаль от него. Он лишь еле слышно, но также твердо и решительно спрашивает:       — Что было той ночью?       — Не беспокойся, грязный оборванец с улицы не запятнал чести благородного гетеросексуала, — язвит Кэйа, что после выпивки ему несвойственно.        — Что было той ночью?        Повторяет свой вопрос Дилюк и получает невинный милый ответ, коего от пышащего развратом Кэйи ожидать, ну, никак нельзя было. В голову ударили воспоминания. ***        — Д-дилюк, подожди… — Кэйа перехватывает чужие руки на резинке своих штанов от пижамы.– Ты пьян… Я не хочу принуждать тебя к этому…        На слова Кэйи полупьяный юноша лишь качнул головой, рассыпая свой алый пожар. Он резко наклонился к паху брата и уткнулся туда щекой, начиная ласкаться. Младший судорожно вздохнул и впервые за все свои шестнадцать просил Селестию, чтобы Дилюк не почувствовал полувставшего члена. Кажется, его услышали, потому что Кэйа смог поменять их местами и нежно коснуться паховой зоны своего брата, отмечая уже откровенный стояк, с которым его бросать не очень хочется. Пьяные поцелуи Дилюка и мокрые дорожки с укусами Кэйи сделали свое дело. Думать о том, что будет утром не хочется. Кэйа тянется к податливым губам и грязно целует своего брата, рукой поглаживая орган через одежду. В поцелуй недовольно мычат и всхлипывают, пока младший не спускает чужие штаны и судорожно сглатывает, чувствуя и свое уже полное возбуждение. Кэйа проводит кулаком по члену брата, сразу же выбивая нетерпеливый и, ну, очень уж откровенный стон. Заливаясь краской, лежащий юноша утыкается носом в изгиб своего локтя, таким образом закрывая себе чересчур пошлый вид его названного брата.        Напрасно.        Когда Дилюк чувствует горячие губы и язык на своем члене, его моментально прошибает током, отчего он вскидывает бедра, тянет имя брата, простанывая его.        Когда Кэйа неумело посасывает половину органа старшего, Дилюк проводит пальцами по голове и впутывается в синие волосы, невольно давя на затылок и заставляя взять глубже.        После пары неудачных попыток Кэйе удается взять больше, на что Дилюк громко стонет и вбивает свой член в жаркий рот, кончая внутрь и сжимая волосы брата в кулаке.        С собой Кэйа справился сам, а Дилюка привел в порядок, и уснул сам, обнимая его. ***        Ужасно… Ужасно правильной кажется Дилюку та их ночь. Что за чушь? Он готов был убить Альбериха, чтобы он только не говорил никому о той ночи, а сейчас, вспоминая свои ощущения и тепло чужого тела… Ужасно. Ужасно приятно.       — Дилюк. Я ничего не заставлял тебя делать. И не позволил того, что ты хотел на пьяную голову.       — Не на пьяную.       Сердце Кэйи пропустило пару ударов. «Не на пьяную»? Что это, черт возьми, значит?! Стоять, Альберих, попридержи воображаемых коней. Не тешь израненную душу напраслиной.        — О чем ты? — Кэйа наконец убирает эту бесящую ухмылку и подходит к Дилюку ближе.        — Я сам этого хотел. А алкоголь просто оголил душу и желания…        –…которые ты так тщательно хоронил глубоко внутри, — заканчивает сложно дающееся Рагнвиндру предложение Кэйа.        Слова стоят комом в горле. Та юношеская пылкая любовь с годами стала только ярче и горячее в сердце Кэйи, а что насчет Дилюка? Кажется, он уже четыре года живет с ледышкой. Младший хочет наклониться и утянуть брата в хотя бы односторонний поцелуй. Итак все испортил, так зачем теплить надежду, что все будет как прежде, ведь так?        Прежде чем Кэйа соглашается сам с собой, он обнаруживает себя, целующего мужчину с красным пылающим взором и на удивление нежными руками, что чувствуется даже сквозь перчатки.       Как Кэйа оказался на коленях брата, он не помнит. Помнит только горячие ладони, освобожденные от этих дрянных перчаток, что умудрились залезть под рубашку, предварительно сняв корсеты. Помнит жаркие поцелуи, что они срывали друг у друга, сидя в темное у таверны на бочках. Помнит, как он сам умудрился расстегнуть чужую ширинку и удовлетворить брата рукой, пока сильные ладони оглаживали тонкую талию и подтянутые бедра, изредка сжимая, будто Кэйа тут пассив. Помнит, как он не сдавал позиций и нагло расстегивал одежды Дилюка, проходясь мокрыми поцелуями по шее, ключицам и груди, полизывая каждый шрам и сцеловывая новые ранения, полученные за день, когда он опять кичился и хвастался перед рыцарями, что всегда и везде быстрее. Помнит, как Дилюк почувствовал его возбуждение и пересадил на бочку, устраиваясь между ног брата. Помнит, какое ужасно приятное ощущение он испытывал, нежно имея рот Рагнвиндра. Помнит, как оба спешно одевали друг друга и себя и торопились вернуться в таверну, пока их никто не заметил.        Ночь, случившаяся из-за алкоголя, свершилась вновь, даруя обоим новую пищу для размышлений и взвешивания своих, наконец-то, трезвых чувств. — Моя вредная привычка ведет к тебе.