Арамис предпочитал спать без одежды

      В середине ночи стало душно — лето, жара и четверо человек в небольшой плохо проветриваемой комнате. Арамис, и так скорее дремавший, чем спавший, проснулся от того, что его кожа НЕ ДЫШАЛА. Он открыл глаза и какое-то время смотрел в потолок — пытался выровнить дыхание, отвлечься от духоты, но оказался слишком изнеженным для такого. Тогда он осмотрелся — все спали: Атос тихо и спокойно, Портос — храпел — почти так же пугающе, как и д’Артаньян у него под ухом, который ещё и, по какой-то причине, обхватил его поперек живота. Должно быть, это была неуместная в их ситуации привычка гасконца обниматься в постели.       Слегка смутившись, Арамис выполз из-под чужой руки и, стараясь наступать как можно тише, подошел к окну и широко его распахнул, (рама, к счастью, не скрипнула). Снаружи в комнату дохнуло свежестью и обещанием скорого рассвета — сумерки уже рассеивались. Воодушевленный самой природой, Арамис скинул с себя сорочку, тут же бросил наполовину виноватый, наполовину победный взгляд на спящего Атоса, и затем, подойдя к кровати и двумя руками сдвинув д’Артаньяна на его половину, лег на спину и прикрыл глаза, отдаваясь ощущению теплого ветерка на своей коже. Но кюлоты по-прежнему были на нем, и кожа под ними — от живота до колен, по-прежнему не дышала. Он закусил губу, раздумывая, стоит ли снимать и их. В это время он почувствовал шорох подле себя. Распахнув глаза и повернув голову, он увидел что д’Артаньян, приподнявшись на локте, и, то и дело соскальзывая взглядом по груди Арамиса, улыбался какой-то странной улыбкой. Возможно, гасконец просто ещё не проснулся до конца, и это было его проявление сомнамбулизма.       — Вы, вроде, говорили, что полностью раздеваетесь перед сном, — сказал гасконец, глядя на Арамиса, несмотря на свое сонное состояние, весьма ясно.       — Не в компании же друзей, — ответил, покраснев, Арамис, хотя до интереса, который проявил непроснувшийся д’Артаньян, и сам подумывал обнажиться.       — А, так вы хотели только сорочку снять…       Д’Артаньян был заметно разочарован, и снова опустился на кровать, и Арамис, покраснев ещё больше, не мог придумать, что сказать ему в утешение — ему было не совсем понятно такое участие гасконца к его ритуалу сна, хотя сомнамбулизм, ведь, у каждого проявляется по-своему… В любом случае, д’Артаньян больше не говорил, потому Арамис просто повернулся на бок, стараясь забыться и не чувствовать ткани кюлот, покрывающую его чресла, но, сквозь дремоту, которая тут же укутала его сознание, он почувствовал осторожное прикосновение руки к своему животу.       — Д’Артаньян, — не открывая глаза, тихо пробормотал он, легко определив, кто обхватывает его за талию, но с трудом ворочая языком и двигая губами, — Не прижимайтесь — жарко.       — Не буду, мой милый — смутно услышал он шепот д’Артаньяна, но не почувствовал, чтобы тот убрал свою ладонь с его живота или хоть немного отодвинулся.       Все же, так как д’Артаньян затих и больше не совершал смущающих действий, Арамис решил, что гасконец теперь надёжно заснул. Уже просто не желая двигать ни рукой, ни ногой, он не мог заставить себя отодвинуться и, хоть и обнаженный лишь наполовину, позволил себе унестись сознанием в чертоги сна.