ненависть.

— Экзюпери утверждал, что все мы родом из детства. Поговорим о вашей юности? — Моя юность да и отрочество были сплошным протестом. Протестом всему, что было близко отцу и окружавшим меня во время его отсутствия людям, — её раздражало шуршание листов блокнота — острый взгляд и изогнутые то ли в презрении, то ли в недовольстве губы; она ненавидела, когда кто-то фиксировал нечто, хотя бы косвенно связанное с ней где-нибудь за исключением бессмысленной в случае поиска доказательств памяти — сказывалась паранойя отца и не только. — В детстве я казалась себе гадким и злобным утёнком, а Беллатрикс Лестрейндж, к примеру, была красивой даже на тюремных фото… Я, признаться, прошерстила все запылившиеся архивы, досконально изучив биографии множества самых разношёрстных персон, как-либо связанных с Её прошлым. Я подозреваю, что понимаю о каких фото идёт речь. Длинные угольные кудри взметены, пышная грудь сжата в тиски узкой тюремной робой, высокомерие и пресыщенность сияют в едва заметно сощуренных глазах. — У меня тоже были длинные-длинные кудрявые волосы, кажется, в двенадцать, в рассвет своего ужасающего бунтарства, я срезала их, заменив ожившим кошмаром Нарциссы Малфой: это было каре с густой, скрывающей брови и совсем неуместной на моем располневшем от вечного обжорства, прыщавом лице челкой. Упрощая, походила на нежеланного отпрыска дамы в липких объятиях потных дальнобойщиков. Леди Гермиона вся как-то сжалась, лицо ее вдруг обрело странное выражение, будто нечто непоправимое терзало ее, точно глодала кости постыдная страница прошлого. — Так-то это был период не только моего, но и всеобщего бунтарства. А дальше шло по нарастающей… — мисс Грейнджер совсем недавно клялась себе да и всем окружающим заодно отказаться от неизменных «Black and Gold» в пользу здорового образа жизни (мол, годы уже не те, к тому же, «ЗОЖ» сейчас очень даже в моде) и вскоре успела достичь определенных успехов, но за время одной из самых откровенных наших бесед незаметно выкурила целую пачку, словом, ужаснейшее поражение. — Жестокий и консервативный отец гнил в тюрьме, а Малфои скорее были моими безвольными рабами, нежели опекунами, следовательно… — Вы делали все, что душе угодно, — здесь явно имели место быть глубокие травмы — вечные спутники тяжёлого детства. — Его звали Лэнс, он был несколько старше, ему было что-то около… а впрочем неважно! Мы поцеловались, знаешь, по-взрослому, неумело пародируя французский, и сняли это на камеру. Фотографии оказались у парочки общих знакомых. Я была наивной идиоткой и не подозревала, чем это может быть чревато… За дверью послышались крики: вероятно, Долохов что-то вновь не поделил с Ноттом. Она рассмеялась, и в её шоколадных глазах блестели осколки смутного безумия; мне все никак не удавалось определиться с диагнозом: слишком сложная личность, боязнь споткнуться об ошибочно кажущиеся незначительными мелочи. — Я, сама того не замечая, унижалась. Будучи мелкой, отвергнутой всеми за деяния отца пустышкой дружить с взрослеющими отпрысками из богатых и родовитых семей политиков, добропорядочных бизнесменов для меня, дочери опального бандита (я тогда мало разбиралась в титулах и реальном положении дел), было честью. Самые незаурядные выражения, подражание роковым дамам того круга — на деле просто закомплексованным шлюхам! Все это отрывало меня от реальности, даровало забвение... Порой даже не прикрытые вуалью плохой шутки издевательства со стороны моих названных друзей; я покорно глотала все, и, к великому сожалению, не нашлось рядом человека, который мог бы заставить остановиться! — Госпожа? — это уже привычно заботливый Рабастан решил поинтересоваться не угодно ли Миледи и её гостье выпить на веранде ромашкового чаю. Коридоры особняка казались нескончаемыми: цокот высоких шпилек, частые картины в позолоченных рамках (многие отчего-то с изображением русского фольклора) и мои тяжёлые размышления, мое понимание значимости этого разговора, мимолетная радость от того, что начало раскола её личности спустя столько сеансов приблизительно определено; токсичное окружение «золотой молодежи» слишком пагубно сказалось на хрупкой, задушенной авторитетом отца, пока что окончательно не сформированной психике. — Потом мы все, конечно же, рассорились, — она прячет ироничную улыбку за чашечкой чая. — Я страдала и упивалась собственной мукой. Отдушиной стали нарытые в недрах библиотеки учебные пособия по психиатрии. Романтизация, как теперь принято говорить, всевозможных расстройств, которая вылилась мне в недолгое пребывание на территории клиники для трудных подростков — психлечебницы, если быть проще. С разрешения отца, разумеется: уж не знаю, что и как наплели ему Малфои, но, вернувшись, он вспомнил о событиях той поры лишь раз, роковой раз. — Что произошло? — и приятные ароматы весеннего сада вдруг заглушил смрад надвигающейся беды, дальнейшее маячило на горизонте, становясь все более отчётливым, а оттого отвращающим. — Я осознавала, что мои бывшие приятели предусмотрительны, они имели при себе значительный компромат. Представляете, какими серьезными проступками тогда казались неприличные словечки и жалкий поцелуй?! Я многие годы боялась и этот панический страх не давал спать по ночам, ломал меня… Леди Гермиона замолкла, Алиса резвилась в саду, донимая пушистого кролика, топча кривые венки из одуванчиков. Со времён описываемых этой поразительной, хранящей в себе целую вселенную, с достоинством перенесшей львиную дозу горестей женщиной событий прошли десятилетия, было заметно, что ей давным-давно безразлично прошлое, было очевидно, что оно, это порочное и болезненное прошлое, стало одной из первопричин сотворения её нынешнего, искаженного хлесткими ударами судьбы амплуа. — Как вы полагаете, что сделал совсем недавно освободившийся Vater, воочию узрев файлы, на которых его драгоценная, воплощающая невинность дочурка смазанно, простите за точность и уместность выражения, «сосется» с каким-то потрёпанным на вид мальчишкой, а следом смачно выругивается и вульгарно хохочет? И это в такие-то ранние годы! Он меня хорошенько наколотил! Никогда не забуду отпечаток грязного ботинка на заходящемся в болезненных хрипах (вопли — уже пройденный этап: голос был сорван) горле. Я отделалась адскими гематомами, двумя сломанными ребрами, и заплывшим от мимолетного удара кулака глазом, — мой ужас не уместить в словах, мое сочувствие не описать в строках. — Помню, как рыдала Нарцисса, в какой-то мере заменившая потерявшемуся во вседозволенности ребенку мать, помню, как мне было радостно, я испытала нечто сродни освобождению от свинцовой тяжести груза: он знал, а значит, мне больше незачем страшиться шантажа и рисовать в воображении всевозможные последствия необдуманных действий, о которых я успела пожалеть тысячу раз. Солнце над нашими головами заливало рыжим светом окружающее пространство, а меня вдруг посетила одна простая и в то же время важнейшая мысль: наша жизнь — это лишь пресловутое и далеко не всегда удовлетворительное «сейчас», всё остальное спустя время покажется бредом и забавным дополнением к ланчу с гостями, какой сейчас видится моей пациентке ее рассказ, она смеётся: — К слову, знаешь, что самое забавное, дорогая? Мне никогда не нравилась излишняя фривольность и никакой бунтаркой я не являлась: я была всего-навсего наивным, дорвавшимся, наконец, до скупой ласки и искреннего, пускай даже побужденного совсем не тёплыми чувствами, интереса к моей незначительной персоне ребенком. Это страшно. Быть ребенком. — Вам не кажется, что ситуация с избиением, совершенным мистером Мраксом сформировала у вас определенный, скажем так, пагубный стереотип: чтобы освободиться от тяжёлых мыслей и осуждения, нужно получить наказание, дозу боли? Время неумолимо близилось к закату, шум крыльев вертолета тронул слух, пришел час прощаться. Леди Гермиона вдруг заплакала, это было пронзительно и слишком сокровенно, дабы мое слабое, ничтожное пред силой её очарования сердце сумело вынести происходящее, не поранившись о чужое страдание, не став жертвой разделенных на двоих воспоминаний. — Я — Уродство, порождённое собственной дуростью! — она впервые не попрощалась и не взялась провожать, возникший из ниоткуда Долохов подозрительно оглядел сжавшуюся фигурку своей хозяйки, обжёг меня безмолвным осуждением. А первые звёзды уже виднелись на безоблачном небосводе, они были молчаливыми слушателями, сохранившими чужую исповедь в вечности, превратившими в галактическую пыль накопленную хрупким человеческим созданием боль. Они сокрушенно восклицали: «Наше бедное, бедное дитя!»