А жизнь не кончится завтра

Челлендж о том, чтобы не думать об Арсе, Антон проигрывает на третьем часу дороги — и это, кстати, неплохо, учитывая, что до деревни — три с половиной часа пути, и до самого Сланцевского района он ничего такого не вспоминает. В основном потому что до самых Сланцев у него есть стабильный интернет с группами ВКонтакте, который, конечно, убивает мысли, но, что важнее, убивает еще и время. Чертово приложение, будто сжалившись, даже не подкидывает очередную порцию фотографий Арса, хотя в последние несколько месяцев Арсений встречает Антона на каждом углу. И — ревнует, чертовски сильно, практически ко всему миру. Это звучит как что-то отвратительно нездоровое, и Антон подозревает, что, расскажи он о своих чувствах кому угодно, его бы осудили. Вот только — ирония судьбы! — единственный человек, которому он теоретически мог бы это рассказать — это как раз Арсений. Нет, есть еще Дима, есть Макар, но они будто остаются в пыльном городском мире и существуют только с сентября по май; чтобы поделиться всей этой историей, Антону пришлось бы рассказывать с самого начала, а это слишком долго: Арсения он знает буквально с двух недель жизни. У бабушки в серванте до сих пор стоит фото, где их дедушки позируют у фиалково-синего Арсова дома с двумя младенцами на руках: Арсения там держат за щиколотку вниз головой, и все последующие года Шаст шутит, что его странности идут именно оттуда. Со дня, когда было сделано то фото, проходит шестнадцать лет. Антон уезжает и возвращается: ходит в садик, поступает в первый класс. В тот год их с Арсом везут на рынок в те же Сланцы, и бабушка долго и тщательно высчитывает, сколько рубашек выгоднее купить и в каком именно ларьке. Они топчутся под августовским солнцем на хлипких картонках, переодеваются в непривычно-официальные брюки и неудобные лаковые ботиночки — само собой, одинаковые, только у Антона они на размер больше: растет он быстрее. К тому моменту у них уже есть одинаковые зеленые азбуки, где они старательно вычитывают про мам, которые моют рамы, и лето проходит, бабушка стоит над душой, впихивая в них эти буквы. Арсений схватывает быстрее, и это — привилегия. Когда он бойко тарабанит наизусть весь алфавит, бабушка отпускает его погулять пораньше и не спрашивает, почему он едет с ними на речку. Они заканчивают начальную школу, чопорные детские костюмы сменяются растянутыми, переданными от каких-то родственников джемперами и водолазками. Антону плевать: он растет, наверное, как обычный мальчишка, гоняет в футбол и, вопреки всем стереотипам о толстых, все чаще стоит на воротах. Новую одежду ему покупают редко: растет Антон быстро, пачкается — часто, и в доме поселяются бесконечные клетчатые сумки с передачками от теть Лид и теть Галь с маминой работы. У них, видимо, целые дома детей, семеро по лавкам, и каждый месяц кто-нибудь из чего-нибудь вырастает. Арсений — крутой. У него на футболках — не что придется, а любимые Черепашки Ниндзя и Микки Маус, смущенно глядящий на Минни и вручающий ей цветочек. Забавно, в первый день их очередного лета Арс приезжает в этой футболке, Антон, заметив проезжающую «Волгу» Арсовых родителей, привозит ему гору шоколадок — и ощущает себя ровно как Микки на картинке: таким же восхищенно-восторженным. Они стоят друг напротив друга, такие разные: Арс еще пахнет городом, свежестью фруктового мыла и остатками школьной жизни, Антона накануне до красноты натирают в бане, и он весь — уже окончательно деревенский, такой, каким будет до самого конца лета. Все повторяется из года в год. Они оба живут в Питере, в соседних буквально районах — Кировский и Московский. У Антоновых родителей в бардачке спрятано по бумажной карте города, и Шаст то и дело тычет в знакомое название улицы, спрашивая, долго ли туда ехать. Ему до Арсения в городе — километров десять от силы, но они почему-то так и не встречаются, разве что, когда появляется «ВКонтакте», добавляются в список друзей, но так и не начинают переписку: будто бы незачем. Это ведь совсем другой мир, и они там — другие. Арсений выкладывает фото из боулинга на день рождения, Антон — очередную прогулку с Макаром, мыльные фото футбольного поля на камеру отцовской раскладушки. Шаст тогда разбивает экран — так обидно, на самом подходе к дому, когда телефон выпадает из кармана прямо на поребрик, и его еще на неделю запирают дома. И вот теперь, в их шестнадцатое лето, Антон Арса будто заново вспоминает. Арса, которого теперь даже несолидно называть сокращенным именем: за год он успевает сняться в какой-то рекламе, засветиться в модельной школе, и теперь у него в статусе — не дурацкая цитата, а номер агента, а на аватарке — фото, снятое на профессиональную камеру. Антон, до сих пор выкладывающий только фото с уличных гулянок и анекдоты, ощущает себя каким-то «недо-». Писать Арсению становится страшно, да и заметит ли он сообщение в стройных рядах чужих комплиментов? Когда они въезжают в деревню, старенький сенсорный телефон окончательно становится бесполезным. Хотя там есть еще пара гигабайт музыки, и ее, пожалуй, можно слушать, сидя где-нибудь на бревнах — главное, чтобы бабушка не увидела, не начала опять читать нотации. Антон наизусть знает историю про какую-то там женщину, которую якобы этими бревнами придавило, но с ним такого уж точно не случится. Зато с бревен видно лучший закат, а если где и сорвется с цепи собака, то ни за что туда не залезет. Он вылетает из машины первым, помогает деду открыть ворота. Дешевая сетка ржавеет, оседает на кончиках пальцами рыжими пятнами, скрипят старые петли. Антон проносится дальше, по некошеной траве: во дворе еще нет горы дров, значит, в этом году не привезли еще, и ему не нужно по несколько часов в день перекидывать чертовы поленья из одной кучи в другую, чтобы потом аккуратно сложить под навесом у бани. «Любишь мыться — люби и дрова таскать», говорит бабушка, когда Шаст возмущается, но он, в целом, и мыться не любит. В бане у них жарко, дед то и дело загоняет его на верхнюю полку, чтобы пропариться, и у Антона пот капает даже с бровей. Потом дед до красноты натирает его колючей мочалкой, помогает помыть голову пахнущим травами шампунем, и Антон вываливается на свежий воздух, размокший, как старая половая тряпка. Антон за это субботы ненавидит. — Там Арсюха приехал уже, — говорит бабушка, когда он влетает в дом, мельком замечает, что она больше не выходит их встречать — наверное, сегодня слишком болят ноги. — Вчера еще приехал, машину видела. — Точно их? — недоверчиво хмурится Шаст. Вчера Арс еще был онлайн: выкладывал посты, где хвастался купленным телефоном. Модный, с яблоком на задней крышке, как у настоящих моделей — Антону на такой копить и копить, даже если устроится раздавать листовки или в какой-нибудь там «Макдональдс». Да ему и не дают работать летом — все отправляют в деревню, даром, что он достаточно уже взрослый, чтобы быть в квартире одному. Несправедливость — и он бы обижался куда сильнее, но в деревне его все еще ждет Арсений. — Точно, точно. — Бабушка вздыхает, обмахивается полотенцем: в доме непривычно жарко. — Желтая полоса на весь бок, что я, не узнаю, что ли? — и смотрит так оскорбленно, будто Антон напрямую назвал ее идиоткой. — Беги. Антон бежит. Бежит, потому что в шестнадцать глупо кататься на детском велосипеде, потому что шины у того спущены, а рама уже ржавеет. Антон все выпрашивает у мамы новый, но «Ты же почти взрослый, куда тебе» — и приходится бежать, наспех переодевшись в деревенские шорты и старые-старые кеды. Портить новые бабушка, конечно, запрещает: спрячет наверняка до самого августа, когда мама приедет снова, и нужно будет ехать по магазинам за очередной порцией ненужных уже никому рубашек. Мобильник, как назло, садится, но Шаст успевает послушать несколько песен — громко, на всю деревню, так что огородные бабушки выныривают из-за грядок, смотрят неодобрительно. У Антона на «Numb» пальцы сами стучат по бедру, и ощущает он себя не меньше чем великим гитаристом, даром, что пятки сбиваются о дорожные камни, а где-то за спиной лают собаки. Собаки на цепях — значит, не опасны, а если сорвутся, то он обязательно что-нибудь придумает. До Арсового дома — еще штук, наверное, семь, и Антон, естественно, помнит каждый. В том желтом, с резными ставнями, живет тетя Галя — та, у которой бабушка каждый год берет помидорную рассаду, и крошечные кустики стоят на окне в банках из-под сметаны, которые перед этим они копят весь год. В зеленом раньше жила парочка, брат с сестрой, но он потом ушел в армию, она уехала учиться, и Антон не помнит даже имен. Тот, двухэтажный — дом, куда в детстве ходили на пироги, и крошечный чердак пах капустой, яблоками и медом, а потом старушка оттуда умерла, а дед сошел с ума, завел с десяток собак, которые теперь лают, высовывая из-за забора черные носы. Антон иногда с ним ругается, когда очередная псина срывается и бежит за велосипедом, кусая пятки, и каждый раз задается вопросом: а помнит ли тот его?.. Арсений живет в последнем доме, дальше — только тот, заброшенный, да песчаная дорога, уходящая вдаль за указатель. И собака у них есть тоже — старенькая, пыхтящая, как и Арсов дед, выплывающий из сарая. И двор зарастает неухоженной травой: видимо, заниматься становится некому. — Добрый день! — кричит Антон издалека, растягивая раскатистую «р-р-р-р». — Дома, дома! — смеется старик, машет ладонью на резное крыльцо. Антон замечает в окне Арсову макушку: тот мелькает меж кружевными занавесками, взгляд — смешливый, радостный, но, когда Шаст подходит к двери, тот делает вид, что ничего не видел. Арс лежит себе на диване, якобы глядя в телевизор, где Лазарев вовсю кривляется в очередном клипе. Хорошо ему — спутниковая тарелка, это тебе не сериалы по «Первому» вперемешку с НТВ, но это, как говорится, уже совсем другая история. — Привет! Арсений выглядывает из-за спинки дивана, машет ему вроде расслабленно, и Антон думает: интересно, родители вообще понимают, благодаря чему и кому их ребенок до сих пор ездит в эту глушь? Окончательно севший мобильник оседает в кармане бесполезным камнем, даже дом, по которому носились совсем еще детьми и дрались подушками, выглядит крошечным, несуразным. Антон сшибает дверные проемы лбом, спотыкается о котов, растаскавших по полу дешевые рыбьи потроха, и вся реальность выглядит игрушечной, какой-то дурацкой. А потом Арс выпрыгивает на него сбоку, так резко, спружинив от тяжелых диванных подушек. Одна из них летит на пол, цепляет кота, и тот вылетает из комнаты с возмущенным громким мявком. Все вокруг воняет рыбой, кроме Арсения, который пахнет сеном — откуда, если сеновала в деревне никогда и не было? — и обнимает до хруста в ребрах. Все это до одури напоминает Антону ту сцену с футболки, а более масштабно — из его собственной жизни сколько-то летней давности, когда он, счастливый и восторженный, протягивал Арсу те шоколадки. У Арсения на столике шоколад подешевле, подтопленный солнечными лучами, но Шаст все равно мажет пальцем по плитке, облизывает палец, и Арсений смотрит на него с таким восторгом, будто он как минимум взял Нобелевку. — Поле? — спрашивает Арс совершенно по-свойски. Антон кивает. Вот сейчас ему кажется, что не было ни расстояния, ни разных совершенно жизней. Белоснежный Арсов айфон остается лежать на столике, а сам Арсений улыбается широко и мчится вперед, мимо деда, пыхтящей собаки, потрескавшейся на боках дома краски, мимо аистового гнезда на столбе и таблички с перечеркнутым названием деревни. Родной, знакомый — совсем не как ледяное лицо на журнальных обложках. У них нет ничего (ни гроша за душой и шаром покати по сусекам): только трава по пояс, песочная дорога, по которой раз в двадцать минут проезжает какая-нибудь раздолбанная машина. Зато у Антона есть ощущение дома. Они сидят прямо на обочине, иногда Арс вскакивает, ходит кругами, рассказывая что-то свое: смущенно трет песок носком кроссовка, вспоминая кастинги, фотосессии и какие-то неудачные пробы. Антон ощущает себя одновременно очень близким — и бесконечно далеким. Ему к Арсению привязываться страшно. Страшно, что вся их система, когда обоим хватает трех месяцев общения и девяти месяцев пустоты, напрягает, что-то внутри чешется, не давая покоя. Не тоска, нет — Антон тосковать не может, только не сейчас, когда впереди столько хорошего. Но мысль о том, что нужно бы менять установленный порядок, все-таки появляется — ровно в момент, когда Арс вскидывает нос-кнопку и смеется над собственной шуткой про замазывание прыщей и ретушь для фото. Антон в ответ рассказывает про переход в десятый класс, профильный, где у них химии больше, чем всего остального, любя жалуется на маму, делится какими-то своими планами — и чувствует, будто до Арса не дотягивает. Где он со своим дворовым футболом (в шестнадцать лет!), а где Арсений и его чертовы контракты. Но Арс слушает с таким интересом, что волнение почти отступает.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсений возникает у него под окном внезапно. Антон даже не замечает сам — это бабушка, кряхтящая у плиты, кричит радостно: — Там Сенька пришел! Вставай! Антону бы возмутиться, — он привык отстаивать честь чужого имени перед каждым встречным, — вот только радости в нем куда больше. Бабушка возится на кухне, и окошко там крошечное, засаленное, покрывающееся тонким слоем жира, сколько ни протирай. Арсова фигура в нем расплывается, но даже так Шаст замечает у него в руках что-то непривычно яркое — алое пятно на красной футболке. Закрытая на ночь щеколда почему-то не поддается: слишком уж дрожат руки. Антон кое-как дергает ручку, старенький пол на крыльце скрипит, валится с полочки пыльный фумигатор, оставленный еще с прошлого года. Арсений стоит на пороге с букетом роз: явно почти диких, видно, что ладони по краям от шипов краснеют, но Антон не особо задумывается, когда хватается за букет тоже, и кожу тут и там будто иглами протыкают. Они стоят, держась за букет с двух сторон, секунд пять, и Шаст безбожно почему-то залипает. Арс остается красивым даже таким, растрепанным со сна, в шортах на два размера больше и в рваной по боку футболке: Антон помнит, как это случилось, когда они оба спускались с бревен, и Арс зацепился за березовый сук. В этот момент он понимает, почему Арсения в принципе взяли работать моделью — если он даже в деревне выглядит, как греческий бог, то что происходит после макияжа и грамотной ретуши? «Только бы веснушки не убирали», думает он зачем-то, а потом бабушка кричит и зовет их внутрь. Арсений отдает ей розы, и она заставляет Антона лезть на чердак в поисках какой-то особенно красивой вазы, потому что такой букет не держат в простом стекле. Чердак у них старый, запыленный, доверху забитый какими-то коробками, шубами, детскими игрушками и книгами. Антону бы ползать там часами — в детстве он так и делал, но потом случилось нашествие ос, и два жужжащих гнезда в разных углах начисто отбили охоту на чердаке сидеть. Бабушка так и усаживает Арсения завтракать: и не важно, что он уже поел дома, и в принципе не голодный, и «Ну мы собирались на речку». Перед ним ставят огромную тарелку молочной вермишели, добавляют кирпичеподобный кусочек масла, и Арс засыпает все это четырьмя ложками сахара, хлюпает наспех, видно, чтобы успеть быстрее. У него над верхней губой — усы из молока, и это отчего-то кажется очень милым. Антон успевает доесть первым, и, слава богу, прежде, чем дедушка возвращается из сарая, и всем предлагают еще и чай. Антон переглядывается с Арсением, и они, кажется, единогласно решают сбежать — во всяком случае, это Шаст понимает из Арсовых вздохов и взглядов, но потом бабушка переключает на «Сто к одному». — Посидим? — спрашивает Антон первым, и Арс согласно кивает. — Ну, давайте тогда печенье? — предлагает дедушка, но тут же вздыхает зачем-то: — Эх, Сенька, отрастил ты себе лохмы, вот бы на лето налысо, было бы удобно! Антон почти возмущен: он давно уже с родственниками не спорит, да и зачем, если это приводит лишь к большим скандалам. Он уверен, что даже это замечание можно разогнать до недельного негатива и злобных дедовых взглядов, но его мнение так и не изменится, так что — нафиг. Куда проще сконцентрироваться на том хорошем, что у них есть — хотя за Арсову отросшую челку действительно хочется драться. Арсению, кажется, наплевать: во всяком случае, внешне он пропускает это мимо ушей, а потом еще долго спорит с бабушкой насчет тех или иных вопросов. Здесь Шаст действительно смотрит на него с открытым ртом: Арс, шестнадцатилетний, по сути, шкет, превосходит обоих взрослых, разгадывая каждое задание прежде, чем успеют ответить члены команд, и срывается только на игре наоборот: бабушка побеждает его в вопросе советских песен. Но даже здесь Арс угадывает три пункта из шести, путаясь лишь с очередностью, и это, ну, что-то потрясающее. Антон думает, что нужно бы стать умнее. Одна проблема: это «умнее» не формируется у него в четкую цель, которой можно достигнуть, не становится выполнимыми пунктами. — Антош? — зовет бабушка, когда он все-таки преисполняется мудрости (и печенья). По телевизору начинается «Фазенда», и это не так интересно, но тоже ничего. Когда Антон был младше, все уговаривал дедушку сделать такую же площадку, как в одном из выпусков, но все закончилось на этапе кривенького эскиза. — Поможете в огороде? Он переглядывается с Арсением снова, и тот пожимает плечами, а бабушка добивает: — Вот Сенечка своим наверняка помогает, он такой молодец! Шаст закатывает глаза. Желание помочь, и до того бывшее достаточно хлипким, испаряется вовсе: он терпеть не может сравнений. Сенечка то, Сенечка это, Сенечка наверняка и за бабушкой ухаживает, и деду помогает, и учится на пятерки, и книжки читает. Антон читает разве что сборники Донцовой, когда делать становится совсем нечего, и то потому что в доме выбор: либо Евлампия Романова, либо справочники о размножении свиней. Арсений в моменты таких бесед всегда неловко кивает, хлопает ресницами: а что еще скажешь? Антон знает, что у Сенечки дома бардак тоже, спит он иногда до обеда, а бабушке, бывает, грубит, хоть и извиняется быстро. Арс неидеальный, ровно как и сам Шаст, и это не критично: идеальных не бывает (кто-то ждет, а кто — страдает, кто-то недопонимает, и поэтому не твой). Но бабушке не объяснить, а Антон просто боится, что, если она узнает про темную сторону любимого Сенечки, то не будет отпускать их вместе так уж охотно. В парник их все-таки загоняют, причем не бабушка даже, а совесть. Каникулы — это чудесно, но Антон представляет, как бабушка сгибается над этими помидорами, подвязывает веточки дрожащими руками. В такой ситуации мчаться на речку попросту некрасиво, поэтому они вваливаются в огород, и соседский заниженный пес несется следом — прямо по грядкам. Антон вздыхает: Мухтар — один из двух живых существ в мире, которым он никогда не мог отказать. Второе такое существо шагает с ним рядом по узкой тропке, выложенной досками, и ноги у него босые, утопают в земле, под ногти забивается грязь. В парнике жарко, как на последнем круге ада, и Антон, добравшись до крайнего помидора, вздыхает в пустоту: — Почему вот нельзя этим ночью заниматься? Ну или хоть в дождь, бля, но не в такую жарень! — Ночью тоже жарень, — философски замечает Арс. — Давай закончим с этим, а потом на реку. — Ну-у-у-у, — тянет Шаст, шуточно капризничая, — мы ведь на ближнюю? — А куда еще? — резонно спрашивает Арсений: тащиться семь километров на большую реку без велосипедов не хочется им обоим. — Вода — она везде вода. — Глубокая философия. Факт: с Арсом все происходит веселее. И помидоры подвязываются как-то легче, и собирается дурацкий, колющийся веточками крыжовник, и поливаются грядки. Они набирают цветущую воду из стоящих в огороде ванн, и Арсений едва не наступает на лягушку, умиляется как-то и быстро проходит вдоль кабачков, поливая под самый корень. Антон думает, что бабушка похвалила бы его даже за это: вот, смотри, как нужно поливать, не то что ты, все сорняки вокруг поливаешь, а растению — ничего. Антон бы бесился, да только и сам Арсом восхищается, несмотря на то, что тот тайком от родственников курит, изредка матерится и, конечно, выпивает, когда удается купить спиртное. В деревенском магазине всего две продавщицы, и все друг друга знают. Антон там — ну, тот Шастуновский мальчонка, Арсений — ну этот, из крайнего дома, потому что Поповы покупают дом позже, и их не знают на семь поколений назад. Ближнюю речку Антон не то чтобы любит: она мелкая, проходит под мостом, и туда нужно спускаться по косым бетонным ступенькам, перепрыгивая через наросшую поверх крапиву. Здесь, кажется, в принципе не предполагается купание, но если сильно хочется, то можно, поэтому они кое-как пробираются под мост. Там, внизу, холодно, колонны кое-где трескаются от времени, а речка с одного краю глубокая, с другого — мелкая настолько, что можно скакать по камням, намочив только лодыжки. — А помнишь… — начинает Арс, пока Антон балансирует на булыжнике в самом центре. — Вон те граффити, мы же их вместе рисовали? — Граффити? — фыркает Шаст. — Это прям громко сказано. И действительно: на бетонной стене косо написаны строчки из песен «Руки вверх». Антон усмехается: в те времена его еще волновали ай-ай-ай девчонки, которые неизвестно где взяли такие ножки. Кажется, в тот период он страдал по Ире — или думал, что страдал, потому что в тринадцать вроде как нужно по кому-то страдать, чтобы казаться крутым и взрослым. Они с Ирой потом разобрались, решив остаться друзьями, а потом Ира и вовсе перестала приезжать, так и оставшись в его жизни разве что аватаркой ВКонтакте в разделе друзей. Сейчас мысль о ножках сопровождает Антона в контексте Арсовых обнаженных коленей, когда тот закатывает шорты, чтобы подальше пройти на глубину, и это само по себе странно. — Ну, это же рисунок, выполненный баллончиком, так? — спрашивает Арсений, смеясь, и вода все-таки добирается до краев его шортов, но ему, кажется, плевать. — Технически, это надпись, — ворчит Антон, только чтобы поспорить: у Арса смешно хмурятся брови, а еще между ними пролегает забавная морщинка. А после случается то, что, наверное, можно было предугадать, но Шаст теряется, как человек, впервые попавший в московское метро после омского, потому что Арс выходит на берег и стягивает шорты. — Лови! — кричит Арсений, и Антон, конечно, не успевает, так что шорты оказываются в реке, плывут по течению промокшей тряпкой и застревают где-то на ветке у самого берега. — Ну заебись теперь! У Арса в глазах такое искреннее возмущение, но почему-то становится смешно. Он сам шлепает по реке, вылавливает одежду, и видно, что ходить по камням ему больно и неприятно. Антон на секунду отворачивается, зачем-то опять разглядывает чертово граффити. Секунда — и мокрая тряпка ударяется ему в грудь, падает на землю, пачкаясь в песке и грязи. — Эй! — вскрикивает он с неубедительным возмущением, хотя мысль о том, как они вообще пойдут домой, зудит где-то на задворках. Но еще через секунду Арс подходит к берегу, цепляет его за край футболки и затаскивает в реку, и мысли отключаются в принципе. Они касаются друг друга слишком много. Слишком — по мнению Шастуна, который залипает совсем уж безбожно. Возможно, для Арса это не имеет такого значения: они дурачатся, плещутся в непрогретой еще речке, а потом выползают наверх, на обочину, разваливаются на бетонных ограничителях, точно ящерки. Арсений довольно щурится, пока Антон вывешивает его шорты сушиться и бегает за мороженым в единственный магазин, и они зачем-то облизывают стаканчики на брудершафт. От Арса пахнет водорослями, но Антону все равно нравится — и он даже не хочет это рефлексировать. В целом, симпатия к Арсу ощущается чем-то родным, будто он, черт возьми, был рожден для чего-то подобного, и все его чувства лишь ждали времени, чтобы раскрыться. В нем уже была теплая дружеская любовь, уважение, радость, восхищение и восторг — слишком много для одного человека, но Арсений с детства был центром его летнего мира, так что это не оказалось чем-то новым. А накатывающее волнами возбуждение — ну, бывает, Антону доводилось как-то дрочить на кадры с Роналду, и собственную ориентацию он философски принимает полностью. То, что одно и другое накладывается друг на друга — ну, это было вопросом времени. Одно «но»: любое Арсово действие он машинально просеивает через три сита, и адекватности среди них нет. Арс его гладит, чешет за ушком в знак признания, — у кого только научился? — и обнимается слишком часто. Антон склонен думать, что проблема не в Арсе: он всегда был веселым, открытым, тактильным до пизды (фьють-ха!), но это никогда никого из них не смущало. Зато смущает теперь. Они возвращаются домой, все мокрые, измазанные в песке, переругиваются, обсуждая, кто виноват больше, но бабушка все равно отправляет мыться обоих. Антон, смеясь, предлагает помыться из шланга: вода в колодце ледяная, от нее дрожат пальцы и немеют ноги, так что дедушка, проходя мимо, смеется над ними, сверкая белыми протезированными зубами. Где-то в огороде хрипит радио, и Арс подпевает всем, от Аллегровой до Иванушек, танцует в мокрой футболке и первым укутывается в большое махровое полотенце после. У Антона впереди целое лето, и от осознания этого внутри тепло-тепло, даже несмотря на колодезную воду.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ну, дальше же — только лучше? — спрашивает Арс куда-то в пустоту. Они сидят на тех самых бревнах, куда вообще-то нельзя залезать, но если очень хочется, то можно. Где-то на горизонте солнце плавится, стекает за горизонт алыми полосами, и Арс в этих лучах почти светится — хотя он светится и без них. Антон любовно прижимает к груди бутылку коктейля: бабушка уходит в гости к соседке, что почти наверняка означает разговоры до утра, и по этому случаю Шаст предлагает тоже выпить, и они смешивают странное пойло из дешевого лимонада и найденной в закромах водки. Водки получается сильно больше, чем нужно: спирт бьет в голову, отчего Антона слегка мутит, и мир кажется слишком чудесным, прямо-таки место для сказок и фей. Арс, кажется, держится лучше, правда, и его влечет на философские разговоры. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Шаст: до сих пор они говорили вообще о чем-то другом, и темы у него в голове не сращиваются. — Ну, по жизни. Мы взрослеем, если ты не заметил, и как-то пиздец быстро. Вроде год назад пиздились палками и представляли, что это «Шаман Кинг», а тут уже поступать скоро. Хочу верить, что дальше только круче будет. Ну, зарплата, самостоятельность, все дела. — Ты же уже работаешь, — выдыхает Антон, и это должно звучать восхищенно, но почему-то слышится претензией. — Ну… да, в целом, но это так не воспринимается. Это как будто по приколу, понимаешь? Я и попал-то туда, когда мой… Он осекается на полуслове, как-то беспомощно присасывается к бутылке, и отчаянием от него сквозит за версту: из жизнерадостного подростка в алкоголика-пессимиста за пять секунд. Антон смотрит на него с недоумением, и Арс отмахивается, но уже понятно, что, если это не разгрести, в будущем могут возникнуть проблемы. Недосказанное всегда в итоге взрывается водородной бомбой. — Ты вспомнил что-то неприятное или не хочешь говорить, потому что… что? Арс морщится: то ли от водки, то ли от происходящего. — Ничего неприятного. В смысле, меня не били ногами, ничего такого, если ты об этом. Просто ты… — Он запинается, будто слова подбирая. — Не знаю, мне кажется, ты не поймешь. — Ты кого-то убил? — Ты идиот? — Расчленил? — Нет! — Украл что-то? — Ты придурок что ли? Антон пожимает плечами. — Тогда ты меня не удивишь. Арсений смотрит на него вот этим взглядом, в котором читается саркастичное «Ты уверен?», вливает в себя еще несколько глотков, и Шаст думает, что ему такой ценой откровений не нужно. Не нужно, если приходится себя ломать — а у Арса ведь руки от волнения дрожат, и смотрит он куда-то совсем уж в сторону, когда выпаливает на одном дыхании: — Мой парень предложил мне сходить на кастинг. Парень, ясно? — и — смотрит с таким вызовом, что становится почти страшно. Ну и… — Антон запинается, и Арс, видимо, считывает это как сомнение. На самом деле у него неиронично дрожат ладони, а что-то внутри щелкает осознанием: не безнадежно. — Ну и что? С парнем и с парнем. Арсений приподнимает бровь. Шаст крутит происходящее в голове так и эдак, прикладывая новое знание об Арсовой ориентации к происходящему этим летом. Вот они играют в мобильник по очереди, спасают принцессу из башни, закинув друг на друга ноги. Вот сидят плечом к плечу, смотря зачем-то вечерние новости за компанию с дедом. Вот таскают друг друга на руках по воде, плещутся, точно дети, и обмениваются вещами: «Ну у меня нет ничего чистого!». И на секунду, на одну гребаную секунду ему кажется, что это все — не просто так. А потом мозг включается, и Антон понимает, что Арс говорил, вообще-то, про своего парня. — Ты не удивлен? — ошалело спрашивает Арсений. — Я… — Антон поджимает губы. — Я не то чтобы думал об этом, понимаешь, — начинает он осторожно, и это — тоже пиздеж, но не скажешь же, что с неделю назад обнаружил себя за секунду до оргазма, с членом в ладони и Арсением в голове, — но я… не возражаю, или типа того. Я даже… Теперь уже осекается Шаст: не говорить ведь, что он рад, или, хуже того, тоже думал о нем в таком ключе. Даже просто признаться в своей ориентации в такой момент — звучит немного как провокация, мол, вот ты такой, я тоже, и давай что-то с этим сделаем. Но это не зеленый свет: они все еще друзья, у Арса все еще есть парень, и ничто из этого не значит, что лично Антону светит что-то большее. Он думает так до тех пор, пока Арсений, уткнувшись взглядом куда-то вниз, не сообщает бодро: — Кстати, мы с ним расстались потом. Земля становится вдруг бесконечно далекой — ну, или Антону так кажется, потому что голова у него кружится слишком сильно, и предложение поцеловаться почти слетает с губ. Просто потому что — они пьяны, они давно дружат, они одни в целой деревне, у них играют гормоны, потому что ему так хочется: можно выбрать любой вариант. Шаст выбирает мысленно заткнуть себе рот: возможно, речь идет о драматичной истории, и другу нужна поддержка, а не предложение сплестись языками только из-за того, что оба любят в том числе и парней. — Почему? — все-таки спрашивает он, но добавляет смущенно: — Если не хочешь, не рассказывай, конечно! Арс пожимает плечами, сдвигается по бревну еще ближе к Антону, почти утыкаясь носом в плечо. — Да там не то чтобы было что-то важное, знаешь. Просто попробовали, не получилось. Я не страдал, он тоже, мы видимся иногда. — И как? У Антона глубоко внутри все-таки сворачивается колючим ежиком ревность. Несерьезная, потому что сложно ревновать то, что тебе не принадлежит и на что у тебя нет ни процента прав, но все-таки. — Как друзья, — фыркает Арс. — Говорю же, мы оба были друг для друга скорее экспериментом. Я осознал… свою ориентацию, он был рядом. Если бы это случилось летом, я с тем же успехом мог бы приклеиться к тебе. Арсений тычет его пальцем в бок, и Антонов мир совсем слетает с катушек. С одной стороны, чертовски обидно быть каким-то там экспериментом, лишь одним из возможных вариантов, который просто попался под руку. С другой — может, у них что-нибудь и получилось бы, но — нет так нет, на нет и суда нет (зато есть неловкая дрочка в бане, чтобы не заметила бабушка). — Забавно, — говорит он наконец после минуты молчания, — ты недавно боялся мне признаться, что мутил с парнем, а сейчас говоришь, что ты бы ко мне подкатил. А не побоялся бы? — А что, берешь на слабо? — фыркает Арсений. — Но на самом деле, я бы, ну, проверил как-нибудь, не гомофоб ли ты. Антон окончательно смелеет. — Например, рассказал бы о несуществующем парне и посмотрел бы на реакцию? Арс смеется заливисто, а щеки сами собой алеют. — Ну или так. И — молчит. Антон задумчиво допивает адскую смесь из намытой до блеска бутылки, приваливается к нему плечом: мыслей в голове слишком много, и они переливаются из одной в другую, как капельки в лава-лампе, и лучше от этого не становится никому. Ему бы спросить — да только вопросы не формируются, а еще — чертовски страшно Арсения потерять. Как они по отдельности еще два месяца лета? Арсений появляется у него под окнами ежедневно, и Шаст ради этого вскакивает в восемь утра вместо привычных двенадцати, хотя у него вообще-то каникулы, и когда, если не летом, высыпаться. Они привычно завтракают то манной кашей с комочками, то рисовой, а когда дед уговаривает бабушку — даже макаронами с сосисками, хотя это не еда для детей, это ведь очевидно! Никто не спрашивает, кормят ли Арса дома, а если кормят, то чем, и со временем он и сам перестает завтракать, чтобы не съедать каждое утро двойную порцию еды. И каждый, каждый день приносит новые дурацкие идеи. В этот четверг он вваливается на крыльцо с громким: — То-о-о-ох! Поедем в лес? — Зачем? — резонно спрашивает Антон. — Так лисички же! — Так июль только начался?.. Шаст зависает: у него знаний о грибах не так много, но лисички, кажется, идут позже, а до леса — километра четыре пешком, а в бору хоть и проще передвигаться, чем в буреломе, но все-таки иголки колются, песок засыпается в обувь, хочется пить и спать. От одной мысли об этом у него в горле пересыхает, и он готовится отказаться, но Арсов взгляд умоляющий слишком. — Ладно, пойдем, — говорит он, обуваясь, и кричит бабушке в кухню, что будут они нескоро. — Но лисичек там нет, ты же понимаешь? — А вдруг?.. У Арса вся жизнь, кажется, так и идет: ну а вдруг, мало ли, кто знает. Даже если они говорят о нерушимых законах природы, вроде того, что солнце заходит вечером и снова встает утром, Арсений вспоминает про белые ночи и радостно сообщает, что это не всегда так, а значит, все возможно. Антон иногда хочет быть таким же радостным, легким на подъем, но пока что так случается только рядом с Арсом. Вот как сейчас: они выдвигаются в лес, и квестпистолское «Я устал, хочу любви» хрипит в мобильнике до тех пор, пока он наконец не садится, оседая в кармане шортов бесполезным кирпичом. Дождь начинается, когда они уже заходят в лес: неглубоко, потому что там в принципе невозможно зайти далеко, но до дома все еще почти час пешком. Арсово горло, по его же словам, болит от постоянного пения: они заменяют стандартную перекличку на выкрикивание строчек из «Руки вверх», а, как известно, невозможно выкрикнуть одну строчку и не пропеть еще шестнадцать. — Чужие губы тебя ласкают! — кричит Шастун куда-то в дождевую стену, потому что, ну, наболело: о чужих губах он теперь думает непозволительно часто. — Чужие губы шепчут тебе! — отзывается Арс откуда-то сбоку, но найти его все еще не представляется возможным. Антон задевает какую-то веточку — и оказывается под градом из тяжелых капель. — Что ты придурок полный, зачем мы сюда поперлись вообще! — добивает он ровно в тот момент, когда на небе мелькает яркая вспышка молнии. — Не перевирай текст! — возмущается Арс, выныривая буквально из-за плеча. — Там все было не так. Шастун еле сдерживается, чтобы не послать его в жопу. Лисичек они, естественно, не находят, и даже ягоды, которые Антон помнит с раннего детства, куда-то исчезают. Он голодный и злой, дождь усиливается, и они наконец находят какую-то перекошенную беседку, предназначенную, видимо, для отдыха таких же идиотов, и забиваются под низенькую крышу. Костер разводить не из чего, да и опасно, а стенок в беседке нет, так что ледяной ветер все равно пробивает насквозь. Арсений сидит рядом, сжав зубы так сильно, что Антон почти слышит скрип даже сквозь шум дождя, и показательно молчит, видимо, приняв Шастов упрек на свой счет. И упрек ведь вполне справедливый, только вот обижается он так показательно, а пыхтит так печально, что Антон не выдерживает, сам снимает толстовку на молнии и передает Арсу. — В футболке наверняка холодно обижаться. — А иначе тебе будет холодно злиться, — парирует Арсений. У Антона прямо-таки мыслей хоровод в голове, куда-то едет, потом обратно: Арс жмется к нему ближе, жестами предлагает укутаться в одну толстовку вдвоем, и они оба все равно дрожат, потому что ткани банально не хватает. Арсений выглядит почти испуганным, так что Шасту приходится быть в их паре сильным, хотя раскатистый гром где-то наверху пугает до чертиков, а в голове всплывают сразу все истории о поваленных молниями деревьях, а еще — он представляет реакцию бабушки, когда они все-таки вернутся. — Мне страшно, — признается Арс, стуча зубами, когда проходит где-то от минуты до бесконечности времени, и добавляет будто бы невзначай: — Может, поцелуемся? — Это у тебя одно из другого вытекает? — спрашивает Антон так же, ну, между делом, хотя сердце стучит где-то у кадыка: все происходит слишком быстро. И слишком «слишком», потому что он об этом не думал даже. Точнее, думал, конечно, но где-то на уровне нового скоростного велосипеда или поездки на море вместо деревни: хочется, но понятно, что не случится, так что незачем раскатывать губу. А теперь они сидят нос к носу, и хочется ни о чем не думать: ему шестнадцать, рядом с ним парень, который ему симпатичен, и что еще нужно? — Если нам потом будет неловко, нам будет не с кем больше дружить, — говорит он вместо всего этого. — А тут больше не с кем, остались только мы и бабушки. Арсений пожимает плечами, отчего толстовка почти съезжает, и обоих прошибает ледяным ветром. — Я готов рискнуть. Антон ощущает себя стоящим на краю мира — или, по крайней мере, явно на краю чего-то, потому что, когда Арс прижимается своими губами к его, он явно ощущает себя на пороге чего-то нового. Арсений пахнет утренними конфетами с шоколадом, да и на вкус — как одна большая конфета, и Шастуну кажется, что до этого он не целовался вовсе. Во всяком случае, не целовался так. Может быть, дело в том, что это, по сути, первый поцелуй с парнем, или конкретно в Арсе, но сердце замирает, сжимается с какой-то невыносимой нежностью, и даже гром пугает уже не так сильно. — Уже неловко? — спрашивает Арсений с усмешкой, когда они наконец отрываются друг от друга. Антон трясет головой. — Ну, скажи, когда будет.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Неловко становится почти через две недели. Внутренний Антонов календарь отсчитывает каждый день лета с ужасающей точностью, и мысль о том, что они разъедутся, вызывают почти физически ощутимую боль. Арс не говорит об этом, Антон — не спрашивает, хотя надо бы, и они просто плывут по течению. Проживают шестнадцатое совместное лето — с зеркально разбитыми коленками, походами в магазин с бабушкиными списками и безудержной тусовкой под «Малинки» во время мытья дедовой машины. Антон философски принимает это как есть, подставляет губы под сладкие поцелуи и не загоняется. Во всяком случае, очень старается. Арсений, кажется, не переживает вообще: их недоотношения вписываются в его негласный план делать и не жалеть, поэтому он везде оказывается первым. Первый целует Антона, первый прижимает к стене бани, первый потом выуживает занозы из Шастовой поясницы. И теперь, когда они валяются в Арсовой спальне на официальной, одобренной бабушкой ночевке, первым скользит ладонью в Антоновы шорты. Шаст от неожиданности вздрагивает, неловко дергается, осознавая, что у него-то уже давно член стоит колом: в шестнадцать много не нужно, чтобы основательно возбудиться, а Арсений — сам по себе бомба замедленного действия. Он отстраняется немного, врезается задницей в стену с этим уродским узорчатым ковром. За стеной Арсов дедушка досматривает какой-то сериал по «НТВ», герои обсуждают очередной труп, а Арс смотрит на него выразительно и спрашивает: — Тебе норм? Извини, может я… Мы можем прекратить. Антон представляет, что вот сейчас они просто лягут спать, и Арс его нигде не коснется, и он сам не коснется Арса, и все это будет таким вот «недо-» — и от этого становится грустно. Особенно учитывая, что лето закончится, и потом можно будет только дрочить самому, в лучшем случае разглядывая фото Арсения в журналах. — Я немного стесняюсь, — выдавливает из себя он, но все-таки придвигается обратно. Арс хмурится. — Настолько, чтобы ничего не делать, или настолько, что мне нужно что-то сделать? Антон сглатывает слюну. — Второе. И Арсений делает: цепляет пальцами пояс Шастовых шортов, как-то сразу устремляясь к члену. Они не размениваются на предварительные ласки, прелюдии и вот это все. Антон в принципе нетерпеливый, он порно перематывает сразу на ту часть, где член уже находится в чьей-то заднице, а уж с Арсом — и подавно. Арсений затыкает его поцелуем, и это скорее необходимость: дедушка в соседней комнате никуда не исчезает, даже делает телевизор тише, будто специально, и теперь каждый их вздох как на ладони. Руки у Арса сухие, и даже мягкая кожа ощущается грубоватой, но это, пожалуй, именно то, что нужно. Антон пытается толкаться в его ладонь, но тяжелое одеяло вдруг ощущается стотонной глыбой, и он едва может сдвинуться; дышать становится тяжело. Арс прикусывает его губу, когда неловко скользит пальцами по обросшему пухом лобку: Антону неловко снова, но не настолько, чтобы прекращать, поэтому он жмурится только, мол, я в домике, и елозит, выпрашивая чего-то больше. Хотя больше ему как раз и не нужно. Он почти готов предупреждать Арса, что вот-вот кончит, гормоны шкалят до каких-то невероятных значений, и кажется, будто его пульс слышен на другой стороне деревни. Он едва успевает уткнуться носом в подушку, прикусив ткань, — там остается влажный отпечаток слюны, — когда оргазм прибивает его к земле, к Арсу, к этой чертовой деревне, да так, что не разделишь без крови. В лучших традициях шестнадцатилетних парней Антон понимает, что любит, именно в тот момент, когда Арсений бесстыдно тянет измазанные спермой пальцы в свой рот. — Ты… не противно? — спрашивает Шаст шепотом, максимально прижавшись губами к чужому уху. — Нет. — Арс фыркает. — А тебе все еще неловко? — Немного. Антону кажется, что они играют в какую-то игру, мол, око за око, зуб за зуб, оргазм за оргазм, а еще — он действительно хочет не смотреть в широко раскрытые голубые глазищи, так что ныряет под одеяло, кое-как добираясь носом до Арсового живота. Арсений хихикает от его рваного дыхания, но все-таки приподнимает колени, удерживая одеяло, и все становится куда удобнее. Антон, тоже не церемонясь, приспускает его трусы. И вот тогда все становится сложнее. О минетах Шаст знает только из порно, весь его сексуальный опыт — это облизывание бананов и огурцов, когда сильно хотелось представить что-то такое. Собственно, он усваивает, что огурец весь в пупырках и колет язык, а банан горький, если его кусать, вот только Арсов член не зеленый, да и кусать его не нужно, зато можно невесомо лизнуть в головку, вызывая нервное подергивание ногой. У Антона есть два преимущества: во-первых, Арс путается пальцами в его волосах, мягко направляя, во-вторых, у него ведь и у самого есть член, так что теоретически можно представить, что нужно делать. А еще — у него хватает смелости (и слабоумия), чтобы постараться вобрать член целиком в рот. Антон давится, когда головка проезжает по небу, и почему-то именно в этот момент думает, что случится, если вдруг в комнату зайдут. А потом Арсений вбивается в него еще глубже, и остается только расслабить горло и следить за дыханием. Под одеялом чертовски жарко, оно лежит на спине, по весу похожее сразу на десять кирпичей, но Арсовы пальцы, сжимающиеся все крепче, и его прерывистое дыхание, становятся лучшей наградой, так что Антон ловит ритм и покачивается вперед-назад, придерживая пальцами чужие бедра. И почему-то ликует, когда Арсений, оттолкнув его, спешно кончает, судя по звуку, зажимая второй рукой рот. Антон думает, что любовь — это когда чужому оргазму радуешься больше, чем своему.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Да толкай сильнее! — кричит Арсений, сидя на покосившейся тарзанке и лениво пиная ногой траву. — Уверен? — спрашивает Шаст озабоченно как-то. — Эта штука лет десять тут уже висит. — Я помню, Тох. Я же уговорил папу ее повесить. Толкай! — и, не дождавшись, он разбегается, отталкивается сам, улетает куда-то вбок, задевая бедром дубовый ствол. — Вот видишь, я без тебя — никак! «Это я без тебя никак», тоскливо думает Антон, но все-таки берет тарзанку за края и, замахнувшись, отталкивает Арсения от себя — и все это, по мнению его внутренней королевы драмы, слишком сильно похоже на то, что совсем скоро произойдет между ними. Они разлетятся, как в море корабли, и кто-то останется на земле, а кто-то улетит в небо, даже если в процессе ударится до будущих желтушных синяков: такова жизнь. Лето проходит как-то слишком быстро — и это само по себе странное замечание для подростка, у которого все друзья остаются в городе, и нет под рукой ни интернета, ни даже телефона, ни компьютера с дурацкими игрушками и медленным интернетом. Вообще ничего, кроме Арса, природы и туалета на улице, и этого почему-то оказывается достаточно. Они проходят вдоль и поперек, кажется, всю деревню. Арс то и дело зовет его на реку или в тот же лес, и Шаст всегда соглашается: с Арсением интересно общаться, целоваться у сосны и убегать в панике, обнаружив под этой сосной огромный шевелящийся муравейник. Они разбивают колени, падая в каменистой речке, доводят до белого каления продавщицу, когда приходят к ней десять раз за день, и наедают на двоих килограмм шесть, потому что бабушка то и дело печет пироги. Это лето остается в Антоновой памяти звездным небом, подгоревшим шашлыком, песком в ботинках и бегом наперегонки до бани, куда они все-таки ходят вместе. Но — оно почти заканчивается, и об этом, правда, нужно поговорить, вот только слова всегда встают комом в горле. Но теперь Арс, в очередное его возвращение на землю, тормозит и оглядывается озабоченно: — Все нормально? Антон ведет плечом: он не знает. Сейчас — да, и зачем заглядывать дальше, загоняться из-за чего-то там, впереди, если можно не заглядывать и не загоняться. И все-таки врать напрямую он не может тоже, а Арс смотрит буквально в самую душу. — Не знаю. Я все думаю… Арсений вздыхает: кажется, догадывается. — О чем? — Ну, вот мы же сейчас разъедемся, и хер встретимся потом. — Почему? Антон смотрит на него непонимающе. — Мы никогда не виделись. — А ты никогда мне не писал. Шаст не удивляется даже, а по-настоящему хуеет. Он так и держит кончик тарзанки в руках, так что Арс почти дышит ему в рот, и можно было бы поцеловаться, выбросить все проблемы из головы и никогда не вспоминать об этом. В конце концов, до осени еще пара недель, можно успеть накупаться, может, даже съездить в город на этот дурацкий рынок, зачем это портить? — В смысле? — Ну… — Арс хмурится и выглядит в целом неуверенно. Это странно: он же, черт возьми, самый уверенный человек в мире, а здесь тушуется как-то, ковыряет землю носком кроссовка. — Ты не писал, зато постил кучу фоток с классными друзьями, Макар твой этот, тот, с хвостиком, вообще крутой и взрослый. Я видел, что у тебя дохрена с кем общаться, а тут, со мной, ты только потому что больше не с кем, и мы вроде как уже должны дружить, с детства же… Антон, кажется, готов его ударить — легонечко, но все-таки. — Я тебя щас стукну, — незамедлительно озвучивает он, надеясь, что по интонации понятно, что это все-таки шутка. — Ну а спросить-то никак? — А тебе никак было? «Засчитано». — Только не говори, что… — Антон сам тормозит на полуслове, настолько противно звучит то, что он хочет сказать. — Не говори, что ты со мной делал, ну, все это, а сам думал, что я просто от безысходности с тобой. От этой мысли становится тошно. Шаст думает, что, если бы знал, никогда бы это не начал, даже если у него в яйцах заложили бы по бомбе, и выжить он смог бы только благодаря Арсовому минету. Потому что Арсений такого отношения не заслуживает. — С ума сошел? — спрашивает Арс, и у Антона все, что уже успело сжаться внутри, вновь позволяет ровно дышать. — Говорю же, мы можем видеться, и встречаться можем, и переписываться. Все, что хочешь. Можем замутить совместную фотосессию, хочешь? Не ревнуй, кстати, тот, в татуировках, это мой фотограф. И у него есть парень. Шастуновская челюсть падает куда-то в траву да так и не поднимается обратно. — У него есть парень? — Ну, — фыркает Арс, оставляя на его щеке легкий поцелуй, — творческие люди. У меня вот теперь тоже есть. Ведь… есть? И — смотрит побитым щенком. — Есть, — кивает Антон. — Без вариантов.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они действительно встречаются в городе. Оба синхронно меняют статусы ВКонтакте на «влюблен», чтобы только отмахиваться от чужих любопытных взглядов и вопросов одноклассников, но почему-то повесить на себя табличку о собственном счастье оказывается важнее. У Антона резко заканчивается тариф на смс, потому что они с Арсом обмениваются впечатлениями почти ежеминутно, рассказывая про контрольные, домашки и будущие экзамены. А иногда Арсений переходит на фотографии, каждая из которых у Шаста грузится миллион лет, но оно всегда того стоит: каждый из айфоновых мегапикселей не проходит зря. Арсений привозит его домой и знакомит с родителями. Антона размазывает на этапе встречи на Техноложке: на переходе с красной на синюю он едва не спотыкается от волнения, а когда он врезается в Арса, всего из себя прихорошившегося и пахнущего лаком после очередной фотосессии, то сердце и вовсе тормозит, правда, через минуту все-таки снова идет. И все кажется каким-то по-дурацки прекрасным. Осень с раскиданными по парку листьями (и шутками о том, что сюда же собаки ссали), зима с первым питерским снегом, который оказывается и последним тоже, но они успевают поиграть в снежки и слепить снеговика, который наутро тает. И неловкие подарки, криво обернутые в бумагу с узорами, Антону нравятся тоже. Потому что, наверное, лето — это не только то, что выделено в календаре в середине года, не школьные каникулы и не деревня. Лето — это то, как ты ощущаешь себя внутри.