Дешёвые драмы.

Чернильное небо сделали таковым густые тучи в паре с луной, заменившей ярко-желтую небесную звезду. Несмотря на осеннюю ночную прохладу, воздух наполнялся горечью. — Да блять! Так пах воздух на московских Патриарших по ночам, когда рестораны заполняли толпы разных людей. Запахи из каждого угла смешивались с духами прохожих и создавали витающий в воздухе противный аромат, который тянулся шлейфом до Тверской. Толпа студентов в модных кроссовках и дорогой одежде курили около клуба «Simach». В воздухе витал густой дым, смешиваясь с тяжелыми басами музыки, доносящейся изнутри, и тем самым горьковатым запахом. Неоновая вывеска мерцала, отражалась в лужах на асфальте, создавая призрачные блики. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то шептал тайны, которые никогда не должны были быть раскрыты. Внезапно, дверь клуба распахнулась, и оттуда вырвался поток людей. Их глаза были расширены. Они смеялись, оживленно беседовали и время от времени использовали грубые выражения. Так бурно молодые посетители обычно реагировали на громкие события: конфликты, драки или визиты звезд. Один из студентов бросил недокуренную самокрутку на асфальт и направился к девушкам, которых эта толпа выносила из клуба. Девушки смотрели в экраны телефонов и горячо обсуждали: «Да, это он, точно он!» — Девчонки, а что там случилось? — спросил молодой человек, поправляя уложенные волосы. Даже в вопросах, подобных его, такие парни не упускали возможности продемонстрировать себя. — Там вообще… — не успела девчонка договорить, как послышалась басистая ругань и крики. Когда участники диалога (впрочем, как и другие зеваки) повернули головы, они увидели двух охранников, выводивших очень агрессивного человека. Такие ситуации были распространены в московских клубах, но все же оставались интересным зрелищем почти для всех тусовщиков. Особенно такие ситуации занимали внимание, когда выводимый человек был одет в фирменный костюм «Бриони», на руки его сверкали золотые часы, а светлые волосы были растрепанные и мокрые от пота. Парень был сильно пьян. Сложно сказать было ли это опьянение наркотическим или нет, но поведение оставалось агрессивным даже когда три мускулистых мужчины держали его под руки. Он вырывался, ругался, кричал что-то невнятное и пытался нанести ответные удары. Вздохи наблюдателей и их нелестные комментарии преобразовались в гул, который стал сопроводителем для секьюрити агентов и нарушителя. Люди обсуждали каждое движение этого человека, снимали его на камеры. Девушки закрывали рты руками, некоторые из них шли за охраной, чтобы проследить за следующими действиями блондина. Студент снова спросил свою новую знакомую, знает ли она, что случилось в клубе. Толпа, загородившая весь обзор мешала ему разобраться в произошедшем. Девушка с красивой пышной укладкой и ярким макияжем сначала не реагировала на расспросы, но позже, когда парень успел уже ей надоесть, она ответила холодно: — А, да там Коля Лукашенко. Коля Лукашенко прибыл в клуб два часа назад. Одетый в общей сумме на миллион российских рублей, он держался очень гордо и фатовски шагал к барной стойке. Одинокие женщины с самого входа преследовали его, но парень смотрел на них свысока, не поворачивая головы в их сторону. Николай игнорировал всех, кто с ним здоровался, не рассматривая ни статус человека, ни его внешность, ни пол. — Белый русский! — Лукашенко сел за стойку, что было странно для него (обычно он бронировал столик), оперся на нее рукой и склонил голову. Сегодня Николай расстался с девушкой, которую, как клялся Лилии Беловой, никогда не любил и не смог бы полюбить. Это случилось через пару часов после того, как они вместе покинули театр. В машине пара ехала молча. Виктория отвернулась к окну и прислонилась головой к тонированному стеклу. Ее кудри скрыли половину лица, и было трудно понять, что выражали ее губы, глаза и брови. Коля молчал, высматривая что-то в телефоне. Было бы неромантично упоминать, однако он не проявлял никаких чувств к девушке, которая сидела с ним рядом. Абсолютное равнодушие и стерильность нервов отражались в каждом действии, движении и взгляде. Виктория, как самая талантливая актриса, так сильно старалась привлечь своего amant, что выдохлась сама. Усталость дала выход ее кипящим эмоциям, словно лаве из вулкана. — Да сколько можно! Вика потянулась к его телефону в попытке вырвать устройство из рук. Николай успел среагировать и резко поднял руку. Он посмотрел на нее очень злобно, как смотрит маленький ребенок на своего заклятого врага-соседа. Глаза его почернели, как волны при шторме. — Ты еще позволяешь себе сидеть и в игрушки играть? — ее голос хрип с каждым произнесенным слогом. Чувствовалось, что скоро истерия настигнет Викторию и наступит ей на горло, перекрывая воздух вовсе. Николай, не ответив ничего на колке замечание, отвел взгляд. Он только сопроводил эту попытку поссориться раздражительным вздохом и демонстративно занялся мобильной игрой. Его взор на мгновение задержался на переднем зеркале, оценивая непроницаемое лицо водителя, который, вероятно, давно привык к подобным инцидентам. Виктория, в свою очередь, картинно и драматично, как ей и подобает, закрыла лицо рукой и провела в такой позе всю поездку. До квартиры они ехали молча, выбрасывая весь внутренний кусачий негатив в пространство машины. Стоит отметить, что жили они не на Кузнецком, где располагалась «основная» квартира Лукашенко. Он был скрытен в вопросах приватности, поэтому если и приводил женщину в дом, то в другой. Подальше от центра, посевернее и поскромнее. Стоимость второй его квартиры составляла так много, что упоминать такие суммы было бы очень некрасиво и неприлично. Это была двухкомнатная с дизайнерским ремонтом в элитном закрытом жилом комплексе. Замкнутость территории пригодилась юному покорителю женских сердец. Он мог в любой момент попросить охрану не пускать надоевших ему женщин. Виктория прислонила свою ключ-карту первая в тревожном ожидании, пока Николай прощался с водителем и лениво вылезал из машины, не желая прерывать уровень. Она смотрела на него, и глаза ее наполнялись влагой. Губы дрожали, то опускаясь, то поднимаясь. Впрочем, Николай даже не смотрел на нее. Все, о чем он думал заканчивалось на шраме на брови. Его воспоминания лелеяли эти черные глаза и длинные ресницы, целовали горбинку на носу и округлые губы. Они пытались пробраться под одежду и вдохнуть запах маленького тела. «Боже, как это мерзко!». Николай проморгался и поднял брови в тщетных стараниях развеять облако этих интимных мыслей. Он посмотрел на Вику, она прижималась к зеркалу лифта, устремив свой взгляд в пол. Ее тонки руки были сложены на ручке маленькой сумочки — его недавнего подарка в знак большой любви. Он же никогда не видел Лилю так близко! Какая же она страшная и красивая. Страшно красивая. Красиво страшная. Ее нос выдавал грузинские корни. Это вполне вероятно, учитывая темные глаза и брови. Однако она обладала белой кожей с розовым оттенком и ее щеки и губы тоже были розовыми. А когда Белова поправляла волосы, парень успел заметить складочку на ее руке. Какими короткими были ее пальцы… Виктория сама открыла дверь в просторную квартиру, и когда ее парень закрыл эту дверь за собой, она уже успела обернуться в хищницу, готовую к атаке. — Какого черта ты строишь глазки этой мышке? Виктория была зла, и это бесспорно, но в ней кричала женщина. Та самая, жаждущая любви и понимания, ласки и сострадания, женщина. Кормилица, хранительница очага. — Кому? — Коля закатил глаза в очередной раз раздражаясь. Как будто совсем он не хотел выныривать из болота мыслей — Хватит прикидываться дураком, — она вскинула брови, а голос ее снова приобрел эти писклявые истеричные нотки, — ты сидел с этой Лилей… Сидел и улыбался ей! Николай на нее даже не посмотрел, не считая достойной даже такого мизерного жеста внимания. Обвинение глубоко оскорбило нашего принца. Еще более унизительной стала попытка контролировать Лукашенко-младшего. И тут умная и хитрая Вика, крутившая мужиками, как могла (по ее скромному мнению), совершила неисправимую ошибку. Коля спокойный, когда его не выводят. Когда не тянут за нервные волокна и не проверяют его толстую броню на прочность. Он спокойный, когда ему ничто не мешает оставаться непоколебимым, когда вокруг нет вандалов, пытающихся разрушить его крепость спокойствия. В такие моменты он похож на тихий океан, поверхность которого лишь изредка колышет легкий ветерок. Океан — неисследованный и могучий. Но стоит только кому-то попытаться проникнуть за его стены, как атмосфера вокруг него меняется. Его спокойствие превращается в холодную, непроницаемую стену льда. Коля не часто кричит, почти не ругается, но его взгляд становится острым, как лезвие. Каждое слово, сказанное в его адрес, тщательно взвешивается и анализируется. Он не позволит себе быть уязвимым, не позволит никому увидеть трещины в его броне. Он также знал, что его спокойствие — это его сила. Это то, что позволяет ему оставаться на плаву, несмотря на все бури, которые пытаются его потопить. Коля не позволит никому разрушить свою крепость, потому что это его убежище, его защита от всего того, что может его ранить. Крепость спокойствия — это его оплот, его защита от всего того, что может его сломать. И Лукашенко будет защищать ее любой ценой, потому что без нее он просто не выживет. Но сегодня крепость треснула. — Я не могу больше так жить, — сказал тихо, почти шепотом. — Мы больше не можем быть вместе. Николай не ведется на провокации. Он точечно наносит удары и уходит с победой. С Победой, но без Виктории Глинских резко вдохнула, будто ее ударили. Она сделала шаг назад, ее руки инстинктивно обхватили себя, будто пытаясь защититься от боли. Какая боль, если она мечтала только о роскоши и так старательно продумала план по захвату крепости? Впрочем, она же женщина. — Ты, — прошептала она. — Ты просто трус. Ты не можешь ответить мне на вопрос, поэтому сбегаешь! Ты даже не хочешь признаться! Николай стиснул зубы. Он знал, что она права, но не мог признать это. Парень правда хотел сбежать, как и всегда. Уйти. «Я сказал, успокойся и рот закрой. Вот и все, до свидания, черт с тобой!». Как в популярной песне Агаты Кристи. — Вик, — сказал Коля, наконец подняв глаза. — Я просто не люблю тебя. Мне все равно. Виктория замерла, а лицо исказилось от боли. Гримаса умирающей Джульетты. Она сделала шаг вперед. Тембр стал жестким и холодным. — Ты уничтожаешь меня, — сказала она, используя последний шанс сыграть красиво и реалистично. Сломать крепость. — Ты знаешь это, да? Ты уничтожаешь меня, и тебе все равно. Николай хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Как же ему наплевать. Ни капли жалости не попало в его душу из слез оскорбленной Глинских. — Честно говоря ты меня уже достала, — сказал он, повернувшись к двери. — Нет, — крикнула Виктория, хватая его за руку. Ее кудри струились по плечам растрепанные, а губы то и дело травмировались укусами. — Ты не можешь просто уйти. Ты не можешь просто так взять и разрушить все, что у нас было. Коля резко выдернул руку. — У тебя есть вечер на сборы. Завтра твой пропуск будет аннулирован. Не закатывай истерики, просто прими. Его лицо ожесточилось еще больше (куда больше?). Он вышел из квартиры, так и не пройдя дальше порога и даже не разуваясь. На улице пахло горьким…

***

Можно было еще очень долго наблюдать за тем, как плакала Вика, опустившись на пол, и как Коля стоял и смотрел в небо, пытаясь распутать узел мыслей. Но тогда бы это повествование стало слишком сентиментальным и затянутым, что совсем не вяжется с грязной атмосферой ночной гуляющей Москвы. Стоит только заметить, что Виктория была ужасно обижена на уже бывшего любовника. Она вряд ли сама понимала, что чувствовала: любила ли Колю или его богатство. Ясно было одно: она потеряла и то, и другое. Глинских решила отомстить, не подозревая, что интервью про Николая, не комплиментарные и полные критики, не смогут задеть его. «А что если нанести удар по Лилии Беловой? Защитил бы Коля ее?».

***

Николай Лукашенко поехал в клуб один, так случалось часто после расставаний. Он вечно обманывал себя, уверяя, что почти не пьет и не курит. Эта темная сторона его натуры все еще составляла значительную часть его сущности. Это были его пятьдесят процентов. Настроение после расставаний оставалось неизменно плохим. Даже если он успокаивался и радовался избавлению от очередного длинноногого красивого балласта, зачатки совести щекотали уголки глаз. Впрочем, какие зачатки — у него не было совести. Так что эти чувства правильнее назвать раздражениями или простым эмоциональным перенапряжением. Непросто несколько минут подряд слушать женское нытье и скулеж с вибрациями в голосе и носовым хлюпаньем. Думы о Лили также раздражали его, почти успешно выводили из себя. Когда он вспомнил о ее черных глазах, то сжал кулаки крепко и сложил губы в тонкую линию. Наконец, машина приехала, и Николай смог позволить себе развалиться на заднем сидении, как бароны разваливаются на шитых золотом подушках. Ему неинтересна эта высокомерная актриса. Нет-нет. Пускай Коля уже связался с человеком из ФСБ, чтобы узнать о ней все. Это дело не заслуживает даже минуты внимания. Конечно, его немного позабавило, что отец нашего цветочка сидит в тюрьме, но этот факт не должен интересовать его больше, чем расставание с Глинских. Если честно, Николай уже не помнил её лица. — Алло, да брат, — ему позвонил друг с приглашением провести вместе время, — да, я в Симач еду, через пару часов пригоню к вам. На входе парня даже не попросили паспорт. Для клуба это большая честь — принять такого важного гостя. Коля сидел за барной стойкой и задумчиво вертел стакан с напитком в руках влево-вправо, рассматривая, как качается лед и ударяется о стеклянные стенки. Ему вдруг стало интересно, почему жизнь так резко поменялась за последние пар месяцев. Всему виной отмена таблеток? Курс евро? Лилечка. Лилечка — это бактерия, это болезнь, вирусная инфекция. Она была так противна ему, ее смех раздражал, ее манеры казались фальшивыми, а ее присутствие вызывало у него чувство дискомфорта. Образ всплывал перед его глазами, и он чувствовал, как внутри него закипает ярость. Лукашенко вспоминал каждый момент, когда она его раздражала, каждый взгляд, который казался ему насмешливым, каждое слово, которое звучало как издёвка. Но в глубине души, в том месте, куда он боялся заглядывать, таилось что-то еще. Что-то, что он не мог признать даже самому себе. Это было чувство, которое он ненавидел еще больше, чем ее. И эта мысль вызывала у него еще большее отвращение, чем все ее недостатки вместе взятые. Коля пытался заглушить это чувство, убеждая себя, что это невозможно.? Как он мог испытывать такие противоречивые эмоции? Это было несправедливо, это было неправильно. Каждый раз, когда он видел ее в своих воспоминаниях, его сердце начинало биться чаще. Каждый раз, когда ее образ улыбался, стоя перед этими синими глазами, парень слышал, как что-то внутри него хрустит и ломается. Это сводило с ума. И Николай Лукашенко пытался бороться с этими чувствами, пытался убедить себя, что это всего лишь временное безумие, что скоро все пройдет. Но чем больше он сопротивлялся, тем сильнее становились эти ощущения. Он ненавидел ее за то, что она заставляла его чувствовать. И то было самое ужасное. Коля не мог принять свои чувства. Потому что это означало бы признать свою слабость, свою уязвимость. А он не мог себе этого позволить. Надо отравиться, чтобы мысли растворились. Алкоголь дезинфицирует голову, удаляя и вычищая все остатки дурных идей. Чистая русская водка стопка за стопкой совершала пусть через рот, горло и пищевод. А потом амнезия. Забвение. Тишина и благодать. Он не смотрел на то, как скалили неприятели зубы, разделяя свой триумф за его падение. И он пил за ее здоровье и за свое поражение.

Утром следующего дня

Нет ничего в жизни хуже, чем спадающие чары крепкого питья. Наказание дьявольского напитка заключалось в утренней пыткой головной болью и бессилием, которое вызывается не самыми приятными ощущениями внутри тела. Николай проснулся рано, около восьми часов утра. Его глаза щипало, а нос был заложен. Это частые симптомы алкогольного отравления, что на самом деле люди называют проще — похмелье. Водка разрушает организм изнутри, отравляет его спиртом и другими соединениями. Во время Он не помнил ничего. Не понятно, то ли фокус был смещен на ужасное состояние здоровья, то ли это последствие русской водки. Он не помнил ничего, кроме черного майбаха, отвозившего его в клуб. А может и не майбаха… Короче говоря, памяти чертовски не хватало для восстановления полной хронологии событий ночи. Это немного тревожило парня, хотя такие ситуации происходили в его жизни несколько раз. Он созванивался с отцом достаточно давно, и это означало скорейшего начала нового судебного процесса, где Александр предстанет с деревянным молотком. Обычно когда такие ситуации случались, Николай просыпался от уведомлений и вызовов на телефоне. Еле успевая открыть слипшиеся веки он уже получал наставления, а голова его трещала от нескончаемой ругани. Сегодня было удивительно тихо. Однако это затишье только сильнее накалило его нервы, готовя их к буре в десять баллов. - Малыш, скажи, у тебя папа идиот? — наигранно ласковым голосом на выдохе проговорил мужской голос. Николай очень бы хотел заняться разгадкой развития диалога, но его голова слишком болела, чтобы вникать. — Нет. — А мама? — Тон голоса поднимался к раздраженному. — мама у тебя идиотка? — Нет, — Коля почесал макушку, вздыхая. — пап, что случилось? — А в кого ты тогда такой?! Наконец, отец вспылил, а сын его выдохнул успокоенно и облегченно. Николаю последнее время не нравилось общаться с отцом. Большее число телефонных разговоров с президентом составляла ругань. После ругани следовала критика, несколько наставлений, а в конце такого каравана общения плелось прощание. Слабое, шатающееся, но все-таки прощение. И в этот раз он надеялся, что отец простит его после нескольких минут криков в трубку. Меньше всего Лукашенко-младший желал унижаться, отвечая на такие глупые вопросы, заданные с иронией. Александр спал плохо. То ли возраст жадно отщипывал часы сна, то ли нервы были настолько растрепанны от поведения блудного сына и годов правления страной… Когда ему в шесть утра отправили компрометирующие видео и фото, мужчина сильно вспылил. Лукашенко-отец долго краснел, тряс кулаками и поносил сына в присутствии помощников. Через несколько часов гнев его сменился на чувство вины за неосмотрительность и родительскую печаль. Конечно, он сильно жалел, что отпустил юного Колю одного в Москву так просто и скоро. Жалел о том, как просто смог поддаться на уговоры его малыша ослабить контроль над ним. Теперь старик пожинал плоды своей наивности. Наивности, прорастающей из простой отцовской любви. — Ходишь по клубам, гуляешь допоздна, напиваешься так, что не стоишь на ногах! Говоришь такое… Позоришь всю свою семью. Николай смотрел в стену, словно ожидал, что на ней нарисуется ключ от запертых сундуков его памяти. — Папа, что случилось? — он пару секунд помолчал, — Ну, выпил, с кем не бывает. Я делаю это не так часто, как мог бы. — Не прикидывайся дураком, Коля! — Александр перешел на крик. Николай чувствовал боль в его голосе, и у самого сжалось сердце. Он закусил внутренние стороны щек почти до крови. — Ты обещал, что уладишь проблемы сам, обещал, что вырастешь! Но сейчас ты творишь беспредел… Сын президента — беспредельщик! Много и долго Александр Лукашенко ругался на своего сына, называя его не самыми прелестными словами. Коля не внимал его словам. Остатки стыда стекали по тонким стенкам его сердца и раздражали его ткани. Он закрыл глаза и представил, какой прекрасной была жизнь пару лет назад. Как любил его отец и как лелеяла его мать. Под веками появился момент, как маленький розовощекий мальчик с ангельским блондом едет на хоккей, весь уже одетый в форму, собранный. Едет и думает, как вырастет и женится, как вырастет и станет врачом. Как вырастет и будет играть в хоккей уже со своим сыном, сродни тому, как его папа играл с ним. Но детства нет. И малыша Коли тоже нет. — Коля, ты вообще слушаешь, что я говорю? — пронзительный хриплый голос задул костер воспоминаний. Николай пару раз извинился, три раза божился, что будет ходить в университет и учиться на «отлично». Множество других фраз ушло на погашение диалога. Добродушный и такой любящий младшего ребенка Александр пообещал максимально вычистить все новостные порталы от позорящих новостей. Эти изъятия стали так привычны. Все таки хорошо, когда имеешь власть. Наконец, Коля смог добраться до социальных сетей. Признаться, просмотр видео с его участием стало для парня особенной формой мазохизма. Он презирал человека на экране не меньше, чем гневные комментаторы. Этого грязного, пьяного, орущего подонка. — “Пиздец, ну я и мудак”. Каждая секунда ощущалась вонзанием железной палки в макушку. Желтоголовое растрепанное быдло орало про свою репутацию, пило водку, не закусывая. Ему также удалось подраться с охранниками, порвать на себе рубашку, потерять свой пиджак… — Ты че, ебешь Лилию Белову? Это кто? — вот оно, первое сообщение в мессенджере. Его написал тот самый «брат», к которому Николай так и не приехал. Он вообще плохо помнил, как попал домой.

***

— Лилия Белова самая пиздатая актриса! Лиля сидела на кухне и рассматривала висевшую над столом картину. Подсолнухи, написанные маслом, склоняли свои головы, словно прятались от гжелевого неба. Она склонила голову и почти коснулась плеча, пытаясь рассмотреть каждое семечко, таящееся в середине цветка. Так ужасно спалось ночью. Точнее, совсем не спалось. Тревожность обкусала каждое приятное воспоминание, которым девушка пыталась заменить шокирующее мысли о ночных события. Белова не справилась со своими монстрами, поскольку каждая ее добрая думка была безжалостно обглодана ими. Тогда Лиля решила отдать на съедение всю себя. Как он мог? Как он мог опозорить ее на всю страну, как он позволил себе упоминать ее имя в таком непристойном контексте? Откуда он знает, что ее папа — бандит? Пока вечером в ванной Белова судорожно отвечала на сообщения испуганных знакомых, ее соседка успела вернуться. Настя застала подругу на полу в ванной, уткнувшуюся в телефон. Ее руки тряслись. Тряслись так сильно, что Лиля затруднялась набирать текст. — Зайка, ну ты чего так разнервничалась… Жаль, что подружеские попытки поддержать обычно тщетны и воспринимаются как вызов, подначивание.

***

После просмотра материалов, которые уже начинали удаляться, тошнота подкатила к горлу. Конечно, дело совсем не в стыде или других сантиментах. Всему виной служила русская водка, так часто упоминаемая раннее. Похмелье. Николай провел в уборной минут десять, мучаясь от боли в желудке и жжения в горле. Бог давно не слышал его клятвы о прекращении распития алкогольных напитков. Принимать водку с антидепрессантами еще более грешно, чем пить напиток в чистом виде. Он прилег на коврик в ванной, ощутив, как силы покидают его тело. Оно мякнет, становится таким неконтролируемым. Коля бы так и уснул на полу, но у жизни на него были другие планы.