KINGSLAYER

Я надеюсь, что мы встретимся в следующей жизни,

Я смирился с тем, что ты мне нужна.

Motionless In White — «Another life».

      Чонгук просыпается с приятной тяжестью на груди.       Ему не требуется открыть глаза, чтобы определить время. Организм по старой привычке будит его в четыре утра, ещё до рассвета. А тяжесть на его груди — это Чимин, который во сне полностью забрался сверху альфы.       Во сне его щёчки очаровательно порозовели, а пухлые губки сложились бантиком — так и напрашиваются на поцелуй.       Чонгук крепче прижимает его обнаженное тело и поглаживает омегу по спине. Они не виделись всего… сколько? Сутки? Разве нормально настолько сильно скучать, нуждаться в человеке и тосковать при малейшей разлуке?       Даже сейчас, когда Чимин физически рядом, Чонгуку как будто чего-то не хватает. Он, нахмурившись, пытается распутать клубок чувств и понять, что изменилось.       Запах!       Перед сном они вместе приняли душ, и теперь Чимин пахнет шампунем альфы. Приятно, но… Это не то, к чему Чонгук привык. Это словно есть любимую пищу и не чувствовать вкуса или созерцать прекрасную картину в полнейшей темноте — занятия весьма бесполезные и разочаровывающие.       Не то чтобы Чимин мог разочаровать. Не в этой вселенной, не в этой жизни. И всё же Чонгука не покидает чувство, будто что-то невозвратно изменилось, будто он утратил нечто ценное и уже невыносимо скучает по потерянному богатству. Альфа прикрывает глаза, пытаясь воссоздать этот запах по памяти: сладковатые ноты жасмина, которые постепенно раскрываются в острую терпкость, и…       Резкий, металлический запах крови.       Чонгук распахивает глаза и с трудом подавляет тошноту.       Господи, ну почему именно этот аромат должен был быть испорчен? Из всех существующих на этой планете Чонгук возненавидел запах своего омеги. Это очередное издевательство от Вселенной или урок, который он пока не усвоил?       Настанет ли вообще момент, когда жасмин не будет пахнуть смертью?       Злой на самого себя, Чонгук вновь проваливается в сон.       Через несколько часов они, позавтракав в ещё пустой столовой, едут в город за покупками.       Это совсем не похоже на свидание. Оба утомлённые, немного раздражены — ни на что конкретно и на всё сразу, — и очень спешат. Чимин, не глядя на ценники, выбирает новые ботинки и куртку, а Чонгук, точно так же не глядя на сумму, оплачивает их и простую черную рубашку для себя.       Альфа усмехается. Кто бы мог подумать, что обновку он будет покупать вовсе не для свидания, как планировал, а для…       Похороны Марии назначены на полдень.       Дороги Сеула относительно пусты для столь оживлённого часа, так что они возвращаются до официального начала процессии. А вот Дом, напротив, необычайно заполнен, на каждом коридоре такая суматоха, какой даже на праздники не бывает.       — Я не хочу идти.       Как только Чонгук произносит эти слова, ему становится необъяснимо легко. А ещё, по непонятным причинам, жутко стыдно, хоть это он сказал правду: стены родной комнаты как никогда кажутся безопасными.       Чимин, что до этого пытался завязать ему галстук, замирает.       — Ты можешь, — говорит он. — Знаешь, тебя никто не осудит, если ты не появишься на похоронах.       — Каждый второй в Доме меня уже осуждает.       — С каких пор ты обращаешь внимание на их мнение?       Если бы он мог ответить на этот вопрос.       В похоронной процессии нет ничего сложного — с технической точки зрения: проповедь от Святого Отца, прощание близких с усопшим, погребение под грустное пение хора и обед. Порядок неизменный вот уже много лет, и Чонгук за время пребывания в Доме минимум трижды в год вынужденно присутствует на этом обряде.       Однако когда в закрытом гробу хоронят родного человека, всё решительно меняется, даже если процесс остается прежним.       — Если ты останешься, то и я останусь.       Чонгук перехватывает руки Чимина и заключает омегу в объятия.       — Я сделаю это, только обещай быть рядом, — шепчет он в рыжую макушку.       — Я всегда буду идти за тобой.

* * *

      Дом Вознесения утопает в весеннем цветении. Кроны деревьев скрывают здание от посторонних глаз, и ровные ряды цветов, высаженные заботливой рукой хозяйки, отвлекают на себя внимание.       На заднем дворе собираются все пасторы, золотые кресты на их шеях весело поблескивают под лучами солнца. Рядом носится детвора: для них похороны не столь трагичны, как для взрослых, и они просто резвятся и наслаждаются теплым днём.       Жители Дома размещаются в тени деревьев, почтенно склонив головы перед гробом, и редко кто из них решается поднять взор. Все ждут появления Святого Отца.       — Не смотри на них, — шепчет Чимин и сжимает в своей руке грубую ладонь Чонгука, когда собравшиеся разом поворачивают головы в их сторону. — Помни, что я рядом.       Чонгук тяжело выдыхает. Десять лет прошло, а жители к нему относятся с тем же недоверием, что и в первую встречу. Можно ли их винить в этом? Они его не понимают, а то, что люди не понимают, их… Да, пугает. И всегда будет, сколько бы времени ни прошло. Альфа без остановки мысленно повторяет эту фразу, лишь бы не гаркнуть на особо пристальных зрителей.       В какой-то момент он даже жалеет, что вырядился в рубашку, а не спрятался за капюшоном толстовки. Ткань неприятно колет кожу, а воротник будто бы душит. Чонгук расстёгивает верхние пуговицы и ослабляет галстук, чтобы не задохнуться от повышенного внимания.       Чимин, напротив, выглядит устрашающе спокойно. Он стоит перед альфой, сложив руки на груди, словно хочет отпугнуть недоброжелателей, и приковывает к себе взгляды жителей своим эффектным нарядом. На самом деле, ничего особенного: черная водолазка, кожаные широкие брюки и кружевной платок на голову, темной вуалью скрывающий рыжие кудри. Но для Дома, конечно, это неподобающе.       Жители теснятся под тенью деревьев, и никто не решается подойти к паре ближе, из-за чего вокруг Чонгука и Чимина образуется заметная пустота.       Вскоре приходят Юнги с Тэхеном. Чонгук с облегчением отмечает, что брат держится вполне неплохо, и даже силится улыбнуться:       — Даже не вздумай извиняться, Чонгук, — Тэхен пресекает любую попытку. — Я не стану слушать.       — Тэхен, я…       — Твоей вины ни в чем нет. Я тебя не виню, понял?       Чонгук нехотя кивает, так и оставив невысказанными все те слова, которые он готовил для Тэхена.       Сокджин приходит минутой позже, зажимая под мышкой Библию. Сегодня в виде исключения он решает стоять рядом с семьей, а не в свите пасторов.       — Мария всегда любила цветы, — задумчиво тянет Джин, глядя на усеянное букетами подножье гроба. — Теперь у нее их много.       — Давайте просто помолчим? — несмело просит Тэхен. — Не нужно говорить так, будто ее уже нет… Я пока не готов.       Ему никто не отвечает. Не в желании проигнорировать, а в молчаливом согласии. На похоронах, кроме как об усопшей, говорить больше не о чем.       Когда появляется Святой Отец, начинается официальная процессия. Захария говорит отвлеченно, не выказывая истинных эмоций, как и подобает монаху. Хоронит он единственную жену, подарившую ему сына, или неизвестного жителя Дома — речь и поведение его одинаковы.       И всё же Чонгуку кажется, что Захария выглядит более утомлённым и опечаленным. Быть может, эти тени на лице и появившиеся морщинки в уголках губ Чонгуку только мерещатся. Потому что ему очень хочется верить, что Святой Отец любил Марию. Может, не всем сердцем, может, не в последние годы, но когда-то в юности… Мысль о том, что этот брак никогда не был счастливым, и Мария так и не познала любви от своего мужа, для Чонгука невыносима.       — Не так она должна была умереть, — вновь подает голос Сокджин. — Она вырастила троих сыновей и заботилась о каждом жителе Дома как о родном ребенке. И в итоге, чем мы ей отплатили? Она всё равно умерла в одиночестве и страхе, в ожидании, что хоть кто-то из сыновей к ней придет…       Внутри Чонгука поднимается ярость. Он желает, как и в детстве на похоронах родителей, заткнуть уши и абстрагироваться от окружающего.       — Заткнись, Сокджин! Не говори ничего!       — Почему? Я говорю правду! Ее хоронят в закрытом гробу, как страшного преступника, разве такого она заслужила?       В его словах Чонгук четко слышит «это из-за тебя!» между строк.       Потому что так оно и есть: это всё вина Чонгука, это он обезобразил мать до такого состояния, что и взглянуть нельзя. Альфа верит в эту правду, а потому злится ещё сильнее и хватает Сокджина за воротник рубашки:       — Потому что я так тебе сказал. Не говори о ней!       Сокджин смотрит в ответ с вызовом и лёгкой ухмылкой и уже открывает рот для колкого ответа, как вмешивается Тэхен:       — Успокойтесь оба! Посмотрите на себя: вы правда хотите подраться на похоронах мамы? Да что с вами не так?       Чонгук нехотя отступает.       С речью выходят ещё несколько пасторов, рассказывая о всех благодеяниях, которые Мария совершила за жизнь, хор исполняет череду заунывных, пробивающих на слезу песен, и место у микрофона вновь занимает Святой Отец.       — Мария была верной женой, любящей матерью и доброй сестрой для каждого из нас. Всю свою жизнь она положила на то, чтобы создать уют в стенах Дома, чтобы обратить в веру как можно большее количество людей. Господь призвал ее на небеса, а потому Мария покинула земной мир и мы собрались с вами, чтобы попрощаться. Но помните: это не последняя наша с ней встреча; как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут. Не далек тот час, когда Иисус спустится на землю и заберет к себе свою церковь, и настанет День Воскресения, и мы вновь встретимся с теми, кто ушел раньше нас. А потому крепитесь, укрепляйте дух словом Божиим и не поддавайтесь грусти, ведь что бы ни произошло, — Захария делает паузу, — мы все встретимся в День Воскресения. А пока вы можете по очереди подойти и попрощаться с сестрой Марией, прежде чем ее тело будет предано земле.       Первыми к гробу подходят пасторы, поскольку они стоят ближе всех. И уже за ними несмелой цепочкой тянутся жители Дома. Кто-то из них сжимает в руках цветы, кто-то скорбно плачет и вытирает нос платком, а кто-то безучастно ковыряет носком ботинка землю — непонятно, стоит он в очереди из вежливости или действительно хочет проститься.       Сокджин уходит первым. Он не идет к гробу, а быстро удаляется в противоположную сторону. Молодой пастор не хочет, чтобы кто-то видел его слезы. Тэхен и Юнги, напротив, низко опустив головы, ждут своей очереди проститься в толпе.       Подойти или убежать? Как же легко скрыться от посторонних глаз и притвориться, что этого дня никогда не было…       — Ты идёшь? — Чимин тянет за рукав рубашки. — Нам нужно успеть до захоронения.       Чонгук бы предпочел и вовсе не видеть гроб вблизи. Если хоронят — то пусть уже как-нибудь побыстрее опустят его в землю!       — Мы можем уйти. Но я знаю, что ты будешь жалеть о том, что не простился с матерью.       «Это просто нужно пережить», — думает Чонгук. Как оторвать пластырь от гниющей раны — резко и болезненно, зато впоследствии дышать станет легче.       Очередь двигается быстро. В большинстве своем жители благодарят Марию и оставляют букеты, так что когда Чонгук подходит к гробу, он весь усыпан цветами. В голове альфы роится слишком много мыслей, так что он, упав на колени, несколько минут просто молчит.       В памяти всплывает теплая улыбка Марии, ее цветастые косынки, сухие теплые руки, которыми она гладила сыновей по головам, запах молока, хлеба и домашнего уюта. Скромные подарки на дни рождения, жасминовый чай, который женщина сушила и готовила сама, и ее мудрые речи.       Чонгук уже переступил порог во взрослую и самостоятельную жизнь, но без поддержки матери он чувствует себя слепцом на горной дороге — один неверный шаг и полетит вниз, на острые скалы. Как жить без ее наставлений? Что делать, когда течением времени облик Марии померкнет в памяти, а ее голос забудется?       — Прости меня, мама, — шепчет Чонгук. — За то, что был недостойным тебя сыном и не смог позаботиться о тебе так, как ты заботилась о нас, своих сыновьях. Ты всегда была рядом… Я знаю, что даже после смерти ты меня не оставишь. Станешь ангелом-хранителем? Не только для меня, но и для Сокджина, Тэхена и даже Чимина с Юнги. Они ведь к тебе тоже привязались за короткий срок. Ты точно догадывалась, какие между нами отношения, и, наверное, знаешь, что если бы не смерть, в будущем ты бы и их назвала своими сыновьями… Я эгоист, мама. Ты знаешь и об этом. Поэтому я прошу тебя не уходить и присматривать за нами, без тебя мы не справимся…       На призрачную долю секунды Чонгуку кажется, что Мария привычным для нее жестом гладит его по макушке. Но когда он распахивает глаза, оказывается, что рука в его волосах принадлежит Чимину.       — Пожалуйста, мама, — ещё тише шепчет Чонгук. Эти слова нельзя слышать даже любимому омеге. — Передай там, на небесах, «привет» моим родителям и братику. Скажи, что я всё еще невыносимо по ним скучаю и всегда буду. Скажи, что уже совсем скоро я отомщу за их смерть и они будут мной гордиться.

* * *

      На следующий день жизнь возвращается в прежнее русло.       По крайней мере, Чонгук пытается вернуться к неизменной за долгое время рутине: подняться до рассвета, поцеловать оголенные плечи спящего Чимина, почистить зубы и вниз по лестницам, в тренировочный зал.       В приглушенном свете ламп Чонгук сперва замечает непонятную груду на матах, и, лишь подойдя ближе, разглядывает сонное личико Енджуна, выглядывающее из-под одеял. Рядом Намджун вместо того, чтобы подпирать стену с планшетом в руках, висит на турнике.       — Эй, маленький боец, ты что тут делаешь? — Чонгук щекочет торчащую из-под одеял пятку ребенка. — Не спится?       Енджун без энтузиазма кивает. Его щеки раскраснелись, а мокрые от пота вихри волос прилипают ко лбу.       — Он заболел, — объясняет Намджун, оставляя турник. — Простыл вчера, и я не мог его оставить одного.       — Ты мог бы остаться с ним наверху, в комнатах, или отвести Енджуна к лекарю. Тебе не обязательно быть здесь.       Другими словами: «С тренировкой я справлюсь и сам. А ты займись тем, что для тебя важнее».       Намджун, судя по сосредоточенной хмурости, и сам думает о таком варианте. Если для него и есть что-то значимее работы, то это ребенок. Но, недолго поколебавшись, он настаивает:       — Скоро Пасха. Ты сам знаешь, что будет. Сейчас главный приоритет – тренировки, а ты и так несколько дней пропустил. Так что вперёд, разминочный бег!       Хмыкнув, Чонгук безропотно выполняет указание. На последнем заседании пасторов обсуждался подробный план уничтожения правительства, и альфа, полностью погруженный в свои мысли, благополучно пропустил большую часть информации. Если бы не Сокджин, который то и дело пинал своим острым локтем под ребра, Чонгук бы и вовсе заснул. Так что Намджуна сейчас лучше лишний раз не злить, и тогда, если повезёт, он милостиво повторит весь план ещё раз.       Вскоре тренер тоже присоединяется к тренировке, что бывает довольно редко. Обычно Намджун выполняет роль строгого надзирателя и только раздает указания, если нет необходимости Чонгука страховать на жиме лёжа.       «Давно он не был таким напряженным», — отмечает альфа.       Смерть Марии или другие обстоятельства так повлияли на тренера – не имеет значения; Намджун сегодня не похож на себя прежнего, что-то явно грызет его изнутри.       Чонгук с расспросами не напирает. У них за годы выработался свой способ поддержки. «Не лезть, блять, туда, куда не приглашали», — так это называет Намджун.       В их привычке – максимум похлопать по плечу, а не душевные беседы, так что Чонгук разумно помалкивает. Ближе к обеду, когда Енджуна сморил горячечный сон, а жители Дома заняли свои места в столовой и коридоры пустовали, Намджун объявляет перекур и тащит альфу на задний двор.       На улице погода под стать общему настроению. Небо скрыто тучами, трава под ногами до того мокрая от недавнего дождя, что кроссовки Чонгука за несколько минут ходьбы стали неприятно хлюпать.       Намджун садится на скамейку под деревом, натягивает капюшон толстовки, чтобы не чувствовать холод дождевых капель на шее, и закуривает.       — Енджуну не говори.       — Что именно?       — Что я опять вернулся к этой дряни. Он ненавидит запах дыма, но сейчас такой пиздец происходит, что без этого, — кивает на сигарету, — только помереть и остаётся.       Чонгук кивает. Встречи с Енджуном выпадают крайне редко, зачастую они или абсолютно случайны и ограничиваются приветствием, или проходят под контролем Намджуна. И во втором случае слова нужно подбирать тщательно, ведь тренер за небрежно брошенное ругательство в присутствии ребенка может и подзатыльник влепить.       — Садись, чего застыл?       Место рядом с Намджуном отвратительно мокрое и даже на вид холодное, но раз уж кроссовки хлюпают, штаны беречь незачем. Чонгук садится рядом, прячет руки в карманы ветровки и с преувеличенным интересом смотрит себе под ноги: там семейство муравьев пытается спасти остатки дома, которые ещё не смыло дождем.       — Так значит, Пасха? — осторожно интересуется. — Почему именно этот день?       — Президент соберет в здании парламента всех мало мальски значимых чиновников. Мы долго ждали этого шанса. Тебе не придется сотни раз пробираться через охрану и убирать одного за другим. Это нужно сделать только один раз, да и охрана в здании парламента тебя уже знает, ты ведь не раз там с Хосоком появлялся. А ещё бдительность Президента ослабится, он ведь убежден, что все верующие будут заняты празднованием. В общем, если и наступать – только на Пасху.       — У меня есть только один шанс и никакого права на ошибку. Не слишком обнадеживает…       — А кто говорил, что будет легко? Но, Джакомо, иногда одного шанса более чем достаточно, чтобы изменить мир.       — Я… я не думаю, — Чонгук избегает взгляда Намджуна, — что готов.       — Я тренирую тебя вот уже десять лет. И если я уверен в том, что ты готов, то так оно и есть.       Чонгук не думает, что будет готов хоть когда-нибудь к тому, что его ожидает. Когда он был мальчишкой, жаждущим мести, это казалось таким легким: зашел в здание, установил и активировал парочку взрывчаток, и вуаля! – Президент и вся его свита погребены под завалами. Быстро, эффективно, надежно. Если повезет, можно и в живых остаться.       Сейчас это кажется непосильной задачей по одной простой причине: Чонгук боится смерти. Раньше они ходили рука об руку на каждом задании, и «умереть» не равнялось «исчезнуть», а означало переход на другой уровень, туда, где родители и брат. Чонгук глубоко в душе даже хотел на этот уровень перейти.       С появлением Чимина всё изменилось. Теперь «умереть» равняется «без любимого омеги». Неважно, в каком измерении, времени, состоянии – Чонгук должен быть рядом с ним. Жизнью рисковать больше не хочется, и такую роскошь, как героическая смерть, он себе позволить тоже не может.       Вот и получается, что этот один единственный шанс – чертовски мало, когда речь идет о сохранности своей шкуры.       Муравьи немного успокаиваются, частично отстроив свой домик. Чонгук одним движением ноги вновь стирает его до основания.       — Щенок, не тревожься раньше времени. Выключи свой больной мозг, я даже на расстоянии чувствую, как он кипит от мыслей.       — Легко тебе сказать!       — Я буду рядом, Чонгук. Ты войдешь в здание, а я буду стоять снаружи и не сдвинусь с места, пока ты не вернешься живым и невредимым. Понял? Хотя ставки высоки, это ничем не сложнее обычных заданий.       — Если что-то пойдет не так…       — Не пойдет, — с нажимом говорит Намджун. — План разработан до мелочей, всё, что нужно – взять себя в руки и довериться нам.       И если с первой частью требования проблем не возникает, то вторая в исполнении несколько сложнее. Посреди ночи Чонгук всё ещё просыпается от кошмара, где его держат в темном подвале. Довериться Сокджину, Намджуну и Хосоку?       Звучит как злобная, неудачная шутка. У Чонгука с доверием имеются проблемы, и в последнюю очередь он станет доверять тем, кто уже однажды его слабостью воспользовался. Не потому, что не хочет, а потому, что не может, словно всё его нутро противится.       — Чонгук.       — Мгм? — не отдавая себе отчета в действиях, альфа вновь сносит домик муравьев.       — Из-за недавних похорон я вспомнил время, когда ты только появился в Доме: тогда ведь тоже пришлось твоих родителей хоронить. Я всё прокручивал в голове наше знакомство, первые тренировки. Ты тогда ростом мне до плеча был, но твоя злость полностью компенсировала недостаток физической силы. И тем не менее… Я был сильнее и пользовался этим.       Чонгук от удивления давится слюной. Это первый раз, когда Намджун поднимает тему насилия между ними, и в его голосе слышится… раскаяние?       — Мы и сейчас деремся, если оба в плохом настроении, — криво улыбается альфа. — Всё хорошо, это просто… просто мы.       Намджун молчит, собираясь с мыслями. Небо заметно почернело, надвигались сумерки.       — Я был несправедлив с тобой. Оправдывался тем, что всех альф в военных частях при правительстве готовят точно так же, и если я, омега, справился, то и ты сможешь. Я думал, что только так ты сможешь стать идеальным орудием мести для Захарии. Но я не хотел быть злым человеком, Чонгук.       В памяти всплывают болючие синяки на теле, одна часть которых следствие изнурительных тренировок, а вторая – тяжёлой руки Намджуна.       Будучи двенадцатилетним юнцом, Чонгук Намджуна боялся до дрожи в коленках и в его присутствии заикался так, что и двух слов связать не мог. Омега его совсем не щадил, не проявлял и капли жалости. Бил он не часто, но сильно, и в памяти Чонгука навсегда останутся сцены, где его швыряли об стену и грозили лишить слуха.       — В последние дни я размышляю о том, что ты тогда совсем ведь ребенком был – чуть старше моего Енджуна. Да, ты был выше, злее, умнее, но это не давало мне повода относиться к тебе как к равному… Да что там, меня самого взрослым с натяжкой можно было называть.       В ту пору Намджун боролся с проблемной кожей и последствиями гормональной перестройки в организме. В Доме сплетники говорили, что он поздно расцвел, но омеге было всего-то двадцать с лишним, и наличие ребенка, а также десятка медалей за заслуги перед государством, ещё не делали его мудрым человеком.       — Если бы кто-то хоть подумал о том, чтобы поднять на Енджуна руку – я бы этого человека уничтожил, — яростно говорит Намджун. — Поэтому в Доме его не трогают, хоть и считают чужим. А о тебе позаботиться некому, и я этим пользовался. Я поступал как последняя мразь, Чонгук.       — Не стану этого отрицать.       — И вот я всё думаю: ты так добр к моему сыну. Катаешь его на плечах, слушаешь его детские рассказы, позволяешь ходить за собой хвостиком на тренировках и даже когда ты устал, не повышаешь на него голос, — продолжает Намджун. — Именно так я должен был воспитывать и тренировать тебя! Без агрессии и попыток сломить.       — Брось, Намджун. Я бы не стал тем, кто я есть, без всех тех уроков, которые ты мне преподал.       — Не такой ценой ты должен был их получить, — горько усмехается омега.       — Ты был молод и допускал ошибки…       — Я был старше тебя! И вообще, почему ты сейчас меня оправдываешь?       — Потому что не привык видеть тебя такой размазней, — не успевает Чонгук договорить, как получает подзатыльник. — Эй, разве не минуту назад ты говорил об агрессии?!       — Блять, дай ты мне уже закончить! Я извиниться хочу, ясно? За то, каким дерьмовым наставником был для тебя. Справился ли я с поставленной задачей и вырастил ли идеально бойца? Безусловно, да. Но стоило ли оно всей той жестокости? — Намджун пристально вглядывается в лицо Чонгука, словно в поисках ответа. — Нет. И об этом я очень сожалею.       Двенадцатилетний Чонгук заикался и боролся с подкатывающей тошнотой, стоило Намджуну метнуть в него недовольный взгляд.       Двадцатиоднолетний Чонгук видит перед собой сильного, но глубоко запутавшегося человека, который разочаровался сам в себе. Как сказал Намджун, со своей задачей он справился и превратил ребенка в универсального воина. Всё, что Джакомо умеет и знает сейчас, было вбито в его голову с подачи омеги. И Чонгук попросту не в силах оценивать его методы.       За десять лет их отношения здорово изменились. Теперь нет слабой и сильной стороны, если Намджун и Чонгук конфликтуют – они дерутся на равных. И сейчас альфу всё устраивает, это кажется чем-то логичным и порой даже нужным.       — Я не злюсь на тебя. Раньше злился, думал даже, что однажды не сдержусь и удушу тебя…       — Взаимно, щенок.       — …но это давно в прошлом. Если тебе нужно, чтобы я принял извинения – хорошо, я их принимаю.       Намджун смотрит недоверчиво в ожидании ещё одного «но», и когда Чонгук лишь кивает головой, мол, я всё сказал, омега с облегчением выдыхает.       — Тогда я больше не хочу быть твоим наставником.       — Погоди, что?!       — Не пугайся так, щенок, — Намджун добродушно посмеивается. — Ты вырос и больше не нуждаешься в учителе и наставлениях. А физически ты давно меня превзошел. Я продолжу тебя тренировать до Пасхи и даже после нее, если ты захочешь. Но только как твой друг, на равных. Что скажешь?       «Что это охренеть какое неожиданное предложение!», – проносится в голове.       Оглядываясь назад, Чонгук понимает, что рано или поздно они бы все равно пришли к такому диалогу. Намджун всё меньше поднимает на него руку, а в последние годы все их драки чаще были с инициативы альфы. И даже набившее оскомину обращение «щенок» больше не звучит настолько унизительно. Порой в этом даже есть что-то ласковое.       Намджун своеобразный, сложный, нетипичный омега. А ещё он храбрый и, если судить честно, весьма предан своему делу. Сколько раз он прикрывал собой Чонгука – не сосчитать. Без раздумий подставлялся под пули, хоть потом спуску не давал и гонял по тренировочному залу так, что альфа падал от усталости.       И Чонгук, хоть и был благодарен за спасенную жизнь, вместе с тем Намджуна ненавидел. Однако, если посмотреть на ситуацию немного под другим углом, был ли омега так уж неправ?       Когда сын приносит из школы плохую оценку по математике – или любому другому предмету, – каждый порядочный отец посчитает своим долгом помочь эту оценку исправить. Он будет сидеть с сыном до позднего вечера над примерами и задачками и неизбежно злиться, ведь то, что взрослому очевидно – непроглядная тьма для ребенка.       Когда Чонгук проваливал задания, при этом оставаясь в живых по чистой удаче, Намджун выходил из себя. Но сумасшедшую нагрузку давал он не из желания поиздеваться, а потому что верил: только так в будущем Чонгук станет сильнее и неуязвимее.       Чтобы понять и простить, требуется неимоверное мужество. Ведь нести ненависть в сердце гораздо легче, чем встать на место обидчика и посмотреть на мир его глазами.       — Я не завожу друзей, Намджун. У меня есть только семья. Хочешь взять на себя такую ответственность?       Чонгук этим мужеством обладает. Он недоверчивый, грубый, порою мстительный, абсолютно не умеет сдерживать агрессию, и вместе с тем он готов прощать и давать второй шанс.       По крайней мере, тому человеку, кто вырастил из него воина и научил выживать.       — Давай попробуем, щенок.       Намджун довольно щурится и тушит сигарету.

* * *

      Ездить в офис к Хосоку становится всё сложнее. Не физически – когда рядом Чимин, любая дорога превращается в приятное приключение, — а морально. Каждый раз, проходя по серым коридорам и сталкиваясь с суетливыми работниками, Чонгук невольно задумывается:       Сколько из них погибнут по случайности на Пасху?       «Почему тебя вообще волнуют жизни правительских шавок?», — в ответ поинтересовался Святой Отец, когда Чонгук задал этот вопрос.       «Вероятно, большинство», — так сказал Хосок.       Из чего напрашивается вывод: цена мира для этой страны – сотня невинных жертв. По крайней мере, Чонгук надеется, что после этого бессмысленные смерти прекратятся. А иначе для чего он борется?       С Захарией и Намджуном он ежедневно обсуждает падение парламента. С Хосоком и Сокджином строит детальный план по убийству Святого Отца. С Чимином – когда выпадает спокойная ночь – мечтает о свободной жизни.       Это хрупкое равновесие держится неведомыми силами и грозит вот-вот обрушиться каменным дождем на посвященные в тайну головы.       Держать секреты – дело крайне утомительное. Чонгук чувствует себя таким выжатым, словно из него натурально выкачивают все соки. Приходится по утрам отдирать себя от кровати, насильно запихивать пресную еду Дома и держать маску перед Святым Отцом.       Господи, как только закончится Пасха – Чонгук будет самым счастливым человеком во всем гребанном мире.       — О, нет, самым счастливым буду я! — возражает Чимин с очаровательным хихиканьем.       Чонгук невольно засматривается, как омега прикрывает улыбку ладонью. Его крохотные пальчики прикрыты длинными рукавами розового свитера, и это выглядит до того мило, что альфа чуть ли не проезжает на красный.       — Хочешь уехать из Дома?       — Мечтаю об этом. Хоть я и привык к Дому, но было бы здорово попробовать жизнь вдвоем. Чтобы только мы и никого постороннего, понимаешь?       Последние десять лет Чонгук покидает стены Дома только по крайней надобности. И его, честно говоря, всё устраивает: кровать имеется, тренажерный зал рядом, ещё и кормят вкусно, – полный комплект для счастья. О жизни за пределами этих стен он не задумывался, потому что это казалось таким далеким, недостижимым и с ярлыком «если».       Если по итогу удастся выжить.       В голове без труда представляется просторная светлая квартира с большими окнами, как наверняка нравится Чимину. И сам омега легко представляется: красиво одетый или вовсе без одежды на каждой поверхности в каждой комнате их дома.       — Понимаю, — сдержанно отвечает Чонгук.       После успешного завершения операции альфа будет требовать у Самаэля дворец, не меньше. Всё, лишь бы Чимин и дальше улыбался так мечтательно.       — Постой, — вдруг омега встревоженно подскакивает. — Что происходит?       Главная площадь и все идущие к ней улицы плотно забиты людьми: ни пройти, ни проехать. В руках у них кричащие плакаты: «Отмена чипирования» и «Нам нужна наша приватность».       Особенно в глаза бросается плакат, где алыми буквами написано: «Долой Президента».       Очень смело, думает Чонгук. Человека с этим плакатом правительские ищейки убьют первым.       — Они решились, — с благоговейным страхом шепчет Чимин. — Их так много! Думаешь, они смогут убедить Президента отменить чипирование?       — Сомневаюсь. Скорее, это только ужесточит теперешний режим. Но нам их протест на руку: чем больше Президент озабочен бунтами и недовольством граждан, тем меньше он обращает внимание на Дом.       Сквозь открытое окно ясно доносятся озлобленные крики людей. Их много, их ярость подпитывается яростью других, поэтому вместе они превращаются в реальную угрозу. Это уже не одиночный теракт, который унес жизни сотен. Это настоящий вирус, идея, которая поселилась в головах у жителей и разрастается с поразительной скоростью. А ещё обладает страшной заразностью: если сегодня на улицы вышли тысячи, завтра их будет в десять раз больше.       Если Правительство не примет радикальных мер, то до Пасхи протестующие сами уничтожат Президента.       — Стоит нам присоединиться?       — Даже не вздумай высовывать свой носик из машины, Чимин. Это чертовски небезо…       Не успевает он договорить, как слышатся звук взрыва и громкие сирены полицейских машин. Прибыли правительские ищейки.       — Задержались они. Стоило приехать до того, как собралась целая толпа. Как они собираются с ней справиться теперь? — хмыкает Чонгук.       Альфа успевает выехать из пробки до того, как началась массовая паника и аресты. По улицам Сеула он больше не рискует ехать, вместо этого выбирает проселочные дороги.       Чимин тем временем включает новостной канал, искренне распереживавшись за жизни протестующих.       — …с нами на связи Господин Президент. Прокомментируйте ситуацию на главной площади, жители страны в растерянности. Нам ожидать новой гражданской войны?       — Исключено. Пока я занимаю пост президента, я буду следить за порядком и не допущу такого. Каждый, кто возомнит себя революционером, будет наказан. Чтобы восстановить спокойствие в стране, понадобится несколько дней, так что я призываю всех граждан сохранять терпение, соблюдать комендантский режим и по возможности не покидать свои дома. В ближайшее время ожидается, что не только в Сеуле, но и других городах появятся очаги сопротивления.       — Судя по комментариям в прямом эфире, зрители озабочены тем, как именно Вы устраняете митингующих.       — Посовещавшись с доверенными лицами и министром обороны, я пришел к выводу, что был слишком мягок. Это привело к тому, что мы имеем: люди ополчились против государства и больше не понимают, что мы действуем исключительно в их интересах. Они поддались на сладкие речи того человека, который несколькими днями ранее захватил эфир. Так что моим долгом является вернуть контроль над страной любой ценой. К месту собрания протестующих уже направлены полицейские, военные и специальный отряд. Жалеть никого не будут: все пойманные сегодня же будут арестованы и предстанут пред судом, чтобы получить наказание.       — Вы сказали, что больше не будете мягок… Какой вид наказания следует ожидать? Лишение воли?       — Смертная казнь.       Чимин всю дорогу до Дома горько плачет.

* * *

      Проходит ещё одна неделя, в течение которой ничего, кроме массовых расстрелов, не происходит.       Чонгук поглощен тренировками и деталями плана настолько, что пропускает приемы пищи и из спортзала выходит после полуночи. Его состояние беспокоит Чимина, поэтому однажды вечером омега, перехватив его в коридоре после ужина, шепчет на ухо:       «Я буду ждать тебя в комнате».       Так он сказал, прежде чем игриво подмигнуть и, словно не слыша окриков Чонгука, вприпрыжку убежать.       Можно было бы подумать, что в его словах нет никакого подтекста, но Чонгук слишком хорошо знает этого омегу, и от него не укрылись соблазнительный тон и некое обещание в этой фразе. Они ночуют вместе вот уже несколько месяцев. Не просто так именно сегодня Чимин решил сделать на этом акцент, верно?       Вечерняя тренировка проходит как в тумане. Намджун то и дело фыркает, неодобрительно покачивая головой, а Чонгука настолько поглощают мысли, что он едва не роняет штангу себе на ноги.       — Блять, щенок! Калекой решил заделаться? Что с тобой не так?!       — Прости, не могу сосредоточиться, — вытирая пот со лба, говорит Чонгук.       — Вижу. Тебе будто мозги поплавило. Соберись, не так много до конца тренировки осталось.       Когда история повторяется и Чонгук падает, запутавшись в своих ногах, Намджун устало машет рукой в сторону выхода:       — Вали уже. Толку от тебя сегодня никакого.       Чонгук благодарно кивает, натягивает толстовку уже в коридоре, когда прохлада мажет по разгоряченным ребрам, и спешит на верхние этажи. Он принимает душ в рекордные три минуты, и каждая секунда резонирует под кожей зудом нетерпения.       Секса в их отношениях не было давно, и здесь винить можно как и печальные события, так и общую занятость. Прежний Чонгук махнул бы на это рукой, мол, и что такого? Главное ведь, что вместе. А нынешний Чонгук, распробовавший вкус взрослых утех, чувствует невыносимую потребность обладать и отдавать, для него ощущать близость тел не менее важно, чем близость душ.       Чимин, как и обещал, уже ожидает в комнате Чонгука.       — Ты рано, — говорит омега, неторопливо распределяя крем по соблазнительно закинутой на стол ножке.       На нем из одежды только тонкий кружевной халат, перевязанный на поясе, и хоть дальше оголенной кожи бедер ничего не видно, Чонгук уверен, что и нижнего белья на омеге нет.       — Намджун отпустил. Я не мог перестать думать о тебе.       — Мило. Проходи, ты чего на пороге стоишь?       Заперев дверь на замок, Чонгук садится на краешек кровати. Внезапно его охватила неловкость, будто он гость, пришедший не вовремя.       — В последние недели ты очень устал, — мягко замечает Чимин. — Ты хуже спишь и почти не ешь. Никто не в силах забрать твою грусть, но я могу ненадолго отвлечь тебя от тревожных мыслей.       Чонгук незаметно вытирает вспотевшие ладони о джинсы.       — Как ты собираешься это сделать?       — О, есть один способ.       Чимин произносит это так, словно отказа он не примет. Омега плавной походкой приближается к Чонгуку и без приглашения усаживается ему на колени, специально проезжаясь попой по уже заметному возбуждению. Халат от его действий задирается, оголяя ещё больше кожи.       Такому омеге сопротивляться совсем не хочется.       Без промедлений Чонгук сжимает его бедра, кожа под его пальцами мягкая и бархатная – так и напрашивается на укусы.       — Я хочу, чтобы ты хоть раз перестал контролировать ситуацию, Чонгук. Чтобы отпустил себя и получал удовольствие.       — Это и есть твой способ?       — Да, — омега зарывается пятерней в его волосы на затылке и оттягивает до приятных мурашек. — Я хочу, чтобы ты отдал контроль мне. Чтобы был послушным и делал всё, что я скажу.       Чонгук тяжело сглатывает. То, как властно Чимин это произносит, вызывает в нем противоречивые желания. С одной стороны, хочется обнажить клыки и заявить свою авторитетность, но с другой… хочется из интереса рискнуть и посмотреть, что будет дальше.       — Ты мне доверяешь?       — Что за глупый вопрос, Чимин!       — Просто скажи, да или нет?       — Да. Больше, чем кому-либо другому. И больше, чем себе.       — Я обещаю, что тебе понравится то, что я приготовил, — шепчет Чимин. — Но только в том случае, если ты беспрекословно будешь меня слушать. Если отпустишь мысли и позволишь мне контролировать ситуацию.       — А если мне всё же не понравится?...       Чонгук сам не верит в такую возможность. Чимину достаточно просто существовать, чтобы всё внутри альфы наполнялось теплом. И одного взгляда из-под полуопущенных ресниц от омеги достаточно, чтобы вызвать желание.       — Ты скажешь об этом, и мы остановимся, — просто пожимает плечами Чимин.       И пока альфа медлит с ответом, Чимин активнее потирается голой промежностью о грубую ткань джинс, оставляя за собой следы смазки и тихо хныча от чувствительности. Он будто заявляет: «Или нам будет приятно вместе на моих условиях, или я получу удовольствие сейчас, а ты уж как-нибудь разберешься сам».       — Блять, Чимин, — альфа крепче сжимает его бедра, фиксируя на одном месте.       В уголках глаз омеги собирается влага, и выглядит он очаровательно возбужденным. Он пахнет свежестью – не жасмин, какой-то искусственный запах, но всё же приятный. Понимая, что из хватки Чонгука так просто не высвободиться, Чимин прибегает к другому методу: массирует свои соски сквозь тонкий халатик, оттягивает возбужденные горошинки и сладко стонет.       — Так и будешь смотреть?       С рыком альфа припадает к пухлым губам, утягивая во влажный поцелуй. Чимин отзывчиво отвечает, приоткрывая рот и позволяя чужому языку хозяйничать. Это не впервые, когда Чонгук настолько жаден к поцелуям, когда он так отчаянно жаждет большего, что не позволяет омеге отстраниться, пока они оба не начнут задыхаться. Но сегодня он намного более нетерпелив, держит лицо Чимина в своих руках, поглаживая его скулы, уши и шею, и не может насытиться.       — Делай, что хочешь, — говорит Чонгук. — Я тебе доверяю.       Ему приходится сцепить ладони в замок, чтобы, вопреки своим словам, не наброситься на омегу. Чимина его нетерпеливость только забавляет, и он, нежно улыбаясь, снимает с альфы футболку.       — А это что? — он с удивлением рассматривает оголившуюся грудь.       Чонгук тут же прикрывается рукой. Он вовсе не из стеснительных, просто забыл снять тонкую цепочку, на которой висит кольцо Чимина.       — Это мое? — не дождавшись ответа, Чимин вновь спрашивает. — Ты вообще планировал мне его отдавать?       — Да.       Это не ложь, Чонгуку правда не нужны чужие украшения. Он бы непременно вернул, просто… позже.       — Ладно. Мы ещё вернемся к этому разговору. А пока – ложись поудобнее.       Чонгук откидывается на подушки. Перед глазами – потолок, в теплом свете лампы кажущийся желтым. Чимин садится рядом через минуту с длинной белой лентой в руках.       — Доверься мне, помнишь? — он шепчет проникновенно, будто пытается усмирить зверя. — Ты в безопасности.       Омега тянет его руки к изголовью кровати и привязывает к деревянному каркасу. Лента, несмотря на крепкие узлы, кожу не натирает из-за мягкого материала, но Чимин всё равно утешающе целует связанные запястья.       — Это только на время, не бойся.       Очень странно и даже тревожно находиться в такой беззащитной позе, без одежды и без возможности себе помочь. Чонгук на пробу дергает руки, просто чтобы убедиться, что при надобности он сможет разорвать ленту. В Чимине он не сомневается, но внутренняя привычка быть начеку так просто не отступает.       — И последний штрих, — омега достает нечто, подозрительно напоминающее собачий ошейник с металлической цепью.       — Где ты вообще взял эту хрень?       Омега вопрос игнорирует. Ошейник ощущается на шее не так уж плохо, ведь он изготовлен из мягкой кожи и не мешает дыханию.       — Меньше слов, Чонгук, — Чимин тянет за цепь, заставляя его приподнять голову. — Теперь ты полностью в моей власти и должен меня слушать, понял?       Вопреки ожиданиям, Чонгук не чувствует дискомфорта, только жгучее возбуждение. Он с ухмылкой интересуется:       — Ты свой халатик снимать планируешь?       Чимин усаживается ему на грудь. Неторопливым движением он развязывает халат, затем дразняще стягивает ткань с одного плеча.       — Хочешь увидеть больше?       Резкий рывок рук почти рвет ленту, и Чонгук с трудом себя тормозит. Касаться нельзя, только смотреть – в этом вся задумка. Хотя ему чертовски сильно хочется раздеть своего омегу как можно быстрее.       — Хочу, конечно хочу!       — Тогда попроси, — омега вновь тянет за цепь – не больно, лишь напоминает, кто сейчас главный.       — Пожалуйста, Чимин, — слова даются с трудом, — пожалуйста, сними его наконец.       — Ладно-ладно.       С легким смехом омега скидывает ткань. Под халатиком оказывается боди на завязках. Кружевная ткань до того тонкая, что выглядит, словно узоры на теле, а черный цвет выгодно подчеркивает оттенок кожи. На промежности – специальный разрез, из-за чего пухленький омежий член беспрепятственно прижимается к животу, а смазка из задней дырочки хлещет Чонгуку на грудь.       Альфа едва не захлебывается слюной от такого вкусного представления. Член в джинсах жалобно дергается, и острое возбуждение перерастает в болезненное.       — Нравится то, что видишь?       — Дай мне к тебе прикоснуться, — он просит с мольбой.       — Не сейчас.       Словно этого было мало, Чимин поворачивается к нему попой, красиво выгибая спину, и откровенно красуется: хлопает ладонью по ягодицам, оттягивает половинки в стороны, демонстрируя розовую дырочку, и позволяет себе бесстыдно течь.       — Я хочу тебя, — Чонгук вскидывает бедра в попытке ослабить давление на член. — Пожалуйста, Чимин.       Он бы мог легко разорвать ленту и сжать эти ягодицы. Возможно, отшлепать до красноты за такое представление, и, Чонгук знает, Чимин вовсе не был бы против. Но такая игра заводит до одури, и в альфе просыпается азарт продержаться как можно дольше.       Чимин, наконец, прислушивается к его мольбам. Он расстегивает ширинку на джинсах и усмехается, когда не видит под ними белья.       — Настолько тебе не терпелось?       Член Чонгука покрасневший от возбуждения и горячий, бордовая головка прижимается к пупку и требует к себе внимания. Чимин помогает окончательно стянуть джинсы и вновь усаживается альфе на грудь. Он обхватывает длину влажной ладонью и мучительно медленно ее оглаживает.       — Помни, Чонгук, тебе нужно только принимать и наслаждаться. Никаких лишних мыслей.       С этими словами омега грациозно наклоняется и обхватывает головку члена жаром губ.       О, Господи.       Чонгук в этот миг забывает даже свое имя и не сдерживает громкого стона. С первой же секунды он позорно близок к тому, чтобы кончить, потому что рот Чимина горячий, его губы оставляют беспорядочные поцелуи не только на стволе, но и на колючем лобке и яйцах, прежде чем насадиться более чем на половину длины.       То, что не помещается в его хорошенький ротик, Чимин обхватывает ладонью и надрачивает в такт глубоким толчкам. Он не давится – пока ещё нет, – но Чонгук знает, что даже это слишком много для крохотного омеги. Как бы ему ни хотелось вскинуть бедра и засадить поглубже, проникнуть в горло кончиком члена, он себя сдерживает.       — Чимин, пожалуйста, я хочу больше!       — Не будь таким нетерпеливым, — омега с хлюпаньем отрывается от члена. — Я здесь решаю, сколько ты получишь.       Он возвращается к своему занятию, на этот раз облизывая длину короткими движениями языка, словно котенок, лакающий молоко.       — Мне так нравится твой вкус.       Стон Чимина отдает вибрацией по возбуждению, и Чонгук, забывшись, всё же толкается бедрами навстречу. Омега на его отчаянную попытку смеется, но всё же вбирает ствол максимально глубоко. Он давится, кашляет, но упорно насаживается на длину, пока его нос не упирается в темные волоски на паху, а затем отстраняется от члена только для того, чтобы хрипло бросить:       — Можешь трахнуть меня в горло.       Этих слов достаточно, чтобы Чонгук окончательно сошел с ума. Он упирается пятками в матрас и размашисто вбивается в рот Чимина. Альфа перед собой видит только пышную задницу в черном кружеве и мокрую дырочку, но чувствует, как слюна, предэякулят и слезы смешиваются и взбиваются в пену, как Чимин давится на члене, но не отстраняется, как он тяжело и прерывисто дышит, как ласкает его яйца подушечкой большого пальца… Удовольствие такое сильное и всеобъемлющее, что Чонгуку хватит всего несколько толчков, чтобы разлиться в оргазме.        — Тебе пока нельзя кончать.       Смысл слов Чонгук понимает с трудом, когда блаженное тепло покидает его возбуждение.       — Нет, стой! Вернись, пожалуйста, я был так близок, мне нужно…       Альфа беспорядочно вздергивает бедра, и Чимин зажимает основание его члена.       — Ещё никогда не видел тебя таким нуждающимся, — Чимин осыпает поцелуями тазобедренные косточки и низ живота. — Но не будь эгоистом. Я тоже хочу получить немного удовольствия. Хочу сесть тебе на лицо, а потом ты растянешь меня своим языком для члена.       Это даже не вопрос, но Чонгук всё равно дергает связанными руками и активно кивает:       — Да. Да, пожалуйста…       Ноги Чимина подрагивают, когда он, упираясь руками на грудь альфы, кружит бедрами перед его лицом. Дырочка омеги настолько мокрая, что кожа на внутренней стороне бедер блестит от влаги, а кружевной боди промок.       — Садись на меня, не бойся, — просит Чонгук. — Ты меня не раздавишь.       Больше всего альфе хочется сжать его попу в ладонях, шлепнуть, развести ягодицы в стороны и насадить себе на язык. Не иметь возможности коснуться омеги, когда он в такой открытой позе – настоящая пытка. Чимин двигается осторожно, медленно потирается о лицо Чонгука и стонет, когда нос альфы касается чувствительной дырочки.              Чонгук сам вытягивает шею и прижимается языком к его промежности, широким движением собирая всю влагу. Он трется о ягодицы лицом, пачкаясь в смазке, целует текущее отверстие так настойчиво, что может показаться, что он целуется с трепещущими краями дырочки, проталкивая вовнутрь язык и покусывая тонкую кожицу.       Чимин, сладко всхлипнув, опускает дрожащие ножки и полностью садится на лицо. Чонгуку очень нравится тяжесть, нравится задыхаться от восхитительно горячего трения. Чонгук ест его, как голодающий, с громкими влажными звуками, смакуя терпкий, солоноватый вкус кожи и смазки.       Альфа от этого вкуса зависим. Он проталкивает язык через расслабленное колечко мышц и оглаживает стеночки. Омега над ним самостоятельно елозит пышными бедрами, прижимаясь всё теснее.       — Погоди, мне нужно… — Чимин с трудом приподнимает бедра и вставляет сразу два пальца в дырочку, — нужно больше растянуться…       — Развяжи меня, и я подготовлю твою дырку.       — Н-нельзя…       Чонгук зачарованно смотрит, как вход Чимина трепещет вокруг пальцев. Когда омега сгибает их под идеальным углом и скользит по простате, он едва не заваливается на бок от пробивающего удовольствия. Чонгук беспорядочно целует и облизывает пальцы Чимина, проталкивается языком вместе с ними в дырочку и кусает маячащие перед лицом ягодицы. Ему отчаянно хочется большего, и в какой-то момент он почти рвет удерживающую его ленту, но всё же сдерживается.       — Довольно, альфа, — приказным тоном говорит Чимин, с хлюпом вытягивая пальцы и отстраняясь от языка. Мышцы дырочки пульсирующе сжимаются вокруг пустоты, так и требуя ее заполнить. — Я готов.       Чимин в шаге от того, чтобы кончить, поэтому ему требуется несколько минут, чтобы отдышаться и успокоить быстро бьющееся сердце. Омега сползает с груди Чонгука, оставляя разводы смазки, и садится ему на торс, неуклюже перекидывая трясущиеся ножки.       Губы Чимина греховно опухли и покраснели от того, с каким усердием он сосал член и как прикусывал их в попытке сдержать стоны. Даже на вид они воспаленные и мягкие, и омега то и дело проводит по ним языком.       — Поцелуй меня, — просит Чонгук.       В поцелуе они делят между собой вкус смазки, двигаясь навстречу друг другу нежно и расслабленно.       Чимин отстраняется первым, заводит руку за спину и, обхватив член альфы, направляет его к своей дырочке. Он трет чувствительную бордовую головку о вход, смачивает всю длину своей смазкой, но пока не насаживается на него.       — Хватит меня дразнить!       — Молчи, альфа, — цепь в руках Чимина предупреждающе позвякивает, — ты получаешь то, что я тебе даю.       В уголках глаз собираются слезы от недостаточной стимуляции. Стыдно признать, но ему так нравится контроль над его ощущениями. Так приятно отдавать себя в полное распоряжение и просто довольствоваться тем, что он получает, ни о чем не заботясь. Он хочет, чтобы эта пытка продолжалась всю ночь, чтобы удовольствие не заканчивалось. Хочет видеть перед собой такого прекрасного, жадного Чимина, слышать его стоны, наслаждаться властным взглядом.       Он мог бы кончить и от такой незамысловатой стимуляции, даже не входя в омегу.       — П-пожалуйста…       Чимин двигает бедрами, проезжаясь по длине, приставляет головку к дырочке, а затем медленно, чертовски медленно садится на член. Его тугие стеночки плотно обхватывают возбуждение, сжимая так восхитительно крепко, что Чонгук готов кончить в ту же секунду.       Омега, кажется, заботится только о своем удовольствии. Чимин двигается в удобном для себя темпе, хлюпает сжимающейся дырочкой от основания к головке, почти снимаясь с члена, прежде чем снова вводит его на всю длину внутрь.       — Не двигайся, — рычит он, когда Чонгук пытается толкаться навстречу. — Просто дай мне использовать твой член.       Это что-то новое, на вкус запретное и совсем греховное, и оттого настолько желанное. Альфы не могут так подставляться омегам, не должны слушаться, не обязаны выполнять прихоти… Все «не» исчезают из головы Чонгука, когда Чимин, выписывая бедрами восьмерки на его члене, оттягивает горошинки сосков через кружево и плаксиво хнычет.       — Ч-Чимин… — он на секунду прикрывает глаза, но цепь с силой тянет его шею, заставляя приподнять голову.       — Смотри на меня, альфа. Я не разрешал тебе закрывать глаза.       Чонгук покорно опускает взгляд на то место, где встречаются их тела, на дырочку Чимина, поглощающую плоть, на вспенившуюся смазку и крохотный член омеги, который в такт толчкам мило подпрыгивает.       — Я близко, — признавать это неловко, почти стыдно, но удовольствие, охватывающее всё тело, слишком сильно.       С ухмылкой Чимин, тяжело дыша, говорит:       — Ты можешь кончить когда хочешь. Но я не остановлюсь, пока не получу свой оргазм.       Сразу после этого омега начинает практически прыгать вверх и вниз по члену Чонгука, жестко трахая себя и даже не оставляя ему возможности ответить взаимностью каким-либо образом. Цепь между их телами позвякивает, напоминая об унизительном положении, и ошейник периодически сдавливает шею, лишая дыхания.       Чонгук хнычет от слов омеги, перед глазами он видит звезды. Еще никогда у него не было настолько хорошего секса. Он потерян в самом хорошем значении этого слова: больше не существует внешнего мира, есть только громко стонущий Чимин, цепь на шее и узкая дырочка, что так и хочет выдоить из него оргазм.       Часть его мозга всё еще кричит в сопротивлении, приказывает разорвать ленту и взять омегу на своих правах, но Чонгук слышит только собственные хрипы, тяжелое дыхание и пошлое хлюпанье в том месте, где его плоть соединяется с плотью омеги. Ничто другое значение не имеет.       — Ты близко?       — Д-да… Хочу кончить, Чимин, пожалуйста…       — Глупый альфа. Даже кончить без моей помощи не можешь.       Это звучит грубо, почти оскорбительно. Но Чонгук, кроме жгучего стыда, испытывает и необъяснимый кайф от своего положения.       — Придется тебе и с этим помочь, — насмешливо говорит Чимин.       Ладошки омеги оглаживают мокрый от пота торс, с нажимом проходясь по напряженным мышцам до груди. Чимин, не замедляя движения бедер, опускается к шее альфы и покрывает ее кусающими поцелуями, оставляя метки, и одновременно с этим массирует соски. Чонгук и подумать не мог, что они окажутся чувствительными к ласкам, но омега будто и не пытается доставить ему приятное. Его движения грубые, небрежные, и резкая боль от сосков стреляет удовольствием прямо в член.       Это становится последней каплей, и Чонгук изливается, выгибая позвоночник и едва не ломая изголовье кровати.       Омега поднимает голову и теперь нависает прямо над лицом Чонгука, ухмыляясь.       — Хороший альфа, — горячо шепчет он.       Чимин замедляется, ладони всё еще потирают его грудь и ноющие соски, пока Чонгук пытается отдышаться.       Его голова кажется совершенно пустой, он абсолютно дезориентирован. В ушах звенит от крика, и альфа с трудом понимает, что кричал именно он.       Только когда дырочка Чимина сжимает его, он возвращается в реальность.       — Мы ещё не закончили, — омега натягивает цепь. — Помнишь? Мы не остановимся, пока я не получу свое удовольствие.       Чимин не ждёт ответного кивка или согласия, он просто двигается с ещё большим энтузиазмом. Омега размашисто скользит верх и вниз, и Чонгук вновь вскрикивает от того, как Чимин использует его сверхчувствительный член.       Руки почти инстинктивно тянутся остановить омегу, от чего Чонгук случайно ломает деревянную спинку кровати, но к омеге не прикасается, послушно держит связанные запястья за головой.       Его охватывает непреодолимое чувство, отличавшееся от всего, что он чувствовал раньше, и кажется, будто ком в горле мешает Чонгуку дышать. Или это цепь на шее слишком давит?       — Чимин, господи … — альфа скулит, зажмурившись. — Это слишком!       — Всё хорошо, ты со всем справляешься, — Чимин дышит сбито и с трудом выговаривает слова, подойдя слишком близко к оргазму. — Мне так нравится твой член.       Чонгук хнычет от похвалы и вместе с тем плачет от боли. Всё его тело пробивают дрожь и холодный пот.       Чимин скачет на нем без передышки, мышцы бедер омеги напряжены и покрыты капельками пота от усердия.       Этого слишком много.       И вместе с тем Чонгук чувствует, что может принять ещё больше. В глубине души он хочет, чтобы его разрушили сильнее.       — Альфа, я так близко, — голос Чимина хриплый, — я сейчас…       Омега заваливается вперёд, утыкаясь носом в шею Чонгука. Его движения сбиваются с ритма, а дыхание становится всё более прерывистым.       — Я кончу, альфа.       Чонгук не может и слова произнести из-за застрявшего в горле рыдания, но Чимин в его ответе и не нуждается. Омеге требуется всего лишь несколько секунд, прежде чем он громко стонет и, кусая Чонгука за плечо, бурно изливается ему на живот.       Чимин кончил нетронутым от одного только члена в его дырочке.       Если бы Чонгук уже не был выжат до основания, он бы возбудился от одной только мысли об этом. Альфа поворачивает голову и оставляет поцелуи везде, где дотянется, лаская заплаканное лицо любимого.       — Это было так хорошо, — Чимин устало улыбается уголками губ и удобнее устраивается на груди альфы, подставляясь под поцелуи.       Через несколько минут они приходят в себя. Чимин с шипением слезает с опавшего члена. Он развязывает Чонгука и, устроившись у альфы под боком, безмолвно вымаливает прощение, губами лаская покрасневшую кожу на запястьях.       — Ты в порядке? — спрашивает омега с искренним беспокойством.       Чонгук не может оторвать от него взгляда. Эта двойственность убивает: в одну минуту Чимин поражает своей требовательностью, а в другую – смотрит робко, словно самый невинный омега.       После секса он всегда выглядит по-особенному красиво из-за растрепанных рыжих кудрей и покрасневших губ. Чонгук не устает им любоваться, каждый раз про себя отмечая новую деталь.       Сегодня это родинка на виске. Альфа целует ее пересохшими губами и позволяет задержаться в этом положении немного дольше, чем требуется. Просто чтобы больше насладиться моментом.       В порядке ли он?       Всё тело ноет как после многочасовой тренировки, а опавший член всё еще болезненно пульсирует. Кровать придется заменить – эта сломана, и спать на ней небезопасно. И всё же…       Чонгук в это мгновение синоним к слову «беспорядок», и это самое лучшее, что происходило с ним. Впервые он не контролировал, не нес на себе груз ответственности. Это такое восхитительное чувство – отдать себя в руки любимого.       И никакой другой омега не справился бы с этим так, как Чимин. Никто бы не рискнул связать Джакомо и посадить на цепь, более того, вряд ли бы кто-то кроме неугомонного омеги смог бы додуматься до такого.       Только его омега мог такое провернуть. Он вывернул Чонгука наизнанку и заново научил дышать.       — Я тебя люблю, — просто говорит альфа.       Он где-то слышал, что признаваться в чувствах сразу после секса – дурной тон.       Но что Чонгук может поделать? Его сердце ему больше не принадлежит.       Новым хозяином становится рыжеволосое божество.

* * *

      Тэхен с блаженством зарывается лицом в подушку, шумно вдыхая смесь их с Юнги запахов, что остались на постельном белье.       — Воскресенье – мой любимый день, — невнятно бормочет он.       — Единственный выходной на неделе, — вторит ему Юнги.       Сегодняшним утром они проснулись не так уж поздно – часы показывали половину восьмого. Но если каждый день вставать до рассвета, то и нескольких дополнительных часов хватит, чтобы почувствовать разницу. Наспех умывшись, альфы возвращаются в кровать, и их объятия и сонные поцелуи медленно перетекают в нежный секс.       Разве может выходной начаться лучше?       — Давай останемся здесь на весь день.       — Нам нужно поменять простыни, Тэ.       — Не будь занудой. Не так уж и грязно, нам даже не нужно в душ.       — Я чувствую, как твоя сперма засыхает на моем животе и стягивает кожу. Нам точно нужен душ.       Тэхен недовольно косится на Юнги:       — А раньше ты был более романтичным!       Альфа на это только посмеивается, и Тэхен, лежащий на его груди, чувствует под ухом приятную вибрацию и учащенное сердцебиение.       — Ладно, мы можем полежать немного, если я найду влажные салфетки, — милостиво соглашается Юнги. — Достаточно романтично?       Вместо ответа Тэхен мстительно кусает его за ключицу, и альфы ещё некоторое время игриво соревнуются в кровати, пытаясь то ли защекотать, то ли зацеловать друг друга.       Победителем оказывается Юнги. Ему удается завернуть Тэхена в одеяло, так, что только нос альфы выглядывает из-под него. Он находит начатую пачку влажных салфеток в тумбе и принимается очищать живот и член от подсохших телесных жидкостей.       Затем он уже намного более бережно чистит Тэхена, особенно осторожно обращаясь с его анальным отверстием. Альфы не приспособлены к проникновению так, как омеги, поэтому Тэхен здесь более нежный и чувствительный.       — Хорошо себя чувствуешь? — Юнги напоследок целует его ягодицу. — Не болит?       — Нет. Я, кажется, привыкаю. Но в следующий раз…       Их прерывает громкий стук в дверь.       — Ты ведь закрыл?... — встревоженно спрашивает Тэхен.       Юнги твердо кивает. Второй раз они такой ошибки не допустят.       — Ким Тэхен, прошу открыть дверь! — требует незнакомый голос.       — Минутку!       Парни наспех одеваются, даже не разбирая, где чья одежда, и расправляют одеяло – сильно ситуации не поможет, но это лучше, чем ничего.       На пороге их ожидают трое коренастых и явно нетерпеливых альф из охраны Дома. По их выражению лиц сложно что-то прочитать, они абсолютно безэмоциональны.       — Тэхен, Святой Отец ожидает вас на воскресном служении, — говорит один из них.       «Это странно, — думает Тэхен. — Я не пропускал ни одно собрание за последние месяцы, с чего вдруг отец отправил за мной охрану?».       Он недоуменно переглядывается с Юнги. Его альфа выглядит таким же сбитым с толку и лишь пожимает плечами. Если надо, то что поделать…       Со всей вежливостью Тэхен просит:       — Дайте нам немного времени на сборы, мы поднимемся в храм через десять минут.       — Этот, — альфа кивает на Юнги, — не идет. У нас четкое распоряжение, что мирской должен оставаться в комнате.       А это ещё более странно.       Чувство тревоги стремительно разрастается в груди, и Тэхен инстинктивно делает шаг вглубь комнаты. Юнги рядом крепко сжимает его руку и становится чуть впереди в защищающей манере.       — Мы идем вместе или не идем вообще, — твердо говорит Юнги. — Что за распоряжение такое? Еще на прошлой неделе я без проблем присутствовал на собрании.       — Твоего мнения, мирской, никто не спрашивал. Времена меняются, понял? Ты останешься здесь, сын Святого Отца идет с нами, и возражения не принимаются.       «Почему?!», — негодует Тэхен, но знает, что ответ ему так просто не дадут. Вместо этого он спрашивает:       — Мои братья будут там?       — Собрание уже началось, они ждут тебя.       Тревога не пропадает, но ее становится значительно меньше. Если Чонгук и Сокджин будут рядом, то нечего бояться, они способны защитить Тэхена от любой угрозы…       Да и какая вообще угроза может быть в Доме? На собрание зачастую приходит более тысячи человек, даже если бы у кого-то возникли недобрые помыслы, реализовать их не получится.       Тэхен издает нервный смешок и понемногу успокаивается.       — Хорошо, я пойду… Юнги! — альфа преграждает ему путь и крепче сжимает руку. — Всё хорошо. Это ведь мой отец! И братья там будут. Что может случиться?       — Почему я не могу пойти с тобой?       — Мне нужно будет поговорить об этом с отцом, — Тэхен сосредоточенно потирает лоб. — Наверное, опять с пасторами придумали какие-то правила… Я разберусь с этим, а пока пойду один. Время быстро пролетит, мы встретимся за обедом.       Юнги всё еще не выглядит убежденным, но под натиском Тэхена отступает.       — Не нравится мне это. Держись рядом с братьями, хорошо?       Тэхен кивает, быстро шнурует кроссовки и следует за охранником. Ему бы еще хотелось на прощание Юнги поцеловать, – и неважно, что у него колючая утренняя щетина! – да вот только на глазах у посторонних никак не получится.       «Это временно, — думает альфа, — когда-нибудь я смогу брать его за руку и целовать каждый раз, когда мне это придет в голову».       Второпях он натянул штаны Юнги, и они ожидаемо оказались коротковаты. Ещё и в талии давят… Тэхен думает, что выглядит довольно забавно в них, и неожиданно для самого себя тихо посмеивается. Ну и нелепый же у него вид! Тревога полностью отступает.       Лишь подходя к храму, Тэхен замечает, что двое других охранников почему-то так и остались в комнате с Юнги.