KINGSLAYER

      — Мы сделали это, — в сотый раз повторяет Чимин.       — Мгм.       — Нет, ну ты можешь в это поверить? Мы сделали это!       — Да, мы же почти месяц готовились… — на самом деле, Самаэль вынашивал план больше года, но Чонгук решает не акцентировать на этом внимание, полностью сосредоточившись на дороге.       — Вот так взяли и объявили в открытую о войне! С ума сойти можно! Мы такой шум навели!       Чимин не умолкает вот уже несколько часов, беспрерывно восхищаясь проделанной ими работой. Чонгук не возражает.       Каждую минуту, проведенную на съемочной площадке, их не покидала тревога и дурное предчувствие. Прервать речь президента в прямом эфире ничем не уступает тому, чтобы ворваться в чужой дом без приглашения – поступок крайней наглости и безрассудства. К счастью, на их стороне преимуществом была неожиданность, а ещё тщательно проработанный план, согласно которому – по заверениям Самаэля, — всё в любом случае закончилось бы успехом.       И эту операцию по праву можно назвать самой результативной за последний год: ни один человек не пострадал в ходе выполнения. Как только Самаэль окончил речь, в сопровождении охраны они покинули здание, в то время как правительские ищейки искали виновных в противоположном конце города по ложному следу.       Затем Хосок предложил отпраздновать пышным ужином в своем новом ресторане. Первой мыслью Чонгука было отказаться. Он знал, что им на самом деле стоит просто поехать в Дом, но прежде чем он успел произнести хоть слово, Чимин сказал «Конечно».       И разве мог Чонгук ему отказать? В обстановке дорогого ресторана, окружённый вниманием всей команды Самаэля, глаза Чимина блестели счастьем. Он искренне смеялся и без задних мыслей принимал комплименты, а Чонгук… Что ж, никто не вправе осуждать, если он в порыве ревности слишком демонстративно прижимал к себе омегу. Но большее себе не позволял. В конце концов, это – богатый мир, к которому Чимин принадлежит и из которого его несправедливо выдернули. Чонгук знает, как тот скучает по прежней жизни, поэтому только и оставалось, что сидеть рядом, кидать злобные взгляды и под столом сжимать бедра Чимина.       — А какую речь Хосок произнес! — продолжает омега, закидывая ноги на приборную панель машины. — У меня до сих пор мурашки!       В подтверждение своих слов он закатывает рукав кофточки и вытягивает конечность перед Чонгуком, заслоняя обзор.       Альфа с тяжёлым вздохом перехватывает руку и, целуя запястье, переплетает пальцы.       — Самое главное, чтобы эти слова услышали другие люди. Чтобы они поняли. Без их поддержки наши шансы на победу не слишком велики.       — Они поймут, — твердо кивает Чимин. — Я в этом уверен.       По дороге домой в цветочном магазине они покупают несколько ящиков с саженцами растений по просьбе Марии, а в придорожном кафе – большую порцию мороженого для Чимина. Десерт быстро тает под лучами солнца, что пробиваются в машину, поэтому, не осилив и половины, омега кормит Чонгука подтаявшей сладостью.       Когда они подъезжают к Дому, время уже стремительно близится к вечеру.       — Встретимся за ужином?       Чонгук кивает и, убедившись, что рядом нет нежелательных зрителей, быстро целует омегу.       — Иди в Дом. Я закончу здесь сам.       Уходя, Чимин оборачивается и игриво проводит языком по губам, прежде чем скрыться. Чонгук машинально копирует жест, ощущая вкус мороженого и сладости омеги.       В Доме с приходом весны работа каждую неделю увеличивается в геометрической прогрессии. Теперь нужно заботиться не только о благоустройстве внутри, но и возделывать окружающую территорию, а также заниматься разведением скота. Это нелегко, порой требуется помощь стариков и детей, чтобы управиться.       Чонгук никогда в стороне не остаётся. Ест он за троих, а значит, и работать должен не меньше. Альфа водружает ящики с саженцами один на другой и, подхватив их, идёт к заднему двору.       — Видели Марию?       Молодые омеги, занятые посевом моркови и лука в теплице, застенчиво отводят взгляд. Заговорить с Чонгуком не решаются, хотя их улыбки и покрасневшие щеки выдают явный интерес. Только спустя несколько попыток альфе удается выяснить, в какой из теплиц находится женщина.       Под тяжестью ящиков руки понемногу начинают дрожать, так что Чонгук, наспех поблагодарив, отправляется в самую дальнюю теплицу. Она, скорее, похожа на зимний сад, и круглогодично здесь выращиваются в основном только кусты жасмина.       Мария крайне неохотно подпускает к этой теплице посторонних, предпочитая ухаживать за жасмином самостоятельно. Пока омега болела, кусты разрослись до невероятных размеров и поглотили в своей зелёной листве другие растения и даже скамейки – их попросту некому было контролировать.       С приходом весны ситуация улучшается. Даже издалека Чонгук отмечает, что теплица постепенно возвращается к своему прежнему виду. Последние недели Мария не покладая рук работает, чтобы приручить буйное цветение.       Альфа с облегчением скидывает ящики у входа и проходит вглубь теплицы. Главной целью его визита было вовсе не отдать саженцы – он бы мог попросить одного из рабочих сделать это, – а поговорить с Марией.       Поскольку Чонгук не слишком разбирается в том, как правильно ухаживать за омегами и уж тем более не представляет, как должно проходить свидание, ему хочется посоветоваться с матерью. Она уже не раз выручала из затруднительных ситуаций и, в конце концов, тоже омега! Кому как не ей знать об идеальных свиданиях?       Пройдясь между рядами кустов, Чонгук так и не находит мать. Более того, кажется, будто в теплице больше никого и нет.       — Мария?       Ответа не следует. Может, она уже ушла?       — Мама? — Альфа выжидает ещё немного и… ничего. — У меня к тебе очень важное дело, мам…       Неожиданная догадка вызывает у Чонгука смешок. Несколько месяцев назад он ведь тоже прибегал сюда просить совета! Тогда он сбежал со свадебной церемонии, его переполняли непонятные ему чувства… и только Мария знала, что с ним происходит. В прошлый раз женщина ждала его в восточной части теплицы, так что Чонгук бегом направляется туда.       Догадка оказывается верной: укутавшись в старенькое одеяло, Мария сидит в плетеном кресле и смотрит на стену из кустов жасмина. Рядом с ней – садовые ножницы и перчатки, словно она только-только закончила работу.       Чонгук видит лишь ее плечи и затылок, но не сомневается: на лице Марии улыбка, что теплее солнца. В этом вся она: всегда знает, когда ее детям требуется помощь.       — Как хорошо, что ты здесь одна! Если бы Тэхен услышал то, что я хочу сказать, я бы умер со стыда, — альфа хмыкает, и порывом ветра ему доносится ответный смех матери. Чонгук неловко топчется на месте, а затем срывает цветок жасмина и, перебирая его листки, признается: — Я наконец решился официально пригласить Чимина на свидание. Знаю, можно было бы и раньше, но я всё чего-то боялся и откладывал… а сейчас понимаю: пора. Он заслуживает, чтобы с ним обращались как с принцем, поэтому я хочу сделать это свидание самым незабываемым в его жизни. Мне понадобится твоя помощь. Нужно выбрать и ресторан, и цветы, и подарок, а ещё одежду. У меня нет ни одной приличной рубашки!       Чонгук скептически смотрит на черную толстовку, джинсы, карманы которых продырявились от старости, и берцы. В таком виде его вряд ли пустят в приличное место… А вдруг Чимину рядом с ним стыдно?! Омега ведь так тщательно следит за стилем…       — Мам?       Отсутствие ответа начинает настораживать. Чонгук бросает цветок и огибает кресло, становясь лицом к лицу с Марией.       Женщина спит, безмятежно приподняв уголки губ.       — И кому я это всё рассказываю? — Чонгук облегчённо выдыхает.       Альфа подходит ближе и заботливо поправляет одеяло, натягивая его под самый подбородок. Март не настолько теплый, нужно следить, чтоб Мария вновь не заболела. И в то же время Чонгук старается не разбудить: свежий воздух пойдет матери на пользу.       Случайно пальцы Чонгука задевают ее лицо.       — Что?...       Он одергивает руку, словно обжегшись.       Бодрствующий человек в спокойном состоянии делает шестнадцать-двадцать вдохов в минуту. Этот факт Чонгук вычитал в красочной энциклопедии для детей и по какой-то причине запомнил на долгие годы.       Во сне человек делает от двенадцати до четырнадцати вдохов за такой же промежуток времени.       Мария не дышит вовсе.       — Господи, что… Нет, нет, не может быть!       Дрожащими руками Чонгук пытается нащупать пульс на шее, затем – на запястье.       — Мама, не пугай меня так! Ты же меня тут ждала, верно? Я пришел, теперь просыпайся!              Пульс не прощупывается.       — Я принес саженцы, как ты и просила… Неужели даже не посмотришь?! Открой глаза!       Чонгук сдергивает одеяло и прижимается к груди Марии, в надежде услышать сердцебиение.       В груди тихо.       От его беспорядочных действий тело женщины заваливается на бок, словно кукла, которой кукловод перерезал нити.       — Мама, ты не могла меня оставить!...       Мир перед глазами расплывается из-за слез, и альфа падает на колени, утыкаясь лицом в колени матери.       Не может этого быть, проносится в голове. Кто угодно, но только не Мария.       Ещё утром всё было хорошо: она трепала Чимина по макушке и ворчала на Тэхена. Говорила о планах на сад, обещала, что договорится с поварами о парочке яблочных пирогов…       — Ты не могла так просто уйти!       Чонгук рукавом толстовки вытирает под носом влагу – жалкое зрелище – и резко бежит к выходу из теплицы.       Снаружи есть работники. Среди них, вполне вероятно, найдется лекарь. Бывало ведь такое, что людей с того света доставали, верно?       — Мне нужен врач! Срочно, кто-нибудь! Позовите лекаря!       Тело Марии все ещё теплое. Если прошло не слишком много времени, если есть хоть малейший шанс, надо действовать!       Чонгук сам отправится в Рай, если понадобится. Найдет душу Марии и вернёт на землю, в покинутое тело, потому что рано! Она не могла… не может…       — Не стойте, сделайте что-нибудь! Позовите врача!       Юные омеги, которые и до этого особого желания идти на контакт не выказывали, совсем притихли и опустили головы в землю, испугавшись громкого крика.       — Мне нужен врач!       В гневе альфа переворачивает несколько ящиков, создавая ещё больше шума.       — Я врач, — из соседней теплицы выходит худощавый парень, с виду даже младше Чонгука.       — Ты? — альфа скептически вскидывает бровь. Лицо ему кажется знакомым. — Разве ты не пастор?       — Да, я… — парень невнятно мямлит. — Но я обучаюсь у наших лекарей и…       — Неважно, идём быстрее! Это очень-очень срочно!       Схватив юного пастора за воротник рубахи, как нашкодившего котенка, Чонгук тянет его вглубь теплицы и толкает к креслу.       — Помоги ей! Сделай массаж сердца, искусственное дыхание или что вы там обычно делаете!       Пастор в ужасе вскрикивает, когда понимает, чье тело лежит перед ним, однако под натиском Чонгука быстро берет себя в руки. Первым делом проверяет дыхание, ощупывает пульс, приподнимает веки и осматривает зрачки.       — Бесполезно, — качает он головой. — Прошло не менее двух часов с момента наступления смер…       — Ты бесполезен! — взрывается Чонгук. Он не позволяет произнести слово «смерть». — Делай то, что я говорю!       — Медицина не возвращает к жизни.       — Тогда помолись Богу, пусть вернёт ее. Ты пастор, значит, ты можешь это сделать!       — Я не уверен, что…       — Я убью тебя, если Мария не встанет! — из груди вырывается рычание. — Действуй!       Парень, не переставая опасливо поглядывать на Чонгука, перетаскивает тело со скамьи на землю, укрытую молодой травой. Лишь секунду он колеблется, прежде чем распахивает блузку на женщине и принимается за непрямой массаж сердца, ритмично надавливая ладонями на ее грудную клетку. При этом он бормочет не переставая: «Господи… Господи…».       Чонгук же не сводит взгляда от лица Марии.       Оно выглядит так спокойно и умиротворенно, уголки губ всё так же приподняты в улыбке. Альфа боится даже моргнуть, чтобы не пропустить тот самый момент, когда мама вновь откроет глаза и позовет его ласковым голосом.       Вот сейчас… ещё немного… ещё чуть-чуть…       — Ты не стараешься! — Чонгук цедит сквозь зубы. — Делай больше!       Пшеничного цвета волосы Марии в красивом беспорядке лежат на траве. И даже на ее коже будто бы проглядывается румянец. Может ли это быть обманом зрения?... Нет, нет! Мертвецы не выглядят настолько живыми!       — Молись громче! Пусть твой Бог сделает хоть что-то полезное!       У Марии голубые глаза. Светлые, словно кристалл чистого льда под солнцем. Удивительная красота, абсолютно уникальная… Такое в природе нечасто встретишь и, увидев однажды, уже не забудешь.       — Просыпайся, прошу… — беззвучно шепчет Чонгук.       У Тэхена глаза матери. Такие же светлые, чистые, бескорыстно добрые.       Если Мария не встанет, что случится с братом? Справится ли он вообще с такой утратой?       Мария должна проснуться. Как она смеет покинуть своих детей, когда они так в ней нуждаются?!       — Дави сильнее! Ее сердце должно заработать! — не своим голосом кричит на пастора Чонгук.       Паренёк в ответ что-то неясно бормочет.       — Повтори?!       — Я проломлю ей ребра, если надавлю сильнее.       Ребра? Это всего лишь кости, которые срастутся за несколько месяцев. Куда важнее достать до сердца!       — Я оторву тебе руки, если ты не приложишь все силы. Делай, как я сказал!       Паренёк тихо всхлипывает, но повинуется: давит своим весом на грудную клетку Марии. Видно, как он выдохся: по вискам стекает пот, руки дрожат от непрекращающихся ритмичных действий.       Мария будет жить.       Чонгук всегда добивается того, чего желает. И он не позволит матери уйти вот так безмолвно.       Она ведь говорила, что дождется внуков, что хочет организовать лучшие свадьбы для своих сыновей. Получается, солгала?       Неужели не подумала о том, как ее сыновья будут дальше жить? Кто о них позаботится?...       — Я больше не могу, — паренёк поднимает свое заплаканное лицо. — В этом нет смысла, она уже мертва!       Его слезы приводят Чонгука в бешенство. Что за никчёмный человек перед ним? Ни как врач он не справляется, ни как пастор. Дом ничего не потеряет, если лишится такого жильца.       Джакомо хватает паренька за ворот рубашки и, приподняв, швыряет в сторону. Молодой пастор ударяется головой о скамейку и падает без сознания, но Чонгук даже не смотрит в его сторону. Если не очнётся – одним голодным ртом меньше.       — Вставай, мама, — альфа сцепляет ладони в замок и сам давит на грудь женщине, как это делал пастор. — Ещё не время уходить.. Тебе нельзя, слышишь?! Ты ведь сама говорила, что семья сильна, только когда мы вместе. Так какого черта ты ушла?! На кого нас оставляешь?       Кости под натиском рук дробятся. Чонгук не понимает, что зашёл слишком далеко, что где-то допустил ошибку, не осознаёт, что именно не так. Глаза застилает пелена слез, он не отрывает взгляда от лица женщины. В его чертах он попеременно видит то Марию, то Тэхена, и сходит с ума от горя.       — Пожалуйста… умоляю… Вставай, мама!       Он не видит, скорее чувствует, как органы в утробе заливаются кровью, пронизанные острыми краями ребер. Вот только не понимает, у кого: у тела в руках или у него самого? Потому что всё внутри Чонгука болит так, будто тысяча кинжалов разом проткнула сердце.       — Не оставляй меня…       — Джакомо?       На одну лишь долю секунды ему кажется, что он слышит голос матери. Получилось?...       Нет, Мария все так же неподвижна.       Зовущий – Святой Отец, что в сопровождении нескольких помощников, Сокджина и лекарей вбегают в теплицу.       — Что здесь происходит? — Захария недовольно хмурится, глядя на лежащего в луже крови паренька. — Джакомо, ты… Господи!       Мужчина наконец замечает слезы в глазах Чонгука и бездыханное тело позади него. Он тут же подбегает и падает на колени рядом, дрожащими пальцами оглаживает улыбающееся лицо и пшеничные кудри. В отличие от приемного сына, сразу понимает, что Мария мертва.       — Кто с ней это сделал? Что с ее телом?       Чонгук хочет сказать, что не может разбудить мать, что бестолковый пастор не смог помочь. Альфа машет в сторону паренька и тут же замирает.       Его руки в крови.       В ужасе он обращает взгляд на Марию и едва не задыхается от ужаса. Ее грудная клетка выглядит так, словно ее разорвал голодный зверь. Кости сломаны, блуза разорвана и окровавлена.       Чонгук хотел, чтобы ее сердце заработало. И, кажется, почти добрался до него голыми руками.       — Я…       Что? Был тем голодным зверем, который разорвал грудную клетку матери? Убил паренька, который пытался его образумить?       Он будто пробудился ото сна, и видения, в которые он верил, канули в ночи с первыми лучами солнца. Лицо Марии больше не кажется таким безмятежным. Да, ее уголки губ приподняты, но вовсе не в улыбке. Это больше похоже на выражение смертельной муки. На ее коже нет и не могло быть румянца, женщина вовсе не похожа на спящую.       Она выглядит мертвой. Если точнее – убитой мучительной смертью, ее палач пытался добраться до самого нутра и всковырнуть душу.       — Джакомо?! Это ты сделал?!       Резкий металлический запах крови мешается с ароматом жасмина в тошнотворном коктейле. Наверное, так пахнет Ад.       Мама… умерла?       — Сукин сын, да как ты посмел!       Чонгук слышит звонкий удар, боль обжигает щеку, и с опозданием альфа понимает, что это Святой Отец влепил ему пощечину.       — Как ты мог так издеваться над матерью, животное?       Больно больно больно.       Не пощёчина. Осознание всего ужаса вокруг.       Воздуха критически не хватает. Лёгкие не справляются со своей основной задачей, они не хотят вдыхать смертельную смесь крови и жасмина.       Значит, Чонгук больше никогда не сможет послушать мудрого совета Марии? Не выпьет чай, бережно приготовленный ее руками? Не ощутит материнских объятий?       Опять?       Прошло десять лет – много по меркам человека, ничтожно мало по меркам Вселенной, – и Чонгук вновь теряет родителя.       Захария замахивается ещё раз, намереваясь нанести более сильный удар. И Джакомо не уворачивается: телесные травмы ничто по сравнению с тем, что он сейчас ощущает внутри.       — Отец! — Сокджин тормозит Захарию, заслонив младшего брата своей фигурой. — Чонгук не виноват!       — Посмотри, что он сделал! Он убийца! Он утратил над собой контроль и набросился на родную мать!       Что я наделал?       Украдкой он поворачивает голову в сторону Марии, силой заставляет себя смотреть.       Из всех убийств, которые на его совести, из всех смертей, что ему довелось повидать за жизнь, эта – самая жестокая.       Его тошнит на собственные колени остатками пищи из ресторана, желчь обжигает горло, и Джакомо срывается на рыдание.       — Чонгук, — чьи-то теплые руки приподнимают подбородок, — посмотри на меня.       Альфа ничего не видит, слезы туманят взор. Но по голосу и запаху он узнает перед собой брата.       — Сокджин?...       — Да, это я, — старший говорит с нежностью, вытирая рукавом своей белой рубашки слезы и остатки рвоты вокруг рта. — Скажи мне, что тут произошло.       — Не могу…       Если слова не произнести, можно ещё немного оттянуть неизбежное.       Потому что как только Чонгук осознает правду, она его уничтожит.       — Можешь. Скажи, что случилось с мамой?       Альфа пытается повернуться к телу Марии, но Сокджин не позволяет, крепко удерживая за подбородок.       — Она… не просыпалась, — слова вырываются через силу. — Я хотел помочь…       — И что ты сделал?       — Ее сердце не билось. Я думал, если сделать массаж сердца…       — Господи, Чонгук, — брат судорожно вздыхает, прежде чем обратиться к Святому Отцу. — Видите, он не виноват. В состоянии шока он… был немного не в себе, но его вины в смерти нет.       Чонгук хватается за штанину брата, как утопающий за спасительную соломинку. Ему хочется убежать из теплицы как можно скорее. Чтобы не видеть труп рядом, чтобы вдохнуть воздух, не отравленный кровью и жасмином. Но собственное тело совершенно не слушается, Чонгук не уверен, что сможет ровно стоять на ногах. Поэтому он дергает Сокджина, мысленно взывая к помощи.       Мимо ушей доносятся речи пасторов и брата. Они обсуждают необходимость проведения медицинской экспертизы, говорят о похоронах. Затем кто-то поднимает тему смерти молодого пастора, и Чонгука опять тошнит.       — Давай выведем тебя отсюда, — Сокджин с трудом поднимает младшего, взваливая его вес на себя. — Идти сможешь?       В Доме уже начался переполох. Новости, как и следовало ожидать, разносятся быстро.       «Интересно, — тупо думает Джакомо, едва переставляя ноги, — они все сплетничают о том, что ручной пёс Святого Отца утратил контроль и теперь бросается на близких?».       Когда Сокджин и Чонгук заходят в комнату, их там уже поджидает третий брат. Тэхен тут же поднимается на ноги и дрожащим голосом спрашивает:       — Что происходит? — его глаза расширяются при виде Чонгука. — Откуда столько крови? Почему… Почему никто не хочет мне рассказать?...

* * *

      — Нашли в теплице рядом с двумя трупами!       — Говорят, голыми руками пытался вынуть сердце Марии…       — А я слышала, что он планировал ее убить уже несколько месяцев!       — Да тише ты! Ещё услышит, и тогда…       — Не боюсь! Я видела, как его пастор Сокджин привел в Дом всего заплаканного и в собственной рвоте. Не думаю, что он сейчас в состоянии что-либо сделать.       Чонгук переворачивается на другой бок и закрывает лицо подушкой, чтобы заглушить доносящиеся из коридора голоса. Если таким образом он ещё и задушится – будет приятный бонус.       Комната пустует; Сокджин, скинув со своих плеч ношу в виде Чонгука, сразу же увел Тэхена в неизвестном направлении. Наверное, чтобы один на один рассказать о том, что произошло.       Чонгук ему за этот поступок бесконечно благодарен. Он бы попросту не вынес, если бы пришлось ещё раз это пережить. Вместе со словами в голове рождаются образы, с образами приходят воспоминания и запахи, и от этого альфу выворачивает наизнанку.       А ещё до дрожи страшно представить, как эта новость повлияет на Тэхена. Он всегда был… впечатлительным. Ранимый и более хрупкий, чем его братья. Смерть матери станет для него переломным моментом в жизни, но поступок Чонгука…       Альфа не сомневается, что это оставит куда более глубокую травму.       Как после всего смотреть в глаза братьям? Чимину?       «Он был немного не в себе», — так сказал Сокджин. Едва ли это можно считать оправданием.       Как много людей теряют родителей? Каждый на планете рано или поздно познает такой опыт. Но сколько из этих людей попутно убивали невинных и ломали грудные клетки родителям? Тут-то Чонгук и отличился, и разве можно это списать на «был немного не в себе?».       От самого себя противно. Хочется исчезнуть, просто испариться из этого мира. Чтобы ничего не чувствовать, чтобы не быть. Но на это тоже нужны силы. Как минимум – дотянуться до пистолета.       После того, как братья оставляют его в одиночестве, Чонгук проваливается в недолгий сон. Просыпается он в холодном поту и слезах из-за кошмара, который походил на извращённую реальность. В душной комнате его навязчиво преследует запах жасмина, вызывая новую волну паники и тошноты. С трудом альфа вспоминает о засушенных цветах на тумбе, которые источали лёгкий аромат. На четвереньках он подползает до вазы, одной рукой хватает букет, второй — прикрывает нос, и так же ползком выкидывает цветы. После этого залезает под одеяло на кровати и больше не двигается.       В мышцах нет сил. Даже дышать тяжело и лениво. Вот уже несколько часов Чонгук лежит, свернувшись калачиком в грязной одежде. Кровь на руках высохла и неприятно стягивает кожу, остатки рвоты воняют, но… альфа просто не может сделать с этим хоть что-то.       Живот урчит от голода.       Слишком ли эгоистично желать, чтобы кто-нибудь оставил ужин под дверью? Заслуживает ли вообще альфа хоть горбушку хлеба?... Едва ли найдется желающий, который рискнёт войти в эту комнату. А если и будет безрассудный смельчак, Чонгук не рискнёт принять помощь.       В дверь коротко стучат.       Поначалу Чонгук не реагирует, решив, что ему это послышалось. Но повторный стук проигнорировать не получается: альфа нехотя убирает с лица подушку и недоверчиво косится на дверь.       «Кто бы ты ни был, просто уходи. Пожалуйста».       Незваный гость мысли читать не умеет, поэтому в следующую секунду дверь распахивается, и в комнату проходит Чимин.       Господи, только не он!       Чонгук натягивает одеяло до самого подбородка, хоть под ним до одури жарко. Но лучше так, чем позволить омеге увидеть, в каком жалком состоянии он находится.       — Чонгук, — еле слышным шепотом зовёт Чимин, — можно… можно мне с тобой побыть?       Омега приближается медленным шагом, предусмотрительно выставив перед собой руки в миролюбивом жесте. Крадётся, словно травоядное, пытающееся подобраться к хищнику.       Личико Чимина покраснело, под глазами черные круги от размазанной косметики и ранки на губах – он всегда прикусывает их слишком сильно, когда нервничает.       — Не приближайся.       Запах жасмина такой яркий, словно кто-то подсунул цветок прямо в лицо. Чонгук усилием воли сдерживает тошноту и дышит через рот, лишь бы не вдыхать этот яд.       — Чонгук, пожалуйста, — омега всхлипывает. — Я хотел прийти сразу же, как узнал, но Сокджин мне запретил, он…       — Уходи, Чимин.       Поглубже зарывшись в одеяло, Чонгук прикрывает глаза. Вид разбитого омеги делает только хуже, его просящее «пожалуйста» ощущается больнее ножевого ранения. При других обстоятельствах альфа ни за что не смог бы ему отказать, пустил бы к себе в кровать и не выпускал из объятий.       Но сейчас ему стыдно даже показаться. Страшно смотреть на Чимина, потому что если в его глазах мелькнёт разочарование…       Какой же он неугомонный. Не слушая, омега подбирается совсем близко. Чонгук задыхается в его запахе.       — Я только…       — Убирайся!       Не выдерживая, альфа распахивает глаза и зажимает нос рукой. Тут же жалеет об этом, потому что Чимин замечает засохшую кровь и даже отступает на шаг от неожиданности.       — Не приходи, Чимин. Я не хочу тебя видеть!       Мне больно.       Мне страшно.       Я не хочу тебя разочаровывать.       Я не выношу твой запах.       От грубого окрика Чимин вздрагивает и почти бегом покидает комнату.       Чонгук слышит рыдания по ту сторону двери, но не уверен, реальность ли это или проделки усталого разума. Поворочавшись ещё немного, он вновь проваливается в глубокий сон.

* * *

      Следующее утро ничем не лучше.       К бурчащему желудку прибавляется переполненный мочевой пузырь. Кожа на руках зудит и требует срочного душа, оттереть чужую кровь. В комнате, наверное, стоит удушающая вонь из-за нестиранной одежды.       Как же плевать на это.       Конечно, в какой-то момент придется встать с кровати и покинуть безопасные пределы комнаты, чтобы разобраться с естественными нуждами. Чонгук думает об этом с тревогой, но перспектива обмочиться в постели кажется ещё хуже.       По привычке альфа просыпается в четыре утра, и при прежнем раскладе ему бы стоило собираться на утреннюю тренировку. Обычно, если Чонгук по каким-то причинам не является в тренажерный зал, Намджун сам приходит и пинками выгоняет тренироваться.       Обычно.       Сейчас Чонгук почти хочет, чтобы Намджун опять ворвался в комнату, отвесил пару подзатыльников и неприятных комментариев. Потому что так можно было бы притвориться, что всё по-прежнему.       Намджун не приходит.       Чонгук ждёт его до половины шестого утра, не сводя взгляда с двери, а затем вновь спит несколько беспокойных часов.       В полдень приходит Сокджин. Альфа выглядит вполне неплохо: сдержанный взгляд, идеально выглаженная рубашка и лёгкий парфюм. Только глубокие тени под глазами, свидетельствующие о бессонной ночи, выдают переживания старшего.       — Решил себя заживо закопать?       А так можно было? Чонгук сейчас готов рассмотреть любые варианты быстрого выхода из игры в жизнь.       — Так и будешь лежать? Скажи хоть что-то, не смотри таким тупым взглядом.       — Отвали, Сокджин, — голос хриплый из-за того, что им долго не пользовались.       — Уйду я, и что дальше? Кто ещё тебе поможет?       Чонгук не нуждается в помощи. Всё, чего он желает – это сходить в туалет и поесть. И он обязательно это сделает, только полежит ещё чуть-чуть, наберётся сил и…       — Вставай, Джакомо. У меня время не безгранично.       Младший упрямо качает головой и отворачивается к стене. Но Сокджин так просто не сдается: в два шага он оказывается возле кровати и сдергивает одеяло резким движением.       — Эй!       — Ты хоть бы переоделся что ли… Поднимайся!       Выбора не остаётся. Тело не слишком-то слушается, Чонгук с трудом заставляет себя сесть, поочередно опускает ноги на пол и только потом, с помощью Сокджина, встаёт.       — Теперь – в душ, — командует старший.       — Нет, я не пойду! Я не могу сейчас выйти, там…       — Никто тебя не увидит. Все заняты подготовкой похорон. Вперёд.       Коридоры, как и ванная комната, действительно оказываются пусты. Сокджин уже подготовил полотенце и прочие необходимые вещи. «У тебя пятнадцать минут, — сказал он. — Надумаешь утопиться – я всё равно услышу и с того света вытащу».       Какая забота. Чонгук бы даже расплакался, не выплакай он все слезы накануне. В душе он проводит куда больше отведённого времени под кипятком, пытаясь собрать себя по частицам.       Становится вдвойне мерзко от себя за содеянное.       Стыдно перед Чимином, которого он оттолкнул в момент, когда омега нуждался в поддержке.       Совестно перед братьями.       Страшно из-за утраченного контроля.       И невероятно тянет в груди, словно там образовалась дыра размером с Солнце. Так ощущается потеря Марии.       Как только он прикрывает веки, глаза заливает кроваво-красным и чувствуется металлический привкус. Эти воспоминания теперь навсегда запечатлены и останутся с Чонгуком до самой смерти, так что ему придется с ними жить.       Он снова и снова проматывает в голове то, что произошло. По опыту знает: если мысли приносят боль, их нужно переживать столько раз, чтобы они вызывали лишь безразличие. Был ли шанс спасти Марию? Ее здоровье давно ослабло, и внезапный прилив сил, который все приняли за выздоровление, был ничем иным, как последним рывком тела перед смертью. Исправить ситуацию можно было бы только в том случае, если бы они трое – Сокджин, Чонгук и Тэхен, – отвлеклись от собственных проблем и, невзирая на протесты Марии, отвезли ее в настоящую больницу на обследование. Однако они так ослеплены личными проблемами, что даже не заметили, как самый близкий человек угасает.       Можно ли их в этом винить?       Посторонний – да и любой в Доме – непременно бы кивнул в утверждении. Но ведь жизнь сама по себе настолько сложная и многослойная, настолько непредсказуемая, что никогда нельзя предугадать события. Мы просто пытаемся выжить, действуем из наилучших побуждений и слепо верим, что это – единственное верное решение. И только когда происходит какая-нибудь трагедия, в мозгу щелкает, пазл складывается, и, оглянувшись на прожитое, осознаем: «Так вот как надо было…».       Чонгук никогда не думал, что вновь так скоро лишится родительской фигуры. Если бы он только знал, чем обернется недомогание Марии, он бы сразу… Вот только что толку сейчас об этом сожалеть? Теперь ничего не изменить, остаётся только жить с этой травмой дальше.       После обжигающего душа Чонгук чувствует себя немного лучше. Живот по-прежнему сводит от голода, так что он проглатывает несколько тарелок супа, пока Сокджин наводит порядок в комнате.       — А это что? — брат демонстративно вытаскивает из мусорного контейнера засушенный цветок жасмина. — Ты выкинул?       — Мне больше не нравится этот аромат.       — Я думал о том, что это произойдет. Наша память очень прочно связывает воспоминания с запахами и звуками.       — Ты поэтому не разрешил Чимину приходить?       — И он, судя по всему, всё равно приходил, — Сокджин цокает языком. — Я не знал, как ты отреагируешь, поэтому посоветовал ему не приближаться к тебе в одиночку.       Что ж, вполне логичное решение от человека, который стал свидетелем вчерашней сцены. Чонгук даже не может сердиться на него.       — А что с Тэхеном? — этот вопрос даётся нелегко.       Сокджин медлит с ответом, делая вид, что занят уборкой.       — Он будет в порядке, — наконец произносит. — Рано или поздно. Рядом с ним сейчас Юнги.       — Он знает о том, что я сделал?       — Да. Не было смысла утаивать, он бы сам увидел. И наверняка услышал бы от других жителей Дома. Или ты хотел рассказать ему сам?       — Н-нет.       Попросту не смог бы и слова произнести, глядя в добрые глаза Тэхена.       — Он не винит тебя. И не боится, — точно зная, что происходит в черепной коробке младшего, говорит Сокджин. — Ты же знаешь Тэхена, не такой он человек. Когда я всё рассказал, он первым же делом хотел пойти к тебе, чтобы утешить. Сам ревел в три ручья, чуть ли не захлёбывался и всё равно в первую очередь думал о твоём состоянии. Сегодня за завтраком он даже почти ввязался в драку, когда услышал, как тебя обвиняют в убийстве.       — Тэхен? В драку?       — Мгм. На него это не похоже, видимо, совсем нервы сдают.       Сокджин заканчивает с уборкой. Грязные вещи решает выкинуть – всяко проще, чем отстирывать.       — Нам пора идти.       — Куда и зачем? — вновь покидать комнату совсем не хочется.       Сокджин окидывает его раздраженным взглядом:       — Напоминаю, что вчера Самаэль впервые в открытую заявил о себе и обратился к народу. Святой Отец в бешенстве: он не понимает, можно ли считать Самаэля за союзника или же это новый враг. Наши партнёры в правительстве давят на него и ждут ответа. Пока ты тут преисполнялся ненавистью к себе, пасторы всю ночь работали. Отец, он… Он не даст нам скорбеть, — Сокджин прикрывает глаза. — Завтра будут похороны, сегодня – заседание вместе с пасторами из Дома Благодарения. Твое присутствие обязательно.       Смерть Марии на эти несколько часов сближает Чонгука и Сокджина. Между ними ещё остается неловкость, много недосказанностей и затаенная обида, но что-то определенно меняется. Джакомо искренне сожалеет своему брату: пока он и Тэхен оплакивали мать – пускай и совсем недолго, – Джину пришлось работать сверх нормы.       Чонгук обвиняет Сокджина в бесчувственности, но есть ли у него на это право?       Коридоры Дома всё так же пусты, когда братья поднимаются на верхний этаж в кабинет Захарии. Но Чонгука не покидает призрачный аромат жасмина, что будто бы въелся в стены.       Альфа прячет нос в вороте толстовки.       То, что раньше являлось спасением, в один миг стало для него погибелью.

* * *

      Горе – незваный гость в любом доме.       Чимин лишился матери в весьма юном бессознательном возрасте. В его воспоминаниях сохранились размытые обрывки, как вырезанные кадры из киноленты, где он проводил время с матерью, засыпал под ее пение или гулял, держа ее за руку. Но они, эти кадры, настолько нечёткие, что Чимин иногда с трудом вспоминает лицо матери, что уж говорить об остальном. Единственное напоминание о ней – это запах. Анания часто говорил, что Чимин пахнет в точности как умершая жена.       Ее уход из жизни был неожиданным, но Чимин в силу своего возраста не мог осознавать серьезность ситуации. Просто в один из вечеров из детского сада его забрала не мама, а нянечка. Отец общими фразами что-то рассказал о небе, где теперь находится мама, затем было то, что взрослые именуют страшным словом «похороны». Чимин помнит лишь колючие черные колготки, которые его заставили носить, и вкусный обед.       Чувство потери порой преследовало его в последующие годы. Ему хотелось так же сплетничать с матерью о школьных делах, как это делали его друзья-омеги, ходить вместе на шоппинг, доверять тайны и чувствовать поддержку. Но в целом-то Чимин не слишком отчаивался: у него был отец, а ещё приличное количество денег, чтобы отогнать грусть в веселой компании.       Чимин знал, что смерть ходит рядом, совсем-совсем близко, но как и полагается любимчику судьбы, никогда не сталкивался с ней напрямую. Об утрате близких он порой слышал от знакомых и в такие моменты со всей искренностью приносил соболезнования, но уже в следующую минуту был занят своими мыслями и делами. Ведь если горе не у тебя – нечего и грустить.       Наивно полагать, что смерть не затронет близких, но эта наивность легко объясняется тем, что прежде в жизни Чимина в общем-то и не было ситуаций, которые заставили бы его по щелчку пальцев повзрослеть.       Кончина Марии стала для него тем самым переломным моментом. Это произошло так неожиданно, словно выпавший летом снег: весь Дом был убежден, что женщина идет на поправку!       Так что Чимин отказывался принимать эту новость, порывался пойти в госпиталь, где, по словам Сокджина, находилось тело, и самому проверить. Ещё тяжелее было узнать, что женщину нашел Чонгук и что он с ней сделал. В последнее верилось, к сожалению, охотнее.       Видеть альфу в гневе Чимину не выпадала возможность, – и слава Богу, – но, по рассказам Намджуна и самого Чонгука, он знает, что тот может потерять контроль и связь с реальностью. Мог ли Чонгук забыться и по неосторожности вспороть тело мертвой женщины? Чимин уверен, что да. Эта та темная часть Джакомо, которую омега хоть и принимает, но старается не думать о ней. И в то же время Чимин убежден, что альфа ни за что не причинит боль близким, в каком бы состоянии он ни находился. Более того, даже за смерти незнакомых людей Чонгук винит себя и наказывает, что уж говорить об этой ситуации? Сложно представить, насколько сильно он себя ненавидит.       — С ним всё будет хорошо, Чимин, — хрипло говорит Тэхен и утешающе проводит по спине друга рукой. — Он сильнее всех нас. Он справится.       Завтрак в Доме походит на погребальный обед. Кто-то плачет, кто-то шепотом переговоривается, но большинство жителей вовсе не покинули комнат. Тэхен, Чимин и Даниэль собрались за своим столиком, хотя никто из них к еде так и не притронулся.       — Тебе не нужно меня подбадривать, — омега вымученно улыбается.       Сам же мысленно поражается, сколько в Тэхене сил. Признаться честно, Чимин сомневался, сможет ли лучший друг справиться со смертью матери. Но Тэхен после того как проплакал в объятиях Юнги несколько часов, не только быстро берет себя в руки, но и заботится о родных.       Наверное, только из-за семьи Тэхен и держится так хорошо: если бы не младшие братья, которые нуждаются в нем, альфа бы не смог собраться. Пока есть ради кого оставаться сильным, Тэхен будет раз за разом переступать через себя.       Такая самоотверженность Чимина одновременно и восхищает, и пугает.       — Просто дай Чонгуку больше времени, — говорит альфа. — Знаешь, если бы к нему пришел я, он бы даже на порог меня не пустил. Такой уж он: привык всё переживать в одиночестве.       «Но ведь я его… пара», — Чимин не решается произнести эту смелую мысль вслух.       Как только омега узнал о гибели Марии, первым его порывом было найти Чонгука. По просьбе Джина он выждал несколько часов ради приличия, а затем направился в комнату к Чонгуку, чтобы получить утешение и поддержать в свою очередь. Он мысленно прокручивал бессмысленные слова, а ещё надеялся, что его запах придаст альфе сил.       Всё оказалось совсем не так, как он представлял. Чонгук не только говорил с ним грубо, но и выставил за дверь, даже не взглянув толком. И это, наверное, можно было бы принять, списать на стресс и повторить попытку позже, если бы не одно решающее «но»: Чонгуку запах Чимина стал противен.       К этому выводу несложно прийти: достаточно сложить реакцию альфы (его искривленное в отвращении лицо) и действие (он заткнул нос рукавом). Как два плюс два, только в ответе не однозначное число, а настоящая проблема.       — Даниэль, тебе нужно поесть, — Тэхен подталкивает к самому младшему молочную кашу. — В твоём положении небезопасно пропускать приемы пищи. Это я тебе как несостоявшийся врач говорю.       Даниэль незаметно вытирает слезы и берет в руки ложку, решительно кивая. Ради ребенка в его животе он осилит неаппетитный завтрак.       — Я просто… — Чимин укладывает голову на плечо Тэхену, — хочу быть рядом с ним. Вот у Даниэля есть Марк, у тебя – Юнги. А я?...       Тэхен треплет омегу по макушке.       — Ты можешь приходить ко мне в комнату в любое время.       — Ну уж нет!       Каждый раз, когда омега переступает порог комнаты друга, у него ощущение, будто он нарушает какой-то интимный момент. И если Тэхен искренне рад его приходу, то Юнги выглядит довольно раздраженным.       — Мне нужен только Чонгук, — совсем тихо добавляет.       — Не представляю, как ты можешь оправдывать убийцу.       Чимин так резко поворачивает голову, что едва не сворачивает себе шею.       За их столик с вальяжный видом усаживается Сынхван и как ни в чем не бывало зачерпывает остывшую кашу.       — Что ты такое говоришь? — Тэхен под столом сжимает кулаки. — Имей совесть!       — Разве ты сам не был в него влюблен? — робко добавляет Даниэль.       Сынхван фыркает, будто это не он раньше рыдал в подушку от своей неразделённой любви.       — Я просто хочу сказать, — с важным видом заявляет он, — что если у него в крови жажда убийства, то его уже ничего не остановит. Я бы на вашем месте был бы осторожнее. Не поворачивался бы к нему спиной, понимаете?       Чимин не выдерживает, подрывается на ноги из-за клокочущей злости:       — Заткнись! Закрой свой поганый рот, Богом клянусь, если ты не замолчишь…       — То что? Ты можешь заставить меня молчать, но есть ли в этом смысл, если все в Доме так говорят?       Да как он смеет?... После всего, что Чонгук сделал для Дома, у этого омеги хватает наглости вот так о нем отзываться?       Сынхван давно нарывается на неприятности. Чимин старался найти с ним общий язык, пытался не обращать внимания… Но его терпению пришел конец.       — Есть ли смысл, говоришь? — омега зажимает в руке столовый нож. — Если я сейчас преподам тебе урок, никто в Доме больше не решится пускать сплетни о Чонгуке.       — Ты не сможешь…       — Хочешь поспорить?! — Чимин не планировал заходить далеко, он хотел просто припугнуть Сынхвана. Но чем крепче он сжимает нож, тем больше уверенности в своих действиях он чувствует. — Думаешь, не смогу?       Тэхен тут же поднимается следом и осторожно одергивает Чимина за плечо.       — Не делай глупости! На нас и так уже все смотрят. А ты, — альфа презрительно оборачивается к Сынхвану, — действительно бы лучше молчал. Если Чонгук сейчас тебя не слышит, это не значит, что за него некому постоять!       Их перепалка не остаётся незамеченной; изначально полупустая столовая наполняется зеваками, которые, словно мухи на мед, слетелись посмотреть на скандал и обзавестись новым поводом для сплетен.       Сынхван тоже замечает зрителей, и это только прибавляет ему сил. Он тоже встаёт из-за стола и нахально подходит ближе.       — Ну и кто за него заступится? Ты, что ли? Тэхен, ты даже за себя постоять не в состоянии!       — Прекрати этот цирк, — альфа следом за Чимином теряет терпение. — Я не позволю тебе так говорить о моей семье, ясно?!       Запах Тэхена тяжелеет, выдавая его волнение. Вступать с кем-то в конфликт для него в новинку, и от волнения его руки дрожат. Тем не менее, он крепко сжимает плечо Чимина, не позволяя другу совершить глупость.       Сынхван на угрозу лишь усмехается.       — И что ты сделаешь? Разве может альфа бить омегу?       И пока Тэхен думает над ответом, Чимин отбрасывает нож и, резким движением вырвавшись из хватки альфы, бросается на Сынхвана.       — Я ударю! Мне можно!       Его не волнуют зрители, он не думает о последствиях. Никто не смеет говорить о Чонгуке плохо, уж Чимин позаботится о том, чтобы в сторону его альфы даже смотреть боялись.       Он хватает опешившего Сынхвана за волосы и тянет на себя, чтобы второй рукой влепить пощечину. Чимин значительно ниже и слабее, но из-за переполняющей его ярости эта разница исчезает.       Сынхван тоже разошелся не на шутку, но, в отличие от Чимина, он руководствуется разумом, а не эмоциями, и потому бьёт четко и точно в живот – самое уязвимое для омеги место. И когда Чимин сгибается пополам от боли, в придачу царапает его лицо, оставляя неприятные отметины.       Это происходит так быстро: в один момент омеги кричат друг на друга, а в следующую секунду уже дерутся. Жители Дома даже не успевают толком понять, что происходит, как в столовую врывается Сокджин:       — Что вы тут устроили?!       С помощью Тэхена им удается развести по разным углам разъярённых омег.       — В Доме ещё никто не позволял себе подобное! За все десять лет у нас не было ни одной привселюдной драки, — разочарованно говорит Сокджин. — Вы же омеги! Разве положено омегам так себя вести? Вы должны уважать и поддерживать друг друга в трудное время, а не…       — Он лживая сука и не заслуживает уважения! — Чимин всё ещё слабо вырывается из хватки Тэхена.       — Сам не лучше! Все в Доме знают, что ты подстилка Джакомо, так что это ты не заслуживаешь уважения! И ты ничем не лучше своего альфы – такой же бешеный! — не остаётся в долгу Сынхван.       Сокджин устало потирает переносицу и взмахивает рукой, заставляя обеих омег заткнуться.       — Хватит! Замолчите оба. Постыдились бы устраивать сцену сразу после смерти Марии. Сейчас всем нелегко, но это не повод вести себя, как умалишённые. За рукоприкладство вы оба будете наказаны.       — Но он первый…       — Оба, Чимин. Меня не волнует, кто это начал. А вы, — Сокджин поворачивается к столпившимся жителям Дома, — возвращайтесь к работе. Пасха приближается, займитесь чем-то полезным.       Не смея ослушаться приказа главного пастора, жители постепенно расходятся по своим делам. Даже Сынхван, не переставая сплевывать кровь – удар Чимина, кажется, здорово повредил ему нос, – с ворчанием удаляется.       Тэхен ослабляет хватку на плечах своего строптивого друга, но всё ещё придерживает, словно опасается, что тот побежит Сынхвана добивать.       — Ты не справедлив, — Чимин обращается к Сокджину. — Почему он спровоцировал, но виноват я? Да если бы он молчал, я бы и пальцем его не тронул!       — Потому что правила одинаковы для всех. Сынхван спровоцировал, но ты первым поднял руку. Это непростительно, Чимин. И будь здесь Святой Отец, а не я, вы двое так просто бы не отделались.       — Ты просто не слышал, что он говорил о Чонгуке.       — Не имеет значения. Сейчас о нем весь Дом говорит, так ты будешь с каждым драться?       — Если потребуется.       — Не глупи, — Сокджин качает головой. — Чонгуку это никак не поможет, а тебе прибавит нежелательные проблемы.       — К слову, как Чонгук? — в разговор встревает Тэхен. — Чем мы можем помочь?       — В первую очередь, не встревайте в неприятности. Сейчас я иду к Чонгуку, посмотреть, как он. Я не видел его со вчерашнего дня, так что не знаю, в каком он состоянии. Одно знаю точно: ему понадобится очень много поддержки, когда он будет готов ее принять.       — Он винит себя? — тихо интересуется Тэхен. Его рука на плече Чимина против воли сжимается.       — Ты же знаешь его, Тэ. Наверняка ненавидит себя и думает о всех тех, кому он причинил боль.       Да, это похоже на Чонгука.       Чимин никогда не забудет ту ночь, когда альфа в слезах молил у Бога прощение грехов за те души, у которых он отнял жизнь. В Чонгуке удивительным образом сочетаются жестокость, граничащая со зверством, и мягкая, сострадающая душа, – крайне невыгодный набор для наёмного убийцы.       — Я могу пойти с тобой? — просит Чимин без особой надежды.       — Нет. Я пойду к Чонгуку один, потому что неизвестно, как он сейчас отреагирует на посторонних.       «Я не посторонний! Я его омега!», — хочется крикнуть Чимину, но он прикусывает язык.       После того, как Чонгук отвернулся от его запаха, он и сам не уверен, какие между ними отношения.       — В любом случае, тебе сейчас лучше пойти в госпиталь, — уже мягче добавляет Сокджин. — Пускай твой живот осмотрят, приложат лёд или что-нибудь ещё. Омегам крайне опасно получать такие травмы. Позаботься о себе, а потом, если Чонгук захочет, он сам тебя найдет.       С неохотой Чимин прислушивается к просьбе Сокджина.       В госпитале ему доводится бывать нечасто. Иногда он приходит по просьбе Марии забрать лекарства или составить компанию Тэхену, когда тому поручали уход за больными. Так что сейчас омега заинтересованно рассматривает плакаты с громкими лозунгами против абортов и покачивает ногами, сидя на слишком высокой для него кушетке. Лекарь напоил травяным чаем – то ли чтобы Чимина успокоить, то ли в лекарственных целях, – и всучил пакетик со льдом, строго-настрого наказав спокойно сидеть в течении получаса.       Лёд настолько холодный, что даже будто бы обжигает оголенную кожу живота. Чтобы отвлечься, Чимин, всё так же прижимая пакетик, неспешным шагом осматривает кабинет. Особое внимание уделяет стеклянному шкафу с лекарствами: он не уверен, что конкретно ищет, однако читает название на каждой коробочке.       — Ты действительно такой непослушный, как о тебе говорят, — ворчит вернувшийся лекарь. — Сказано же было сидеть, а не ходить.       С понурым видом Чимин возвращается на кушетку и позволяет обработать царапины на лице.       — Ты искал что-то конкретное? Можешь рассказать мне, я подберу подходящий препарат.       — Мне нужны блокаторы, — выпаливает Чимин. — Чтобы маскировать запах.       — Давно у меня их не просили, — лекарь окидывает омегу любопытным взглядом, но без лишних вопросов достает из шкафчика блистер с таблетками. — По одной в день. Если превысишь норму, рискуешь остаться бесплодным, и тогда уже никакая современная медицина правительских клиник тебе не поможет, понял?       Омега с сомнением сжимает блистер.       Блокаторы запаха всегда приносят больше проблем, чем реальной пользы, и даже под наблюдением врачей их прием считается довольно опасным. Но затем перед глазами всплывает вчерашняя сцена, где Чонгук морщится от аромата жасмина, и Чимин без колебаний принимает решение.       Он должен быть рядом.       — Понял.       Чимин отказывается от стакана воды и насухую глотает таблетку. Всего несколько часов, и он сможет увидеть Чонгука.

* * *

      Блокаторы вызывают сонливость. Эту информацию Чимин вычитывает на обратной стороне блистера, прежде чем вырубиться в мягком кресле в комнате Даниэля.       Когда он просыпается, время уже близится к ночи. Поначалу он не может понять, где находится, а когда вспоминает утреннюю драку и последующий визит к лекарю, тут же приободряется. Таблетки уже должны были подействовать!       Чимин бодро принимает душ и меняет одежду, чтобы на нем не осталось и намека на жасмин. В животе скорбно урчит – со вчерашнего дня у него и крошки во рту не было, так что омега забегает в столовую проверить остатки.       А ведь ещё нужно захватить что-нибудь для Чонгука! Наверняка он тоже пренебрегает едой в эти дни.       Конечно, на полноценный прием пищи не стоит и рассчитывать – весь Дом отужинал ещё несколько часов назад. Но Чимин надеется найти достаточное количество еды для двух людей: раньше столы Дома ломились от изобилия пищи, не может же сейчас всё быть так плохо?       Оказывается, может.       Омега едва собирает несколько бутербродов с ветчиной и сыром. И, как бы ему ни хотелось перекусить, он накрывает тарелку салфеткой и направляется к Чонгуку.       — Могу я войти? — он робко приоткрывает дверь, когда на стук не следует ответа.       Чонгук в полумраке сидит, сгорбившись, лицом к стене. Чимин с трудом различает его кивок.       — Я принес немного еды, — омега ставит тарелку на стол, который раньше принадлежал Тэхену. Чонгук никак не реагирует. — Извини, вчера я…       — Ты извиняешься?       Голос альфы хриплый, будто он давно не разговаривал. Или плакал. Оба варианта приносят Чимину боль.       — Тебе не за что просить прощения. Ты не сделал ничего плохо, Господи. Ты же всего лишь беспокоился обо мне и хотел побыть рядом.       Чимин прикусывает губу от волнения, не зная, что сказать. Разговор не клеится, Чонгук всё так же отказывается на него смотреть.       — Я извиняюсь за то, что зашёл без разрешения. Сокджин предупреждал, что не стоит приходить.       — Чимин, ты… — альфа шумно вздыхает. — Прекрати это. Ты сотни раз заходил сюда без стука, спал в моей кровати, и это совершенно нормально! Твоей вины ни в чем нет. Мы оба знаем, что это я должен просить прощения.       Омега осторожно подходит ближе, но не решается прикоснуться к напряжённой спине Чонгука.       — И я очень сожалею о том, что накричал на тебя. Да, мы и раньше повышали голос друг на друга, но я оттолкнул тебя в тот момент, когда ты больше всего во мне нуждался.       Плечи Чонгука дрогнули, словно тяжесть, которую альфа несёт в душе, слишком давит. Чимин аккуратно садится позади него и прижимается щекой к его спине.       — Я не злюсь на тебя, — шепчет он в горячую кожу и оставляет поцелуй сквозь футболку.       — Ты знаешь, что я сделал?       — Да. Весь Дом знает.       — Мне плевать на Дом, — Чонгук резко качает головой. — Тебе не противно?       — Нет.       — Тебе не страшно находиться наедине со мной?       — Нет, Чонгук. Я ведь говорил, что доверяю тебе. Ты не сделаешь мне больно.       Они недолго сидят в тишине. Чимин колеблется, а затем обнимает альфу, сцепляя ладошки у него на животе. И это оказывается чертовски верным решением: Чонгук заметно расслабляется и даже дышит не так беспокойно.       Чимин чувствует каждый его вдох и выдох, и каждый удар сердца, прижимаясь к его крепкому телу.       — Почему я не чувствую твой запах?       — Я на блокаторах. Это временное решение.       — Разве они не вредят здоровью?       — Конечно нет, — как можно беззаботнее отвечает Чимин. — Мне их дал лекарь, так что они полностью безопасны.       Подрагивающими пальцами Чонгук невесомо гладит ладошки омеги, которые его обнимают.       — Чимин? — его голос совсем тихий. — Ты говоришь, что доверяешь мне, но я сам себе не доверяю. Я не хотел, понимаешь? Я… я думал, она спит, я хотел помочь…       Омега скорее чувствует, чем слышит, что Чонгук плачет. «Слова бесполезны», — думает он и, забравшись к Чонгуку на колени, утягивает его в соленый поцелуй.