KINGSLAYER

      Сколько требуется времени, чтобы избавиться от дурной привычки?       Чонгук уверен: некоторые из них так прочно срастаются с человеком, что вырвать их — всё равно что отрезать часть себя. Ведь привычки — в том числе и самые пагубные из них, — становятся частью души и тела. Даже против воли самого человека.       Наверное, поэтому альфа неизменно просыпается на заре, в ранние пять утра, когда весь город еще дремлет в сумеречной тишине, а воздух хрупок, как лед. Не потому, что хочет, а потому, что тело и разум пробуждаются словно по будильнику – результат строгой дисциплины Дома. И пусть прошло уже три года, Чонгук никак не может вытравить эту дрянную привычку из себя.       Из приоткрытой балконной двери тянет морозной октябрьской прохладой. Чонгук вздрагивает от пробежавших по коже мурашек, но от окна не отходит. Он хочет видеть, как Сеул стряхивает остатки сна, как возвращается к жизни после ночи. Чонгук скучал за этим городом все три года, проведенные в Италии, и, хоть воспоминания невольно вызывают слезы, альфа не мог избавиться от щемящего чувства тоски по дому.       За три года многое изменилось. Но Чонгук, будучи заложником своих привычек, абсолютно не поменялся. Он любит стабильность, а потому волосы цвета воронового крыла завязаны в тугой пучок на затылке, ботинки привычно зашнурованы армейским узлом, в кармане припрятан нож – просто на всякий случай.       Разве что взгляд стал добрее. Это полностью заслуга одного неугомонного омеги, который смог пробраться сквозь броню из ребер и недоверия к самому сердцу и поселился там. Чонгук надеется, что навсегда.       Легкая улыбка затрагивает губы от одной мысли о Чимине. Подумать только: три года прошло – а он до сих пор влюблен в омегу с той глубиной и страстью, что случается раз в жизни. И, словно некий знак вселенной, неожиданно к нему сзади прижимается разгоряченное тело, сразу оплетая конечностями в крепком объятии.       А вот и он, самый неугомонный, строптивый, вредный и самый-самый любимый омега на всей чертовой планете.       — Почему так рано поднялся?       Голос Чимина нарочито грозный, потому что он не любит просыпаться в одиночестве. Жалуется, что постель без Чонгука холодная. Так они ещё и здорово поругались накануне вечером из-за сущей мелочи – омега не в добром расположении духа.       Чонгук перехватывает его ладошки и нежно целует каждую костяшку, особое внимание уделяя безымянному пальчику, на котором сверкает обручальное кольцо.       — Нам выезжать через несколько часов, — объясняет альфа. — Хотел приготовить тебе завтрак.       — Если ты думаешь, что так я забуду вчерашнюю ссору, то… — омега задумывается, — черт, ты прав. Я хочу яичницу из двух яиц и кофе.       И пока Чонгук готовит сытный завтрак на троих, Чимин, укутавшись в одеяло, дремлет, опустив голову на кухонную стойку. Край одеяла не прикрывает вид на тонкие ключицы, бархатную кожу медового цвета и слегка приоткрытые губы. Чонгук украдкой на него поглядывает: любуется своим омегой, невольно вспоминая их первую встречу на день Жатвы.       Тогда Чимин был чуть ниже ростом, чуть наивнее, с незащищенной душой и широко распахнутыми глазами, в которых читался страх. Уже тогда он казался самым красивым омегой из всех, кого Чонгуку доводилось видеть, но сейчас… Сейчас его красота опасна. Черты лица заострились, взгляд стал тверже и увереннее, а тело – точеным, сильным, будто создано для того, чтобы сводить с ума. Чимин больше не был подростком, он стал мужчиной, и в этой зрелости, в этом сдержанном спокойствии была новая, обжигающая красота.       Чонгук тяжело сглатывает, борясь с желанием прикоснуться к спящему омеге. С особым усердием готовит кофе, долго пытается найти сахар – безуспешно. Квартира была новой, все их вещи хранятся в неразобранных коробках и сумках, и найти что-либо в этом беспорядке кажется невозможным. На прошлой неделе они въехали сюда после нескольких лет, прожитых в Италии, и альфа все еще привыкает к новому пространству.       Наконец, он ставит чуть подгоревшую яичницу и обжигающий кофе перед Чимином и нежно касается его плеча, зовя:       — Завтрак готов.       Чимин медленно, словно до конца не проснувшись, шевелится, и вместе с тем одеяло сползает на пол, оголяя гладкую грудь и подтянутый животик. Чонгук замирает. Крохотные розовые соски омеги тотчас твердеют от прохлады, и Чонгуку требуется приложить усилие, чтобы к ним не прикоснуться.       — Вкусно, — Чимин улыбается, но, уловив взгляд Чонгука, он прикрывает грудь ладошками и с наигранным возмущением тянет: — Хватит смотреть! — впрочем, его маленькие ладошки не способны прикрыть все сладкие места на теле, а омега не очень-то и старается. Ему нравится получать внимание. — Я чувствую, как изменился твой запах!       Без слов Чонгук медленно перехватывает ладошки омеги и отводит в сторону, освобождая грудь от лёгкой защиты. Его пальцы изучающе скользят по оголившейся коже, по напряженным соскам, вызывая мурашки.       — Холодно? — шепчет он, наклоняясь ближе. Дыхание обжигает кожу омеги. — Ты весь дрожишь.       Все также не выпуская ладошки Чимина из крепкой хватки, альфа опускается перед ним на колени между разведённых бедер. Глядя в глаза Чимину, он губами прикасается к груди и легко, совсем мимолётно целует. И когда омега в ответ на незатейливую ласку едва не задыхается и разводит призывно бедра шире, Чонгук напирает, губами и языком с нажимом проходится по соскам. Подушечками пальцев оттягивает нежную кожу и совсем легко прикусывает губами, выбивая из омеги первый стон.       — Чонгук… — хрипло тянет Чимин. — Нам нельзя…       В противовес своим словам он инстинктивно сжимает бедра и поддается навстречу. Тонкая ткань пижамных штанов не скрывает полувставший член. Поэтому Чонгук не обращает внимание на его слабые протесты, продолжает смаковать сладковатую кожу и с нажимом ласкать возбужденные соски.       — Енджун может войти на кухню в любой момент…       — Он спит до обеда мертвым сном, — Чонгуку уже никакие аргументы не станут преградой. Он свое захотел, и он свое получит. — Не о чем переживать.       Альфа стягивает штаны с Чимина, оставляя влажные следы губами на тазобедренных косточках, бедрах и дрожащих коленках. Нежно целует головку розового пухлого члена, слизывая капельку омежьей смазки. Смакует на языке. Сладко. На протяжении нескольких лет он почти ежедневно вылизывает Чимина, и все равно ощущения как будто впервые. Он зависим от этого вкуса.       Нетерпеливо Чонгук подхватывает омегу под бедра, и Чимин привычно цепляется за него, оплетая талию ногами, прижимается ближе.       — Тебе нужно быть тихим, — предупреждающе шепчет Чонгук в покрасневшее ушко омеги. Пользуясь случаем, прикусывает мочку и скользит губами по румяной щечке, оставляя ласковый поцелуй. Не может насытиться своим омегой. — Если не хочешь, чтобы Енджун услышал.       Чимин часто кивает, из-за чего рыжие пряди спадают на глаза. И Чонгук бы ему обязательно помог, поправил бы непослушные локоны, вот только руки заняты более важным делом: альфа крепко сжимает бедра и пухлую попу Чимина, оставляя на нежной коже свои следы.       Он прижимает омегу к окну — не слишком резко, но достаточно, чтобы Чимин вздрогнул от морозного стекла. Спина омеги сливается с холодной поверхностью, и тело тут же откликается: он ещё сильнее жмётся к Чонгуку, словно тянется к теплу.       Альфа двигается медленно, но глубоко, будто в первый раз. Нежничает, не срываясь на грубый темп, хотя инстинктивно ему хочется гораздо большего. Слизывает невольно выступившие слезы, шепчет комплименты и слова любви и глубоко целует, когда Чимин все же не может сдержать стонов.       Омега сам поддается ему навстречу, насаживается глубже и до крови прикусывает губки, лишь бы не издавать звуков. Иногда мстительно царапает ноготками широкую спину альфы в отместку на синяки на бедрах – вредничает.       Когда Чонгук изливается в омегу, за окном пробиваются первые лучи рассвета. Чимин в его руках горячий и обмякший, с выступившей испариной на лбу и мокрыми прядями. Ласковый, как котенок, и охочий до прикосновений.       Чонгук его бережно вытирает кухонным полотенцем и так же бережно усаживает на кухонную стойку – ноги омегу не держат. Зарывается лицом во влажную шею Чимина, инстинктивно пытается вдохнуть запах. Он все ещё не может смириться с потерей аромата жасмина.       — Завтрак остыл, — хрипло посмеиваясь, бормочет Чимин.       — На завтрак я предпочитаю тебя.       Рассветные лучи медленно пробиваются на кухню. Сначала касаются пола, затем краешка стойки и наконец ложатся на кожу Чимина. Тёплый янтарный свет будто окутывает омегу, играет с его рыжими прядками, а склеенные от слез реснички отбрасывают тени на щеки. Лучи скользят по изгибам плеч, по тяжело вздымающейся грудной клетке вниз, подсвечивая золотом бедра.       Чонгук не отводит взгляд.       На бедре — шрам, простирающийся по ноге до самой щиколотки. Выцветший, давно не болящий, но всё ещё видимый. Это самое яркое напоминание о пожаре, о пылающем в огне Доме, и оно запечатлелось уродливым пятном на коже омеги. Чонгук знает его каждую неровность на ощупь.       Альфа ласкает изуродованную кожу кончиками пальцев, будто прикасается к святыне. Ведь, если отбросить все предрассудки, это – символ бесконечной храбрости и силы омеги. И Чонгук не перестает ему об этом напоминать:       — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен, — выдыхает он с обожанием в голосе.       Чимин чуть напрягается, но не отстраняется. Только опускает ресницы, будто бы пытается спрятаться. Омега долгое время не мог принять изъян на коже и до сих пор болезненно реагирует на любое упоминание. Ещё тяжелее был путь реабилитации: первые месяцы после пожара Чимин с трудом мог ходить и рисковал утратить конечность.       Чонгук был рядом каждый день, ухаживая за омегой и помогая в лечении. Так что шрам – это абсолютный пустяк, когда речь заходит о всех предполагаемых последствиях того рокового дня.       Свет за окном становится ярче. Вскоре просыпается Енджун, и они втроём завтракают остывшей яичницей. Наспех собирают вещи на тот недолгий период, который проведут в Доме, и спускаются к машине.       Чимин по обычаю курит. Кутается в шубку из овчины, купленную в Италии, и переступает с ноги на ногу в попытке согреться. Стук каблучков его лакированных ботинок эхом отдается в гараже.       Енджун упрямится и ни в какую не хочет надевать шапку, пока Чонгук лично не натягивает ее по самые глаза непослушному подростку и пинком усаживает в машину. Заболеет еще по своей глупости – а Чимин потом по ночам спать не сможет, у его постели с градусником и горячим чаем сидеть будет.       — Слишком холодно для Жатвы, правда? — вслух рассуждает Чимин, стоит машине выехать на дорогу. Омега подкрашивает губы, глядя в зеркальце. — Три года назад было значительно теплее… Чонгук? — он обеспокоено поворачивается к альфе. — С тобой все хорошо?       Неведомо откуда взявшийся комок в груди не даёт полноценно вдохнуть. Чонгук усилием воли заставляет легкие выполнять свою прямую функцию. По неизвестным причинам паника захлестнула его именно сейчас, в дороге, когда малейшая неосторожность может стоить жизни.       — Все нормально, — выдавливает он и прибавляет скорости. — Это всего лишь Жатва.       — Мы все ещё можем отказаться от приглашения, — твердо произносит Чимин. — Мы не обязаны… Мы… Это всего лишь праздник, так ведь? Ничего не случится, если мы его пропустим.       Чонгук думает, что это не просто праздник. Это День Воссоединения – так в шутку сказал Чимин, и он был чертовски прав: именно такая помпезность и серьезность в названии как нельзя кстати описывают предстоящее событие.       Вскоре после завершения войны Чонгук сделал предложение руки и сердца Чимину, и они вместе с Енджуном уехали в Италию — залечивать душевные и физические раны. Тэхен с Юнги тоже решили не задерживаться в Сеуле и переехали в Китай.       Так и получилось, что Чонгук, Тэхен и Сокджин не виделись, хоть и поддерживали регулярное общение. Братья встретятся впервые за три года – невообразимый срок для тех, кто прежде каждодневно жил под одной крышей, трапезничал за одним столом и делил все страхи и мечты на троих.       Чонгук по ним скучает. И в то же время боится с ними встретиться. Столько всего изменилось — будут ли они по-прежнему близки? Смогут ли найти нить разговора? У каждого из них теперь своя жизнь и новая семья, и Чонгук думает, что прежней связи между ними уже не вернуть.       — Я в порядке, — повторяет он. — Уж простой праздник мы точно переживём.       Енджун на заднем сиденье неоднозначно фыркает, однако ничего не говорит – уткнулся в учебник и делает вид, что сосредоточенно читает. Чимин тоже убежденным не выглядит и продолжает украдкой подглядывать на Чонгука – будто ждёт, что альфа передумает.       И Чонгук, честное слово, может и хотел бы развернуть машину, вернуться в квартиру и притвориться, что Жатвы не существует. Но он не простит себе, если хотя бы не попытается встретиться с братьями.       Улицы Сеула тоже заметно преобразились за несколько лет. На постах все так же стоит охрана, проверяющая документы и бдительно следящая за порядком. Это – вынужденная мера, ведь слишком мало прошло времени после массовых восстаний. Недовольных, недоверчивых и обозленных граждан все ещё хватает, как и тех, кто наотрез отказывается принимать новые законы и правила. Но и их с каждым годом становится меньше, так что вполне вероятно, что вскоре отпадет надобность в вооруженных до зубов охранников на каждом повороте.       Чонгук уверен, что Хосок справится со всеми трудностями и покажет себя как хорошего президента. Он уже сделал многое для страны, и впереди ждут только лучшие годы.       Альфа переводит взгляд на заднее сиденье, где раскинулся Енджун. Учебник отброшен, и подросток с поразительной скоростью стучит по клавиатуре телефона. Чонгук строго напоминает ему о домашнем задании, которое нужно выполнить в срок.       — Ну, почему я должен учиться? Не в глобальном смысле, а именно сейчас? — с капризными нотками в голосе спрашивает Енджун. — Разве справедливо учиться в праздник?       — Несправедливо, — кивает Чонгук. — Но послезавтра ты все равно идёшь в школу, а значит, и домашнее задание должно быть готово. Если бы сделал все заранее, сейчас бы отдыхал.       — Ты вообще в школе не учился! Почему так за мое образование переживаешь?       Чимин поджимает губы, как и всегда, когда Енджун переходит грань. Но в спор не влезает – Чонгук запретил.       — Как раз потому, что у меня из образования – восемь классов, — спокойно поясняет альфа. — К неучам всегда предвзятое отношение. Ты даже не представляешь, сколько раз меня носом тыкали в это, как нашкодившего котенка. Без образования ты – никто, и относятся к тебе соответствующе.       — Но тебя все уважают!       Чонгук хмыкает. В глазах Енджуна он пока ещё не растерял авторитет, и подросток смотрит на него с восхищением, как на героя.       — Меня боятся. Это абсолютно ничего общего с уважением не имеет. Лучше бери пример с Чимина, — Чонгук с гордостью кивает на омегу. — Он универ не забросил, продолжает учебу. А ты, оболтус, вылетишь со школы, если за ум не возьмёшься.       Енджун довольным не выглядит и что-то усиленно обдумывает, словно торгуется с самим собой.       — А может, — начинает он самым милым голосом, на который только способен, — я просто не пойду в школу? В честь праздника?       — Нет! — гаркает Чонгук, даже не дослушав до конца.       И прежде чем подросток успеет огрызнуться в ответ, в спор миролюбиво вступает Чимин:       — Енджун, Чонгук не переживет, если его ещё раз вызовут в школу из-за твоих прогулов. Закончи задание, и сможешь весь день заниматься своими делами.       Енджун глядит на них обиженно, почти со злостью, но учебник открывает. Чонгук одними уголками губ улыбается Чимину, выказывая молчаливую благодарность, и сосредотачивает все свое внимание на дороге.       Трасса до боли знакомая: Чонгуку она периодически снится в кошмарах. Дорогу до Дома он будет помнить до конца жизни, она отпечатана на подкорке мозга несмываемыми чернилами. Ему знакомы каждый поворот, каждый магазинчик и дом, каждый дорожный знак – которые, к слову, за три года совершенно не изменились, – и лес вокруг Дома Вознесения тоже.       Сам Дом возвышается во всей своей красе, ещё более величественный и громадный. Как будто и не было никакого пожара, как будто он не остался разрушенным по самое основание. Чонгуку тяжело поверить, и, тем не менее, он своими глазами видит абсолютно ухоженный Дом, до боли похожий на своего предшественника.       Как только альфа паркуется у массивных ворот, Енджун выпрыгивает из машины, напоследок показательно хлопнув дверью. Не реагируя на окрики, он убегает куда-то за Дом, даже не оглядываясь.       — Он уже не маленький, — в первую очередь, Чонгук убеждает самого себя. — Не заблудится. И не сбежит – вокруг только лес. По крайней мере, далеко уйти не сможет… — уже менее уверенно добавляет он.       В грудь прилетает довольно ощутимый удар кулачком.       — Чонгук! — неугомонный омега смотрит укоризненно. — Ты слишком строг с ним!       — Он подросток. С ним так и нужно. Будем слишком мягкими – он сядет нам на шею. У ребенка должны быть правила и границы.       — Это кто тебе такое сказал?       — Прочитал, — бурчит Чонгук едва слышно. Отчего-то неловко это произносить. — В книге для родителей.       Он подхватывает спортивную сумку и небольшой чемодан в одну руку, второй привычным жестом обхватывает ладошку любимого омеги и тянет к главному входу Дома.       Чимин с минуту молчит, и Чонгук чувствует его изучающий взгляд на себе. Наконец, омега произносит ласково, словно с опаской:       — Просто помни, что излишняя строгость не пошла на пользу ни тебе, ни твоим братьям.       Чонгук и не забывал.       Каждый день он пытается балансировать между тем, что правильно, и тем, что хочет Енджун. Быть родителем нелегко. Быть приемным родителем бунтующему подростку – вообще, нахрен, невозможно. Чонгук готов поклясться, что из всех смертельно опасных заданий, что ему выпадали, это — самое сложное.       — Пусть Енджун побудет один и успокоится. Я позже с ним поговорю, — Чонгук уверен, что ребенок в первую очередь отправился навестить могилы родителей. И вмешиваться в такой интимный момент сейчас он не станет. — Готов встретить Жатву?       Лёгким кивком головы Чимин даёт согласие, и они переступают порог ненавистного, но до мурашек родного места.       Сокджин сразу после окончания войны стал новым Святым Отцом и предводителем всех верующих. С помощью внушительного финансирования от правительства он построил новый Дом Вознесения на месте прежнего. Ещё более высокий и величественный, он прятался за густой кроной деревьев окружающего леса и наводил благоговейный страх. Не своим видом – Дом был великолепен, – но воспоминаниями, которые этому месту принадлежат.       Внутри тоже прослеживаются небольшие изменения, но в целом складывается впечатление, что Сокджин всеми силами старался воссоздать прежний интерьер: та же планировка, цвет занавесок на окнах, мебель, мозаика на полу в гостиной, камин… Даже кресло, обтянутое красным бархатом, было точь-в-точь как то, на котором любила сидеть Мария.       — Как будто и не было никакого пожара, да? — криво усмехается Чимин. — Поразительно…       Чонгук решает промолчать, потому что догадывается: брат не просто так воссоздал прежний интерьер. Наверное, Сокджин ужасно тоскует по былым временам и таким образом пытается эту тоску заглушить.       Дом кипит жизнью, как это по обыкновению бывает на праздники. Со всех сторон слышится радостный топот, смех, пение хористов и шутливые перебранки поваров с кухни. Долетают аппетитные запахи будущих угощений и пряный аромат листвы и ягод, которые повсюду использованы в качестве украшения. Омеги наводят порядок, бегают с корзинами цветов и скатертями. Альфы с хмурым видом пытаются разжечь камин: холод подобрался незаметно и очень внезапно. Детвора, пользуясь занятостью взрослых, беспризорно играет в одни только им понятные игры.       «Действительно, — думает Чонгук. — Здесь время будто замерло».       Кажется, ещё чуть-чуть – и из-за угла выйдет Мария, полная сил и здоровья, и начнет раздавать указания, а затем Захария соберёт всех в храме для торжественного служения.       Сердце альфы сжимается от воспоминаний о прежних временах. Нельзя сказать, что он хотел бы вернуть прошлое. Боги, точно нет! И тем не менее, представшая перед ним картина больно ранит душу и сердце, словно Чонгук лишился чего-то очень важного.       — Джакомо? Чимин?       Три года его никто не называл настоящим именем, и сейчас оно непривычно режет слух. С некой заторможенностью Чонгук поворачивает голову на оклик и видит хорошо известного ему омегу.       — Сынхван, — сухо здоровается в ответ Чимин. В прошлом они никогда не ладили и единожды даже подрались. — Прошло много времени с нашей последней встречи.       Сынхван сильно изменился, и с уверенностью можно сказать, что эти изменения пошли ему на пользу. Его черты лица округлились, он немного прибавил в весе, и, если внимательно присмотреться, можно разглядеть округлившийся животик — Сынхван вынашивает ребенка.       — Не ожидал вас здесь увидеть, — не менее сухо отвечает омега, и он абсолютно честен. Вряд ли он рад встрече. — Вы не появлялись в Доме три года… Что ж, тем не менее, чувствуйте себя как дома. Мы рады гостям.       Чонгуку требуется приложить максимум усилий, чтобы не съязвить в ответ. Ведь, в общем-то, Сынхван абсолютно прав. Пусть Чонгук и вырос здесь, едва не умер за Дом и его жителей, больше он не принадлежит этому месту и по праву считается чужаком. И все же слышать прямое тому подтверждение было неприятно.       Рядом с Сынхваном застенчиво стоят две девочки не старше трёх лет. Обе невероятно хорошенькие, в расшитых цветами платьицах, с черными глазками-бусинками и курносыми носиками. На черных кудрявых волосах повязаны яркие банты, а сами девочки улыбаются мило и приветливо.       — Это Мари и Минни, — проследив за его взглядом, поясняет Сынхван. — Дети покойного Даниэля… Ты, должно быть, помнишь его?       Чонгук смутно припоминает молодого омегу, который прежде часто ходил за Чимином хвостиком. Он не был близко с ним знаком, и все же его смерть стала неожиданным потрясением. Омега умер из-за осложнений при родах, и с тех пор за девочками-двойняшками присматривает Сынхван.       Чимин тут же опускается на колени и принимается ворковать с малышками, как будто они были давними друзьями. Но Чонгук слишком хорошо знает своего омегу, чтобы заметить дрожь в голосе и подозрительный блеск глаз — Чимин едва сдерживает слезы. Наверняка ему тяжело видеть крохотных дочерей своего покойного друга. Тем более, что одна из них – Минни – названа в честь самого Чимина.       — Сынхван, ты знаешь, где отведенная нам комната?       — Как и для всех гостей, ваша находится на минус третьем. Советую как можно быстрее отнести туда вещи, потому что праздничное служение будет… — омега взглянул на часы, — сейчас. Поторопитесь, Святой Отец не любит опозданий.       С этими словами Сынхван берет малышек за руки и спешно уходит в сторону храма, оставляя Чимина и Чонгука в пустом холле.

* * *

      Когда Чонгук и Чимин входят в храм, праздничное служение уже началось. Церковный хор поет песни благодарения, и жители Дома вторят им или молятся, опустившись на колени. Все альфы наряжены в белые рубашки и брюки, омеги – в нарядных платьях и цветастых косынках. Чимин по такому случаю тоже повязал на голову платок, чтобы скрыть яркие рыжие локоны и пирсинг в ушах. Но даже так он резко выделяется на фоне других омег и привлекает внимание.       Чонгук тоже чувствует на себе изучающие взгляды, наполненные неприкрытым любопытством и в то же время легкой настороженностью, как если бы альфа представлял угрозу для всех жителей Дома. Забавно, что даже по прошествии стольких лет его воспринимают исключительно как Цареубийцу и уничтожителя, напрочь отказываясь принимать тот факт, что Чонгук всегда в первую очередь защищал верующих. И людей убивал тоже не по своему желанию, он лишь выполнял приказы. Но жители Дома глупы – или просто напуганы, – и потому низко опускают головы, лишь бы не глядеть Чонгуку в глаза.       Он и Чимин занимают места поодаль, на последних рядах скамеек. Вскоре к кафедре выходит Святой Отец и начинает торжественную проповедь.       Все жители благоговейно замолкают и внимают каждое слово, и Чонгук вместе с ними. Альфа с изумлением глядит на своего брата Сокджина и против воли отмечает сходства с Захарией, который, кажется, ещё совсем недавно стоял на том же месте.       — Дорогие братья и сёстры во Христе, — голос Сокджина эхом отбивается от стен храма, — сегодня, в День Жатвы, мы склоняем головы не только над плодами земли, но и над чудом самой жизни. Вспомните: не так давно земля дрожала от взрывов, небо было чёрным от дыма, а надежда казалась чем-то вымершим, как трава на обгорелом поле. Но Господь провёл нас через ночь. Он хранил нас, когда мы были без сил. Он оживил то, что казалось мёртвым, он помог нам восстать и обрести свободу!       И все же, Чонгук надеется, что Сокджин будет гораздо лучше, чем их отец. Под его руководством всего за несколько лет Дом переродился, а его жители стали ещё более сплочённые и преданные своей вере. Изначально у жителей был выбор. После войны они могли вернуться к обычной жизни, ведь больше их вера не была преступлением. Они могли вернуться в свои прежние дома и квартиры, ходить на работу и жить полноценную – по меркам общества – жизнь. Но вместо этого большая часть из них выбрала голыми руками отстраивать Дом и вновь жить общиной, как это было до революции. И все это – заслуга Сокджина. Жители Дома знают, что никто о них так не позаботится, как новый Святой Отец.       — И теперь мы стоим здесь — живые и свободные, как никогда сильные в Духе Святом. И наши слёзы льются не от страха, а от благодарности, — продолжает Сокджин.       Чимин не слишком заинтересован в проповеди. Он то и дело крутится, нервно стучит ногой и теребит пальцы, не зная, чем себя занять. И эта картина до того знакома Чонгуку, что он, посмеиваясь, шепчет:       — Нужно выйти покурить?       Совсем как в их первую встречу. Разве что теперь омега рядом – его, и Чонгук больше ни капельки не злится на дурную тягу к сигаретам.       Чимин кивает.       — Мне пойти с тобой?       — В этот раз я и сам справлюсь, — омега подмигивает и ловко скрывается в дверях.       Возвращается он спустя довольно продолжительное время, под самый конец служения. Позади него плетется Енджун, засунув руки в карманы худи. И после последней, заключительной молитвы и благословения Святой Отец приглашает всех жителей в столовую на праздничный банкет.       — Ты идёшь? — Чимин настойчиво тянет за рукав рубашки. — Нам стоит занять места.       Чонгук следит взглядом за Сокджином, который спешно удаляется с Библией в руках.       — Найди Тэхена, — просит он омегу, — и займите мне место. Мне нужно поговорить со Святым Отцом.       — Прямо сейчас? — Чимин хмурится. — Это Сокджин тебе сказал?       — Это была одна из причин, почему мы здесь. Он сказал, что есть серьезный разговор.       — Чонгук…       Енджун откровенно скучает, разглядывая носки кроссовок, и то и дело оглядывается по сторонам, словно ищет знакомые лица среди жителей Дома. Он встревает в разговор:       — Я голоден. Мы пойдем и займем место!              Чонгук с минуту смотрит им в след. Енджун здорово вытянулся в росте и теперь возвышается над Чимином на пол головы. Альфочка держит Чимина под руку и внимательно следит, чтоб тому не причинили неудобства в давке у главного входа — так, как его учил Чонгук.       Когда они окончательно скрываются в толпе, Джакомо похлопыванием по карману пиджака проверяет, на месте ли нож – просто по привычке – и отправляется на поиски Святого Отца.

* * *

      Столовая и коридоры переполнены. Возможно ли, что верующих за несколько лет стало, как минимум, в половину больше? Чимин задаётся этим вопросом, поскольку прежде он никогда не видел Дом настолько переполненным.       Омега встаёт на носочки, чтобы быть хоть немного повыше и разглядеть Тэхена или Юнги. Енджун смотрит на его попытки с забавой:       — Чимин, может мне тебя ещё на руки поднять? — говорит он, едва скрывая насмешку. — Для лучшего обзора.       — Ещё недавно мы были одного роста! — омега раздражённо поправляет задравшуюся кофточку. Однако уголки губ все равно подрагивают в улыбке. — Если ты такой высокий, то посмотри, пожалуйста, не видно ли Тэхена?       Енджун отрицательно качает головой.       — Нам стоило спросить у Сынхвана, уж он наверняка знает, где расположена спальня Тэхена… — только сейчас омега понимает, как нелегко будет найти друга. — И что же нам делать?       Позвонить не получится – связь в Доме по-прежнему отвратительная. Кричать нет смысла, ведь в ропоте сотен жителей его крик останется попросту незамеченным…       — Вижу! — Енджун радостно подпрыгивает и машет в самую гущу толпы. — Пойдем скорее!       И прежде чем омега успевает понять, что произошло, они уже проталкиваются куда-то по направлению к черному выходу. И действительно: там, поодаль от всех на крыльце, Тэхен счастливо смеётся и гладит здоровенную собаку, а Юнги пытается запечатлеть это на камеру телефона. В отличие от прочих жителей Дома, они одеты в теплые спортивные костюмы и, кажется, совершенно не заботятся о праздничной обстановке вокруг.       Внезапно омегу охватывает волнение. Он тормозит, не решается подойти ближе из-за собственной неуверенности.       Каждый в войне потерял что-то ценное. Близких, дом, а то и вовсе лишился жизни… Тэхен разом потерял не только последнего родителя и дом, но и зрение. И у Чимина сердце сжимается от мысли, что, если бы в тот роковой день он бы придумал другой план, если бы только они не геройствовали и попытались незаметно покинуть Дом, вместо того чтобы сжигать его и ищеек, тогда, возможно, потери Тэхена были бы меньшими. Он думает об этом, без преувеличения, каждый день, и чувство вины не покидает его. И пусть сам Тэхен никогда омегу не винил, сам себя простить Чимин не может.       — Ты идёшь? — Енджун нетерпеливо топчется на месте. — Разве ты не хотел с ними встретиться?       На протяжении трёх лет Чимин тесно поддерживал контакт с Тэхеном. Они созванивались каждую неделю, и между ними сохранилось то тепло и доверие, какое бывает между лучшими друзьями, несмотря на расстояние. Тэхен и Юнги так же радостно приняли Енджуна и сразу объявили, что он им как племянник, и на каждый праздник высылали подарки. Наверное, поэтому подросток так жаждет познакомиться с ними поближе.       Чимин хочет ещё на секунду задержаться в этом моменте и просто недолго понаблюдать, как друг смеётся, игриво дёргает собаку за уши и уворачивается от слюнявых поцелуев животного. Но вдруг Тэхен неожиданно замирает, и, пусть омега находился на приличном расстоянии, он слышит слова:       — Чимин здесь?       — Почему ты так решил, ангел? — Юнги заправляет непослушные золотистые пряди Тэхену за уши, чтобы они не лезли в глаза. — Ты что-то услышал?       Тот неопределенно жмёт плечами.       Тогда Чимин решает, что нет смысла больше скрывать свое присутствие. Он несмело подходит ближе и, подавляя дрожь в голосе, как можно спокойнее произносит:       — Привет, Тэ.       И Юнги, и Тэхен, и даже пёс разом оборачиваются на звук.       Чимин нервно теребит пальцы, не зная куда деть руки от волнения. Он ждал этой встречи, безумно ждал, но теперь он не так уверен, что со стороны друга это чувство взаимно.       Тэхен на него не смотрит.       Не из равнодушия — Чимин это понимает. Альфа однажды вскользь объяснял: после утраты зрения он не может сосредоточиться на чьём-то лице. Взгляд всегда скользит мимо. Но даже зная это, Чимин всё равно чувствует укол. Он делает ещё шаг вперёд и кончиками пальцев медленно, чтобы не напугать, касается щеки Тэхена.       И альфа тут же расплывается в широкой улыбке. Вскидывает голову, почти встречаясь взглядом с Чимином.       Иногда то, что сломано, восстановлению не подлежит. И это не вопрос финансов, это ограничения человеческого тела. Так произошло и со зрением Тэхена: глаза слишком сильно повредились осколками стекол, что вылетали во время пожара. Теперь один из его зрачков утратил форму — неровный, как трещина на стекле. Он будто расползся к краю радужки и стал чуть светлее, чем был прежде. Второй глаз остался почти безупречным, и, только если долго вглядываться, можно заметить, что он подобен мутному стеклу.       Инстинктивно Чимин едва не отшатывается от этого вида, но Тэхен оказывается быстрее: перехватив ладонь омеги, он сгребает его в крепкие объятия и шепчет на ухо:       — Я так скучал по тебе все это время.       И тогда Чимин расслабляется в его объятиях, вдыхает знакомый аромат лаванды и, на этот раз не сдерживая слез, отвечает:       — Я скучал не меньше!       — Брось, даже не вздумай плакать! Я, может, и слепой, но точно не глухой – слышу, как дрожит твой голос, — Тэхен первым отстраняется, но не убирает руку с плеча омеги, чтобы приблизительно понимать, где тот находится. — Давай я тебя лучше познакомлю с Холли!       Альфа указывает на собаку, что все время послушно сидела у ног хозяина. Это, оказывается, золотистый ретривер, специально обученный быть поводырем для людей, лишенных зрения. Тэхену его подарил Юнги почти сразу, как они перебрались в Китай, и теперь Холли – официальный член их маленькой семьи. Тэхен также рассказал, что обычно пёс серьезный и сосредоточенный на своей работе, но поскольку сегодня праздник, то и собака освобождена от своих обязанностей.       — В конце концов, — заканчивает он рассказ, — когда Юнги рядом, он может присматривать за нами двумя.       Чимин незаметно кивает Юнги, выражая ему безмолвную благодарность. Сложно представить, что с Тэхеном бы стало, если бы не его постоянная поддержка и забота. Но Юнги, кажется, этим кивком удовлетворен не был, потому что он тоже заключает омегу в крепкие, хоть и очень короткие объятия.       — Мы оба скучали, — признается он. — Но Тэхен отсчитывал дни на календаре до вашей встречи. Я уже думал начать ревновать!       Тэхен очаровательно краснеет, а Чимин только хихикает с этой парочки. Затем он представляет им Енджуна. Юнги и Тэхен уже были с ним знакомы, но это знакомство длилось совсем недолго – какие-то несколько недель, прежде чем Чонгук увез ребенка в Италию. Так что поначалу подросток ведёт себя довольно застенчиво, не привыкши к повышенному вниманию. Юнги очень быстро располагает его к себе. Старший альфа показывает несколько новых тату, и уже в скором времени они все вчетвером болтают о татуировках и эскизах, которые Енджун хотел бы видеть на своем теле.       «Если, конечно, Чонгук ему когда-нибудь разрешит», — со смешком думает Чимин.       Тэхен тоже задирает рукав толстовки и демонстрирует рисунки на коже. Юнги здорово постарался за эти три года, используя парня как холст для своих лучших работ. И пусть Тэхен не мог видеть, что в точности набито, он с такой гордостью и радостью показывал руку, что Чимин не мог не восхититься.       — Если захочешь что-нибудь и себе набить, — предлагает Юнги, — можешь приходить к нам в комнату после обеда. Машинка со мной, придумаем что-нибудь.       — А мне можно? — с надеждой просит Енджун. — Всего одну?..       Чимин с жалостью треплет подростка по лохматой голове.       — До восемнадцати можешь забыть об этом. Чонгук точно не разрешит.       После этого они вместе возвращаются в столовую Дома, успевая как раз к началу банкета.

* * *

      Чонгук без труда находит кабинет Святого Отца, поскольку планировка на всех этажах Дома оказалась идентичной той, что была до пожара. Те же коридоры, те же повороты и размещение комнат – он бы и с закрытыми глазами смог отыскать нужную ему.       Кабинет Сокджина, тем не менее, сильно отличается от того, что был у Захарии. Брат не был приверженцем кричащего богатства, он осознанно стремился к классике и простоте во всем: начиная от внешнего вида, заканчивая окружающим его пространством. Так что его кабинет был скромным, если не сказать пустым. Окна в пол, рабочий стол в безукоризненном порядке, мягкое кресло и диван рядом. Одну стену занимают книжные стеллажи с различной документацией – вот и все убранство кабинета.       — Ты хотел поговорить? — первым же делом спрашивает Чонгук.       Сокджин тут же поднимается из-за стола и в приветственном жесте разводит руки.       — Джакомо! Проходи, не стой на пороге, — брат его коротко обнимает, чем немало удивляет Чонгука. — Дай я на тебя посмотрю – три года не виделись всё-таки.       На его лице несколько натянутая и как всегда усталая улыбка, в уголках глаз и на лбу – мелкие морщины. Чонгук с расстройством насчитывает несколько седых волосков на висках. Должность Святого Отца слишком тяжёлая ноша для одного человека, особенно сейчас, в послевоенное время. Сокджин стареет раньше времени, пытаясь в одиночку позаботиться о всех верующих.       — Не моя вина, что ты всегда занят для встреч, — с тяжело скрываемым раздражением Чонгук выбирается из объятий. — Так что от меня нужно?       Возможно, он звучит слишком грубо. Возможно, он хотел бы вернуть те теплые братские отношения, что были между ними когда-то в далёком прошлом. Но за эти три года Сокджин если и связывался с ним, то исключительно ради собственной выгоды и с просьбой уладить какие-то вопросы. Поэтому Чонгук слегка раздражен и, быть может, обижен.       Три года прошло, а его до сих пор воспринимают как ручного пса и орудие убийства.       — Зачем же так резко, Джакомо, — укоризненно произносит Сокджин. — Проходи и располагайся. Желаешь что-нибудь выпить? Алкоголь предложить не могу, но…       — Ничего не нужно, — Чонгук занимает кресло. — Я знаю, что ты занятой человек, так что не хочу отнимать много времени.       Сокджин пораженно вздыхает и садится напротив. После недолгой светской беседы и вежливых расспросов о планах на будущее брат наконец переходит к самой сути:       — Поскольку ты окончательно перебрался в Сеул после скитаний по Италии, — Сокджин едва заметно кривится; он никогда не одобрял идею Чонгука и Тэхена покинуть Дом, — тебе придется начинать свою жизнь здесь с нуля. Как твои успехи?       Чонгук неопределенно пожимает плечами.       В Сеуле он находится неполную неделю. Квартира, которую он купил, полупустая и даже не имеет всей необходимой мебели. Каждый вечер они ссорятся с Чимином по поводу цвета стен или занавесок, и каждое утро они мирятся. Енджун не хочет слушаться и с трудом по утрам ходит в новую школу. Сам Чонгук в поисках психотерапевта, потому что, хоть война и закончилась, ее ужасы преследуют альфу в кошмарных снах. Он без работы и конкретных планов на будущее.       Но, Господи, ему только двадцать пять. Он молод, полон сил и только-только начал чувствовать вкус свободы. Он любит свою жизнь и маленькую семью, состоящую из неугомонного омеги и непослушного ребенка. Однако объяснять это все Сокджину? Нет, они не настолько близки.       Поэтому Чонгук ещё раз пожимает плечами и как можно безразличнее говорит:       — Неплохо.       Сокджин с тяжёлым вздохом массирует точку между бровей, словно пытается избавиться от головной боли. Пробует ещё раз:       — Чем ты планируешь тут заниматься, Джакомо? У тебя есть планы или, быть может, цели на будущее? Тебе разве не нужна работа?       — Мое финансовое положение меня устраивает.              Это правда: в Италии Чонгук работал охранником, и вырученных денег им хватало на жизнь. А кроме того, Хосок заплатил очень внушительную сумму за то, что Джакомо выступил на его стороне в войне. И этой суммы хватило на покупку квартиры и хватит и на безбедную старость, так что Чонгук не понимал, к чему весь разговор.       — У меня есть для тебя предложение, — Сокджин прокашливается. — Сейчас в стране относительный порядок и спокойствие, но вот в парламенте война не стихает по сей день. Далеко не все хотят видеть Хосока на посту президента, и ему нелегко удерживать власть в руках. А, как ты понимаешь, не будет Хосока – и истребление верующих вполне может повториться. Мы не можем так рисковать.       — И что же ты предлагаешь? — с дурным предчувствием торопит Чонгук. — Чего от меня хочешь?       — Ничего нового. Только то, что ты и так делал прежде, то, чему ты был обучен, — «то, ради чего ты был рожден», — остаётся не озвученным. — Охранять Хосока. Убирать всех ему неугодных. Заметать следы и оставаться незамеченным. Звучит несложно, правда?       «Несложно»?..       Сокджин и не догадывается, что это звучит как настоящий кошмар для Чонгука.       На протяжении нескольких лет, каждую ночь ему снятся взрывы, публичные казни, убийства — те, что его рук дело, и те, к которым он не причастен, — распятый судья с семьёй, жертвы терактов, растоптанное тело Намджуна, бездыханная Мария с разорванной грудной клеткой… и многое другое, что ему довелось видеть и делать против своей воли. Чонгук проходит терапию, принимает таблетки и горячо молится Богу о прощении, лишь бы отпустить груз прошлого. И он бы с радостью вырезал его из памяти, да вот только не может – призраки минувших дней преследуют его и не дают покоя. Он ненавидит свое прошлое.       И что теперь Сокджин предлагает? Вернуться в Ад? Добровольно подписать контракт на убийство неугодных и вместе с ними хоронить себя?       Чонгук чувствует бессилие. Как бы он ни бежал от прошлого, оно все равно его настигает.       — Я не вернусь к этому, Сокджин, — тихо произносит он. — Я уже не тот, что прежде.       Когда-то он горел идеей о мести, об уничтожении тех, кто принес ему столько боли и отобрал жизнь семьи. И если бы вдруг – не приведи Господь – кто-то попытался причинить вред его близким, Джакомо бы ни секунды не раздумывая лишил бы его жизни. Но это – крайности, которых он всеми силами избегает. Сейчас он мечтает о тихой и спокойной жизни без суеты, жизни по совести и в соответствие с законами.       — Тебе хорошо заплатят.       Чонгук хмыкает. Как будто деньги хоть когда-то имели для него значение!       — Назови свою цену, Джакомо, — давит Сокджин. — Скажи, чего ты хочешь, и ты это получишь.       «Просто немного чертового спокойствия для меня и моей семьи», — проносится в голове.       — Почему именно я? — вместо этого говорит он. — Разве у вас хоть когда-то был недостаток в профессиональной охране?       — Президент настоял. Прежде его спину прикрывали ты и Намджун, и вдруг он лишился вас двоих. Никто не справляется с работой так, как это делали вы. Так что Хосок хочет видеть именно тебя.       — Хосок может поцеловать меня в зад. Я сказал, что не вернусь.       Ради Чимина. Ради Енджуна. Ради самого себя и лучшего будущего. Ведь если он вновь будет рисковать собой, если вдруг на одном из заданий удача отвернется и Чонгука не станет, кто позаботится о его семье?       — Думаешь, сможешь откреститься от своего прошлого? — хмурится Сокджин. — Думаешь, Господь так просто простит тебя?       — Хуевый из тебя Святой Отец, — Чонгук качает головой. — Именно это я и думал, вообще-то. Я не изменю прошлое и не верну жизнь тем, кого отправил на тот свет, но я хотя бы могу не допускать ещё большее количество жертв.       — Тебе в любом случае понадобятся деньги. Школа и университет для Енджуна обойдутся недешево. Да и омега у тебя, — Сокджин запнулся, подбирая слово, — требовательный. Привыкший к высокому уровню жизни. А ты без образования, без связей. Сможешь им это дать? Все, что ты умеешь – это убивать и охранять, и я предлагаю тебе соответствующую работу. Я ведь… — он уже тише добавляет, совсем несмело, — я все ещё забочусь о тебе, Чонгук. Это — выход для тебя. Так ты всегда будешь на виду у меня, всегда при деньгах и на хорошем счету у Президента.       Когда-то Чонгук мог бы поверить, что это – забота и искреннее беспокойство. Тогда, в далёком прошлом он думал, что крохи внимания и одобрение, которое он получал от Захарии, и есть любовь. Сейчас же он твердо намерен держаться от политики и Святого Отца так далеко, как это только будет возможно.       — Беспокойся о себе, Сокджин, — спокойно говорит Чонгук, хотя внутри него клокочет злость. Он сжимает кулаки, сдерживая желание испортить идеальное лицо брата. — Я справлюсь сам, как делал это все три года. Твоя помощь мне не нужна.       Чтобы не разжигать конфликт, Чонгук спешно покидает кабинет и направляется в столовую, откуда долетает оживленный шум и лязганье посуды – праздничный банкет был в самом разгаре.       Почти сразу он замечает рыжую макушку своего омеги и сидящих рядом с ним Тэхена, Юнги и Енджуна. Чтобы ненароком не напугать брата резким появлением, он сначала зовёт его по имени и уже после хлопает по плечу.       — Чонгук!       Тэхен сразу поднимается с насиженного места, но, не видя перед собой ровным счётом ничего, рукавом случайно задевает стакан с соком.       С громким звоном стакан оказывается на полу, а жидкость из него проливается на белоснежную одежду сидящего рядом незнакомого омеги. Сконфуженный, Тэхен низко кланяется, и принимается извиняться:       — Мне так, так жаль! — он даже не видит, что из-за его случайной неловкости омега недовольно скривился. Иначе расстроился бы ещё сильнее. — Я могу чем-то помочь?..       Чонгук обнимает его за плечи.       — Тэхен, ничего страшного не произошло, никто не пострадал, — он с намеком кивает омеге, который безуспешно пытается оттереть пятно. — Правда?       Омега откашливается и несколько испуганно соглашается с Чонгуком. И, прежде чем Тэхен успеет ещё раз извиниться, убегает в ванную комнату привести себя в порядок – или просто убегает, потому что сидеть с Цареубийцей за одним столом никто из жителей Дома желанием не горит.       Чонгук только хмыкает и садится на место этого омеги, как раз между братом и Чимином.       — Я такой неловкий, — Тэхен все ещё стоит, понуро опустив голову.       Юнги невозмутимо наливает ему новую порцию сока в свой стакан, явно привыкший к подобным казусам.       — Брось, Тэхен, — Чонгук тянет брата обратно за стол, предварительно протерев стул от случайно попавших капель. — Мелочи. С Енджуном такое по сто раз на дню случается.       — Неправда! — тут же вскрикивает подросток. От смущения у него краснеют щеки. — Такое было всего несколько раз!       Он настолько возмущен обвинением, что неосторожно взмахивает рукой – и опрокидывает свою чашку, к счастью пустую. За столом все смеются, и даже Тэхен немного веселеет. Енджун поначалу кажется пристыженным, но затем расслабляется и смеётся громче других.       Чонгук обменивается рукопожатием с Юнги и одними губами шепчет ему «Спасибо». Объяснять ничего не нужно, они друг друга понимают – беречь Тэхена у обоих альф в приоритете. Затем все возвращаются к обеду, расхваливая кулинарное мастерство поваров.       На длинных столах, украшенных плетёными венками из сухих колосьев и золотистой дубовой листвы, самые разнообразные блюда и угощения. С одной стороны — традиционная корейская кухня. Острые кимчи из хрустящей пекинской капусты и редьки; тонкие оладьи с луком, морепродуктами и кабачками, обжаренные до идеальной хрустящей корочки. А рядом — дымящиеся кастрюли с кимчи и мягким тофу. В отдельной посуде на середине стола — рис, обсыпанный чёрным кунжутом.       С другой стороны менее привычная, но все равно любимая жителями Дома европейская кухня. Подрумяненные круассаны с маслом и малиновым вареньем, миски с салатом из запечённой тыквы, козьего сыра и грецкого ореха. Хлеб с хрустящей корочкой, к которому подавали мягкое масло с розмарином. В центре — запечённая утка с карамелизированными яблоками и соусом из клюквы. Её золотистая кожица блестит в свете ламп, истончая солоновато-сладкий запах.       — Интересно, кто организовал такой пышный банкет, — вслух рассуждает Юнги, накладывая Тэхену большую порцию салата. — Насколько я помню, руководить Домом в прошлом никто не хотел, так что Чимину приходилось взваливать эту ношу на себя.       И действительно: после смерти Марии, без ее твердой руки, Дом оказался в полном беспорядке. Чимин смог привести все в норму и организовать прекрасный праздник на Пасху, но после его отъезда в Италию заниматься бытовыми делами было некому. Омеги Дома не рисковали брать на себя такую ответственность, заниматься поставкой продуктов, руководить людьми и создавать уют.       Однако сейчас Дом был так удивительно обустроен, как не был даже при жизни Марии. Окна сверкали чистотой, в каждой ванной комнате полотенца благоухали кондиционером, а праздничное меню было продумано до мелочей. И все это без какой-либо паники, словно человек, организовавший праздник, распланировал торжество поминутно.       Ответа на загадку долго ждать не приходится. Вскоре к их столу подходит Сокджин, ведя за собой стройную и высокую девушку.       — Я хотел бы представить вам мою невесту, — объявил Святой Отец, — это Анна. Сегодняшний праздник – ее заслуга.       Чонгук не смог подавить интерес и потому беззастенчиво разглядывает девушку. Ее нельзя назвать красавицей, но уверенность и сдержанность приковывают к себе внимание. Ее светлые волосы надёжно скрыты под платком, карие глаза обрамлены такими же светлыми ресницами, а тонкие губы приподняты в приветственной улыбке. Анна стоит на почтительном расстоянии, сложив руки за идеально прямой спиной, – ее осанке мог бы позавидовать каждый.       И что-то в ее взгляде, в гордо поднятом подбородке, в тихой сдержанности делает ее удивительно похожей на Сокджина. Чонгук не может представить, чтобы кто-то подходил брату настолько же идеально, как подходит Анна.       — Праздник удивительный, — искренне хвалит Чимин. — Ты проделала огромную работу!       — Пустяки, — Анна отмахивается, нечаянно демонстрируя кольцо с бриллиантом. — Я рада, что вам нравится. Знаете, Сокджин много о вас всех рассказывал.       — Я никогда тебя раньше не видел, — говорит Чонгук. — Ты недавно приняла веру?       — Нет. Я выросла в Доме Спасения и только после войны приехала в Сеул, чтобы помочь отстраивать Дом здесь. Хотела только помочь и вернуться назад, но… — она с нежностью смотрит на Сокджина, — планы поменялись.       Они ещё немного беседуют, не говоря ни о чем конкретном – просто вежливый разговор. Анна сдержанно смеётся, но ни на шаг не отходит от Сокджина, и в целом создаёт впечатление довольно скрытого человека.       Но затем Тэхен что-то тихо спрашивает у Юнги, и Анна, случайно услышав, без лишних слов опускается на колени перед альфой.       — Ты можешь потрогать мое лицо, если хочешь, — с улыбкой предлагает она. Видимо, догадалась, что Тэхену до ужаса интересно, как она выглядит. И поскольку альфа ничего не видит, это – единственный способ узнать. — Но предупреждаю сразу: у меня самая заурядная внешность, ничего удивительного ты не обнаружишь.       И тогда Чонгук понимает, что она действительно замечательная девушка. Без всяких предрассудков, с добрым сердцем. Под руководством Сокджина и с помощью Анны Дом Вознесения будет процветать долгие годы. А сама Анна отлично впишется в семью и быстро подружится со всеми – расположение Чонгука она уже получила.       Девушка с каждым перекидывается несколькими словами, кормит Холли с руки и договаривается съездить с Чимином на шоппинг – присмотреть свадебное платье.       — Мы приглашаем вас на свадьбу в апреле, — напоследок, прежде чем уйти, сообщает девушка. — Отказы не принимаются. Для нас с Сокджином будет честью видеть вас на таком значимом торжестве.       После этого Сокджин и Анна уходят, и за столом ещё несколько секунд царит тишина.       — Я рад за Сокджина, — первым говорит Тэхен. — Ему нужна любовь, даже если он сам так не думает.       — Вы не заметили, что Анна чем-то похожа на Марию? — задумчиво спрашивает Чимин. — Или мне только кажется…       Чонгуку тоже так показалось, хотя он и не может сказать, из-за чего конкретно сложилось такое впечатление. Дело, скорее всего, в чистосердечной доброжелательности, которая даже среди верующих встречается нечасто. Сокджин сделал правильный выбор.       До конца обеда и Чонгук, и Чимин попеременно накладывают Енджуну побольше мяса и овощей на тарелку. Самые вкусные угощения они тоже сперва кладут подростку и только потом наполняют собственные тарелки. Заметив это, Юнги неоднозначно хмыкает и что-то шепчет на ухо Тэхену, после чего они уже вдвоем хихикают. И кто бы мог подумать, что борьба Чонгука и Чимина за самые лакомые кусочки закончится вот так?       — Ну что? — омега немного краснеет, когда Тэхен его дразнит по этому поводу. — Енджун – растущий организм, ему нужно много энергии!       Чонгук только согласно кивает и собственнически сжимает ногу Чимина под столом – просто для собственного удовольствия. Разве может быть что-то более очаровательное, чем покрасневшие щёчки его омеги?

* * *

      Тэхен не уверен, в какой момент он погрузился в сон. После сытного обеда на празднике он почувствовал усталость и вместе с Юнги скрылся в выделенной им спальне. Ещё через некоторое время в комнату робко постучал Чимин. И пока Юнги выгуливал собаку, Тэхен и омега лениво обговаривали новости и мелкие сплетни.       И, по всей видимости, утомлённый долгим перелётом и шумным праздником в Доме, Тэхен не заметил, как уснул в объятиях Чимина. Немалую роль сыграл и сам омега: он так мягко перебирал пальцами пряди в его волосах, что альфа против воли начал клевать носом, а потом и вовсе прикрыл глаза — сначала лишь на мгновение, а потом окончательно.       Когда же он проснулся, то обнаружил, что укрыт тяжёлым пуховым одеялом, а рядом с ним тихо сопит Холли. Судя по тому, как расслабленно отзываются мышцы, проспал он довольно долго — по меньшей мере несколько часов. Увидеть точное время он, конечно, не мог. Но один глаз, тот, на котором расплылась радужка, улавливал светотени и источники света. По этим слабым признакам Тэхен безошибочно понимает: комната погружена во мрак, если не считать несколько ламп с мягким жёлтым светом.       Юнги и Чимин все ещё были в комнате и пока не обнаружили, что Тэхен проснулся. Так что альфа вновь прикрывает глаза и прислушивается.       — Тебе точно не больно? — это говорит Юнги. Его голос немного охрип – то ли потому, что он с Чимином едва ли не каждый час отлучается на перекур, то ли потому, что альфа простыл. Слышится тихое гудение тату-машинки. — Кожа вся покраснела.       Чимин в ответ только заливисто смеётся, будто услышал забавную шутку. Тэхен тоже улыбается одними уголками губ, не желая пока привлекать к себе внимание. Больно? Разве что слегка неприятно. Игла иногда щекочет кожу, иногда давит, оставляя чернильный узор на коже. Но чтобы болело? Никогда. И это не столько заслуга мастерства Юнги, сколько последствия прошлого. Потому что по сравнению с тем, что Тэхен и Чимин пережили в Доме, игла – детская забава.       Поэтому смех друга Тэхену абсолютно понятен. Он, пусть и не видит, ясно может представить, как Чимин беззаботно машет рукой, а его лисьи глаза сщурены из-за слишком широкой улыбки:       — Продолжай, Юнги. Если что-то будет не так, я скажу.       — Тэхен рассказывал тебе, как я первый раз бил ему татуировку? Не надпись на ребрах, а полноценный рисунок. Нет? — Юнги усмехается. В его голосе чувствуется особая мягкость и нежность, когда он говорит о своем парне. — Это было уже в Китае, когда я открыл свою студию. Тэхен был моим первым клиентом и тогда расплакался. Я думал, сбежит из студии или, ещё хуже, сознание потеряет, таким бледным он был. И при этом тоже говорил, что ему совсем-совсем не больно.       Тэхен навостряет уши, стоит только услышать свое имя. Что ж, это правда: в первый сеанс он не сдержал своих чувств, однако было это вовсе не из-за боли.       Потому что, опять-таки, физической боли в жизни Тэхена больше не существует.       Плакал он потому, что в тот момент пришло полное осознание ситуации: Тэхен больше никогда не увидит ни Юнги, ни его рисунков и эскизов. И собственную кожу, на которой Юнги талантливо создаёт шедевры чернилами, тоже никогда не увидит. И эта внезапная мысль так врезалась в ребра, туда, где беспомощно трепыхается сердце, что альфа горько разрыдался.       Ведь от боли душевной, которая во многом хуже физической, лекарства не существует.       Тэхен осторожно проводит кончиками пальцев по левому предплечью. Вся рука забита великолепнейшей историей свержения Люцифера с небес – историей падшего ангела. Юнги ласково объяснял каждую деталь по мере выполнения работы, так что Тэхен довольно четко представлял эту картину.       — Так что, Чимин, — уже строже говорит Юнги. — Не стоит сдерживаться или терпеть. Мы можем взять перерыв, если тебе нужно.       — Тэхен плакал, потому что у него кожа нежная. А у меня здесь шрам на шраме, — вновь смеётся омега, и Тэхен явно чувствует, что этот смех не имеет ничего общего с весельем. — Чувствительность убита напрочь. Из-за ожогов в определенных местах нервные окончания поражены, вот и не больно.       Тэхен невольно вздрагивает под одеялом, из-за чего Холли просыпается и убегает в другой конец комнаты. Альфа едва ли обращает на это внимание.       Последний раз он видел Чимина за несколько десятков минут до пожара, и тогда омега был абсолютно здоров. Таким он и остался в памяти Тэхена: красивым – самым красивым, если уж честно, – и неугомонным. И слышать, что огонь сотворил с Чимином, как поиздевался над телом, какие страшные шрамы оставил, было попросту невыносимо. Тэхен не знает, смог ли он бы взглянуть на Чимина без слез.       Мысленно Тэхен часто возвращается в тот день, когда они оба были на грани смерти. Иногда ему снится горящий Дом, он будто наяву чувствует обжигающий жар и видит, как тот пожирает стены и крышу. И после таких сновидений он не может не корить себя, не изводиться предположением в духе «А что если?».       А если бы Тэхен не приехал в Дом, Чимин смог бы спастись в одиночку?       Ведь если бы Тэхен не оказался рядом, омега бы не рискнул устраивать поджог, а значит, они оба бы вышли из войны с меньшим количеством травм.       Иногда альфа с робкой надеждой фантазирует о параллельной вселенной, где эти предположения сбылись. Где Тэхен по-прежнему зрячий и здоровый, способный на полноценную жизнь. И где Чимин не вынужден прикрывать за смехом невыплаканную боль.       Об этих фантазиях Тэхен не рискует говорить даже Юнги. Не потому, что не доверяет, а потому что в такие моменты он ощущает себя особенно ничтожным. И он не хочет слышать тяжёлые сочувствующие вздохи от Юнги и его «Ангел, мне так жаль». Это та боль, которая с Тэхеном будет до конца его дней, и только ему одному нести это бремя.       Чтобы отвлечься от нахлынувшей грусти, альфа вновь прислушивается к разговору. Чимин и Юнги хорошо между собой ладят. Наверное, это потому, что они оба мирские, выросшие за пределами Дома. Они шутят об абсурдных правилах верующих – совсем не обидно, Тэхен с их шуток тоже тихо хихикает, прячась в одеяле, – и обсуждают возможность вновь встретиться на Рождество.       Убаюканный их разговорами, Тэхен вновь погружается в дрёму. Однако долго поспать ему не удается, потому что Холли будит его настойчивыми и слюнявыми поцелуями.       — Фу, Холли, — Тэхен со смехом уворачивается от собаки и скидывает тяжелое одеяло – под ним он страшно упарился. — Холли! И в кого ты такой непослушный?       Чимин уже ушел. Юнги, который сидел рядом в кресле, откидывает книгу и спешит на помощь. Он отвлекает собаку игрушкой, и спустя несколько минут Холли довольно грызет плюшевого мишку в углу комнаты.       — Ты слишком его разбаловал, — с лёгким укором говорит Юнги. — Тебе нужно быть строже.       — Ты знаешь, я не умею. Строгость – это не про меня.       Юнги вздыхает и забирается на кровать, притягивая Тэхена к себе в объятия.       — Знаю, ангел. Но для твоего же блага тебе стоит быть тверже и эгоистичнее – мир не создан для добрых людей. Ты должен уметь постоять за себя.             Тэхен оставляет поцелуй на слегка колючей щеке Юнги и довольно утыкается носом в его шею.       — Мне нет дела до остального мира, — честно признается он. — В моем мире есть ты и Холли, а я могу быть самим собой и не ждать угрозы.       Юнги ничего не отвечает, только крепче прижимает к себе альфу. Да и что тут ответить? Тэхен знает, что ему нет надобности становиться твёрже, ведь Юнги никогда не позволит его обидеть.       С трудностями в повседневной жизни Тэхен сталкивается каждый день. Первый год в Китае он безвылазно сидел в их крохотной квартирке и только и делал, что заново познавал мир – насколько это возможно в четырех стенах. Учился читать по шрифту Брайля и базовые фразы на китайском и неизменно плакал, когда Юнги не мог этого видеть. На второй год он начал самостоятельно выходить на улицу с помощью Холли, – первые его попытки заканчивались провалом, но сейчас Тэхен чувствует себя намного лучше. И вот, только спустя почти три года альфа осмеливается коммуницировать с другими людьми – и не через видеозвонок. Это сложно, это требует немало внутренних сил и настойчивости, но Тэхен справляется.       Но во многом это заслуга Юнги – каждый маленький успех, каждый крохотный шаг был сделан с его поддержкой. Альфа помогал во всем, вплоть до чистки зубов и мытья головы в первые месяцы после получения травмы. И, что самое важное, он ни разу не упрекнул, не отказал и не пожаловался на усталость – именно поэтому Тэхен не чувствует себя обузой.       — Я так люблю тебя, — шепчет он. — Даже представить сложно, сколько раз ты меня спасал.       Юнги обхватывает лицо Тэхена своими большими тёплыми ладонями и долго всматривается в глаза. Тэхен не может этого видеть, но он чувствует.       — Ты спас меня. Я не представляю, что было бы с моей жизнью, если бы ты в ней не появился, — Юнги говорит искренне и целует Тэхена в лоб. — Так что, ангел, я всегда буду рядом.       Тэхен не знает, сколько ещё испытаний ему уготовано. Он никогда не был любимчиком у Судьбы. Но если рядом будет Юнги, то любые трудности, любые препятствия Тэхену не страшны. Ведь, в конце концов, ничего не имеет значения. Все временно, и человеческие тела тоже. Когда-нибудь — не в этой жизни, конечно, но когда-то в далеком будущем — спина Тэхена не будет исполосована шрамами, а его глаза будут видеть четко и ясно. И там, в другой жизни и в другом теле, он сможет смотреть на свою любовь безотрывно. Наблюдать, как Юнги стареет, и стареть вместе с ним. Это, оказывается, такое благословение!       Ведь их души переплетены давно и надолго. Где будет один – там будет и второй, Тэхен уверен. Во всех прошлых жизнях и во всех будущих они вместе. А значит, нужно лишь переждать эту и переродиться в следующей. А пока Тэхен будет довольствоваться тем, что имеет.       У него есть руки, чтобы прикасаться к телу Юнги. И есть губы, чтобы целовать ими любимого человека. И есть надежда на лучшее будущее – так что Тэхен богаче, чем большинство несчастных на этой планете.       Окрылённый этими мыслями, альфа засыпает с улыбкой на лице.

* * *

      Тусклого света прикроватной лампы едва хватает, чтобы освещать страницы Библии. Но Чонгук не сдается и читает второй час, несмотря на то, что глаза периодически слезятся из-за усталости и напряжения.       Кроме этого делать было решительно нечего.       Енджун после обеда убежал сразу же. Вооружившись садовыми инструментами, он копал замерзшую землю и высаживал цветы на могиле Намджуна. Чонгук хотел бы ему сказать, что это – бессмысленно и что цветы погибнут с первыми же серьезными морозами. Но это бы ещё сильнее расстроило подростка, так что ему пришлось утаить эту правду.       Чимин тоже упорхнул несколькими часами ранее. Чонгук знает, что его омега дружелюбный и общительный и со своей подружкой-сплетницей – то есть, с Тэхеном – может болтать часами. Он не раз был свидетелем их затяжных телефонных разговоров обо всем на свете и потому точно знал, что Чимин ушел надолго.       Так что Чонгук предоставлен сам себе. Сначала он помогает прибрать всю посуду из столовой обратно на кухню, потом помогает эту же посуду мыть. И он бы мог сделать ещё что-нибудь, вот только жители Дома такому помощнику не сильно рады. Заметив их настороженность, Чонгук вынужден спешно покинуть кухню.       Вот и получается, что, закрепившись в гостевой спальне, он перечитывает любимые места из Священного писания — благо, в Доме ему без проблем выделили Библию.       Альфа устало зевает и потирает глаза. На часах – половина десятого вечера. Что-то Чимин засиделся у Тэхена… Может, стоит сходить за ним? И пока Чонгук взвешивает все «за» и «против», дверь спальни распахивается и в комнату влетает Чимин.       — Почему лицо такое хитрое? — сразу спрашивает Чонгук. За годы он своего омегу успел выучить и сейчас явно видит: тот что-то скрывает. Лисий прищур карих глаз выдает своего хозяина. — Что-то случилось?       — Может и да, — таинственно тянет Чимин.       Омега показательно запирает дверь на замок, и Чонгук уже внутренне предвкушает приятный вечер только для них двоих. Чимин неспешно проходится по комнате, как бы невзначай покачивая бедрами. Затем он, повернувшись спиной, медленно стягивает узкие брюки, прогнувшись в спинке – Чонгуку он напоминает рыжего котенка.       Чимин скидывает одежду, оставаясь только в кружевных трусиках и белой рубашке, которую он надевал на праздничное служение. Струящаяся белоснежная ткань дразняще ласкает кожу омеги, спадает с одного плеча и демонстрирует бархатную кожу со следами утренних укусов и поцелуев, оставленных в порыве страсти.       Чонгук привстаёт, локтями опираясь о матрас, и голодно рассматривает своего омегу. Ведёт взглядом от игриво прикушенной губы по хрупким ключицам и груди вниз и… внезапно забывает, как дышать.       Потому что там, где заканчивается рубашка, виднеются чёрно-белые узоры под защитным слоем пленки. От тонкой косточки левого бедра и до самого колена тянется россыпь цветков жасмина. Пышные соцветия прорисованы так детально, что кажется, к ним можно прикоснуться. В центре некоторых бутонов — крошечные золотистые точки-пыльники, что мерцают в тусклом свете лампы.       Чонгук втягивает воздух. В носу словно действительно щекочет сладкий аромат жасмина, тот самый запах, который он когда-то обожал ощущать на коже Чимина.       — Когда успел? — собственный голос звучит низко, почти хрипло от нахлынувшего возбуждения и желания прикоснуться.       — Это все заслуга Юнги. Последние семь часов он не выпускал тату-машинку из рук… — Чимин подходит ближе, давая возможность лучше рассмотреть творение искусства на своем бедре. — Хотели закончить за один вечер, но объем работы слишком большой. Потребуются ещё коррекция и проработка деталей, так что это не конечный результат. Но ведь так все равно лучше, правда?       Не дослушав, Чонгук резко подаётся вперёд, садится на кровати и в следующее же мгновение тянет Чимина к себе, заставляя того встать меж разведённых ног.       Как зачарованный, альфа аккуратно, почти невесомо касается кончиками пальцев узора на бедре, боясь причинить боль. Красиво. Чонгук и подумать бы не мог, что его станут привлекать татуировки, но стоило только его омеге сделать одну – и его рот наполняется слюной в желании заново распробовать и изучить каждый сантиметр кожи.       Чимину татуировка удивительно подходит, как будто с чернильными узорами он был рожден.       — Ты всегда прекрасен, — твердо говорит Чонгук, смотря снизу вверх прямо в глаза омеге. — Со шрамами и без.       Ведь простая истина известна всем и давно: красота – в глазах смотрящего. И Чонгук, глядя на своего омегу, изъянов не замечает. Каждый шрам, каждая родинка на его теле – лишь след истории, которую оставляет жизнь. Альфа безмерно Чимина любит. Поэтому, если тому комфортнее спрятать шрамы за чернильными рисунками, Чонгук его поддержит в этом решении.       Не прерывая зрительного контакта, альфа влажно целует острые тазобедренные косточки. Он обхватывает Чимина крепче за бедра и, задрав полы рубашки, прижимается лбом к оголившемуся животику.       — Иногда я не верю, что это реальность, — шепчет он, потираясь носом о теплую кожу. — Что мы выжили, что война окончена и что такой омега как ты согласился стать моим мужем. Это слишком хорошо, чтобы не быть сном.       — Глупый, — хихикает Чимин. — Мы три года женаты, а ты до сих пор не привык?       Чонгук молчаливо пожимает плечами и небольно прикусывает тонкую кожицу на животике омеги – просто как маленькая месть. Потому что нечего было над ним хихикать. Альфа действительно не верит, что Чимин, его личное божество, желает провести с ним остаток жизни. Это благословение и подарок свыше за все перенесенные страдания, не иначе.       Чимин молча тянется рукой к голове Чонгука и распускает тугой узел, в который до этого были собраны его тёмные волосы. Пряди медленно рассыпаются по плечам, и омега ласково проводит пальцами по затылку, нежно массируя кожу в том месте, где ощущается слабое напряжение.       — Так лучше, — омега прикусывает губу, пряча улыбку. Немного поколебавшись, он уточняет: — Так тебе нравится татуировка?       Чонгук перехватывает запястье омеги и тянет ближе, заставляя Чимина немного наклониться. И затем целует – вместо сотни слов, он сразу вгрызается в любимые губы как оголодавший зверь. Дает понять: нравится, очень нравится!       Видит Господь, Чимин мог бы перекрасить волосы во все цвета радуги и забить чернилами каждый сантиметр кожи, а Чонгук бы все равно стоял перед ним на коленях, как верный подданный перед своим божеством.       Их языки со страстью сплетаются во влажном поцелуе, и Чонгуку все мало. Он вжимается в поцелуй так, словно хочет раствориться в нём, и тянет омегу за талию, прижимает все ближе, пока тот не оказывается на его коленях. Без стеснения сжимает ладонями его ягодицы, чуть разводя их в стороны, и выбивает из Чимина первый приглушённый стон.       Омега тяжело дышит, его лоб едва касается лба Чонгука, а глаза — карие, тёплые, но подёрнутые дымкой желания — не отрываются от взгляда альфы.       Пухлые бёдра Чимина с силой прижимаются, дразняще скользят по очевидной твердости под ними. Через тонкую ткань спортивных штанов чувствуется каждая деталь, и Чонгук будто теряет способность думать. Он только вжимает омегу в себя, сдерживая рвущийся наружу рык.       — Чимин… — голос срывается, и альфа сам поддается бедрами навстречу. Тонкое кружевное белье на Чимине уже мокрое от выделений и оставляет влажные следы на его спортивках. — Я не смогу сдержаться…       На задворках сознания мелькает предупреждающая мысль, что стоит быть крайне осторожным. У его омеги под пленкой свежее тату, которое при неправильном уходе может дать осложнения. Сейчас с кожей стоит обращаться так осторожно, как никогда раньше, и Чонгук боится навредить в порыве страсти.       Но Чимин лишь сильнее оттягивает прядки на затылке альфы, вынуждая того запрокинуть голову и посмотреть прямо в глаза.       — Тогда не сдерживайся, — мурлычет омега и снова с нажимом проезжается по возбуждению, вырисовывая бедрами восьмерки. Нарочно доводит до безумия.       Слова звучат как команда «фас» для обезумевшего пса.       Хотя между ними — безумным псом и Чонгуком — в этот момент разницы нет никакой. Они оба в немой покорности слушают своего хозяина, и альфа, успев за день изголодаться по своему омеге, без всяких усилий заваливает Чимина на кровать.       Чонгук, позабыв о всяком приличии, спешно раздевает омегу, попутно оставляя поцелуи. Каждое касание наполнено глубоким обожанием, каждый взгляд – невысказанной страстью. Чимин смеётся сквозь плотно стиснутые зубы, стонет и плачет, теряясь в удовольствии. Кровать и матрас жалобно скрипят под их телами, но им нет до этого никакого дела.       Все теряет значение, уступая место удовольствию.       Спать до утра они точно не будут.

* * *

      Жизнь в Доме идет своим чередом, тихо и неспешно.       На следующий день после праздника его жители возвращаются к привычной рутине: кто-то занимается садом, другие уборкой, кто-то отвозит детей в школу. Повара готовят завтрак, а пасторы, запершись в кабинете, обсуждают непременно важные дела.       Чонгук в их рутину не вписывается. Он чувствует себя лишним в этом стройном ансамбле трудящихся. Пока другие жители второпях снуют по коридорам и столовой, он спокойно завтракает овсяной кашей – еда в Доме до сих пор остаётся лучшей, что он когда-либо ел. Затем долго пьет кофе с Анной и Сокджином. Удивительно, но рядом с этой девушкой брат мягок, и его общество становится немного более терпимым Чонгуку.       Когда эти двое заканчивают завтрак и уходят по своим делам, Чонгук читает новостную газету: там на заглавной странице Хосок и подробное интервью о планах президента на ближайшие годы. Чонгук пробегает взглядом по строчкам и довольно хмыкает. Если Хосок не лжет, страну ждут глобальные изменения!       Затем, дождавшись семи утра, он спускается в спортзал. Там, усевшись прямо на пол, его уже поджидает сонный Енджун.       Второй год Чонгук тренирует маленького альфу. В один день тот пришел из школы с синяками на пол лица и порванной одеждой. Чимин со скандалами рвался в школу, найти и поговорить с обидчиками. Но Чонгук поступил по-другому: взяв с собой ребенка в спортзал, научил давать сдачи. Поставил правильный удар, чтобы с наименьшим вредом для себя наносить наибольший урон, и показал, как уклоняться. Больше Енджуна в школе не обижали.       С тех пор начались их регулярные тренировки. У Енджуна изначально хорошая база: он очень похож на Намджуна, а тот был высоким и широкоплечим, легко набирал мышечную массу. Вот и Енджун, благодаря чёткому контролю Чонгука, в свои неполные шестнадцать был выше большинства сверстников и уж точно сильнее.       — Мой папа так же тебя тренировал? — спрашивает подросток после третьего круга разминочного бега. Прислоняется спиной к стене и жадно хлещет воду из бутылки. — Он был строгим?       Чонгук на секунду теряется, не зная, что ответить.       Потерю Намджуна Чонгук переживал тяжело. Ведь омега для него был не только тренером, но и наставником по жизни. А в последний год, несмотря на все недопонимания и конфликты, они сильно сблизились. Чонгук считал Намджуна своей семьёй.       Но, Господи, изначально Намджун был просто ужасным тренером! С тела Чонгука не сходили синяки – не только из-за изнурительных тренировок, которые не соответствовали уровню подготовки и возрасту, но и потому, что у Намджуна были специфические методы воспитания. Побои прекратились только тогда, когда Чонгук повзрослел и начал давать сдачи.       Раньше Чонгук на него держал обиду за это. Да и сейчас он порой задаётся вопросом, как можно было поднимать руку на ребенка? Но прошлое остаётся в прошлом. За старые ошибки он Намджуна не винит. И Чонгук искренне хочет, чтобы у Енджуна в памяти были только самые светлые воспоминания и представления об отце, потому он позволяет себе соврать:       — Твой папа тренировал куда лучше меня. И он был сильнее, — Чонгук подмигивает подростку. — Самый сильный омега из всех. Ты можешь им гордиться.       — Я бы хотел стать таким, как он, — признается Енджун.       — И ты будешь. Вероятно, даже сильнее него, ведь ты альфа.       — Я не только о физической силе. Мой папа был особенным, и он умел вести за собой людей. Ты говорил, что он руководил всей охраной Дома, и ни один альфа не выступал против?       Чонгук внутренне напрягается, зная, к чему идёт разговор. Каждый раз это не заканчивается ничем хорошим.       — Да, — нехотя подтверждает он. — И если ты хочешь быть как твой папа, то знай: он бы не мечтал о революции в период абсолютного мира и процветания.       Порой Чонгук боится за будущее этого ребенка. Потому что Енджун, даже будучи неоперившимся птенцом, слишком много думает и болтает о мести.       — Мой папа умер за спасение людей, а они его растоптали толпой! — с негодованием вскрикивает Енджун. — И сейчас эти люди живут себе припеваючи, даже не вспоминая о нем!       — И что, ты пойдешь мстить абсолютно каждому жителю Сеула?       — Чонгук, — Енджун внезапно выпрямляется и смотрит со всей решительностью. И пусть ростом он доставал до подбородка Чонгуку, в его позе читалась сила. — Ты говорил, что месть не принесет мне счастья… Постоянно об этом твердишь, как будто одни только твои слова могут облегчить мою боль.       — Енджун…       — Нет, хен, послушай: ты нашел свое успокоение только после того, как отомстил за смерть своей семьи. Так почему я не могу поступить так же?       — Не повторяй моих ошибок. Я сожалею о всех тех жизнях, что отобрал, и это ноша куда тяжелее, чем скорбь об утраченной семье. Месть – это не освобождение, это ещё большая ловушка.       — Но мой папа…       — Твой папа сказал бы тебе то же самое, — твердо говорит Чонгук, покачивая головой. И уже тише добавляет. — Не такой жизни он тебе желал.       Енджун убежденным не выглядит, но послушно замолкает и возвращается к тренировке. Вскоре к ним в спортзал приходит Юнги. И хоть Чонгук никогда не был с ним особо близок, им есть что обсудить, и следующие несколько часов пролетают абсолютно незаметно.       После сытного обеда в кругу семьи Чонгук и Чимин уезжают ненадолго в город, купить подарок в честь помолвки для Сокджина и Анны. Затем они вдвоем ужинают, и Чонгук уходит на тренировку – на этот раз без Енджуна. Только поздним вечером альфа приходит в гостиную, где приветливо потрескивал камин и где собрались все дорогие его сердцу люди.       Енджун разместился ближе всех к камину и в панике дописывает проект к завтрашнему дню в школе. Рядом с ним сидят Тэхен и Холли. Тэ единственный из их семьи, кто честно окончил университет, и в этом году альфа вступил повторно на заочное отделение психологии. Так что Тэхен добровольно предложил свою помощь и, пока Енджун зачитывает ему вопросы, старается подсказать правильные ответы.       Юнги что-то увлеченно рисует в блокноте и покачивает головой в такт музыке в наушниках. Чонгук может предположить, что альфа создаёт новый эскиз.       На другом конце гостиной на длинном диване, в окружении жителей Дома, Сокджин и Анна читают вслух Библию для всех желающих. Это похоже на вечернее служение, но в более непринуждённой обстановке, где Сокджин позволяет себе хоть немного расслабиться, а Анна улыбается каждому и беззастенчиво шутит. Чонгук такого прежде в Доме не видел. Такие вечера – нечто новое и абсолютно необходимое, ведь это делает Святого Отца намного ближе к своим последователям.       Всего несколько минут альфа стоит, прислонившись к стене, и внимательно слушает, как Сокджин зачитывает священное писание. Затем его взгляд натыкается на Анну, и девушка, мягко улыбаясь, кивает на пустующее кресло – мол, присоединяйся. Но Чонгук только качает отрицательно головой. Нарушать покой и приятный вечер для других жителей Дома он не станет – те вряд ли радостно примут его в свой круг.       Поэтому Чонгук возвращается к камину и садится на пол рядом с большим креслом – прямо у ног своего омеги.       Чимин вяжет, свернувшись в клубочек в этом самом кресле. Неведомо откуда он раздобыл моток шерстяной пряжи и спицы и, видимо, решил вспомнить старые времена, когда он вязал свитер для Чонгука.       — И что это должно быть? — Чонгук кивает на непонятное, несколько кривое полотно глубокого синего цвета, похожее на ночное зимнее небо. В некоторых местах омега по неопытности пропустил петли, и теперь там зияют дыры. — Носок?       — Вообще-то свитер! — недовольно бурчит Чимин под нос.       Подушечки его крохотных пальчиков покраснели из-за того, что он с непривычки то и дело колол себя спицами. Чонгук перехватывает его руку и нежно целует в самый центр ладошки.       — Не обижайся, — просит он мягко. — Уверен, выйдет ничем не хуже, чем в прошлый раз. Жаль, не удалось сберечь твой подарок.              Красный свитер, заботливо связанный Чимином, сожрало пламя в день, когда горел Дом. Даже пепла не осталось, и, признаться честно, для Чонгука это весомая потеря. Ни одна вещь не была такой же дорогой его сердцу, как тот свитер.       — Этот будет для Енджуна, — тем не менее, объявляет Чимин. — Ребенку нужны новые теплые вещи.       Альфочка тут же резко поворачивает голову и в ужасе таращится на бесформенное полотно в руках Чимина.       — Да ни за что! Меня в школе засмеют, если я приду в подобном! — Енджун едва не давится воздухом от возмущения, мгновенно позабыв о домашнем задании. Однако быстро замолкает, замечая предупреждающий взгляд от Чонгука. — Да и цвет мне не нравится…       Чимин дует губки, несколько оскорбленный такой реакцией Енджуна, и останавливает вязание. Уже с большей критичностью он смотрит на темно-синее полотно.       — Зато мне нравится цвет, — говорит Чонгук. — Пусть этот свитер будет моим.       Омега кидает недоверчивый взгляд.       — Если ты действительно хочешь…       — Я буду носить его каждый день на работу, даю слово.       — Тогда ладно, — Чимин заметно веселеет и вновь принимается за работу. — Мне так нравится вязать, что, наверное, я теперь все вечера буду так проводить.       Чонгук думает, что если его неугомонный омега счастлив от этого, то он готов носить одни лишь вязанные свитера до конца жизни.       Ещё немного времени альфа проводит в кругу семьи. Отвешивает Енджуну лёгкий подзатыльник, когда тот ругается матом на особо сложном математическом примере, кормит Холли остатками ужина и незаметно ворует у Чимина несколько поцелуев.       Уже завтра альфа покинет Дом, место, в котором время замерло и течет медленно и тягуче, как сахарный сироп. Ему в какой-то степени даже не хочется отсюда уезжать и возвращаться к сумасшедшей рутине, ведь в Доме царит особая атмосфера уюта и спокойствия.       И последнее место, которое Чонгуку хотелось бы навестить перед отъездом, это кладбище.       Он незаметно ускользает от семьи и через черный выход попадает на задний двор, откуда всего за несколько минут можно выйти в густой лес. Лёгкая ветровка и толстовка не защищают от вечернего холода, и Чонгук невольно вздрагивает от пробежавших по коже мурашек.       Кладбище находится за пределами огражденной территорией Дома, чуть глубже в лесу. Но это место не внушает страх. Здесь ухоженные каменные надгробия, подстриженные кусты и клумбы, дорожки из утоптанной травы – садовники регулярно наводят порядок. В светлое время суток нередко можно встретить прогуливающихся жителей Дома.       Чонгук быстро находит нужные могилы. Присаживается на корточки, проводит ладонью по холодному камню привычным жестом и всматривается в выцветшие портреты родителей.       — У меня все хорошо, — едва слышно одними губами произносит он. — Можете не волноваться. В последний раз, когда мы виделись три года назад, я был разбит и потерян, но теперь у меня есть причины жить.       В шелесте трав и гудении ветра он слышит тихое одобрение, как если бы родители могли с ним общаться подобным образом.       — Я отомстил тем, кто отнял ваши жизни. И я больше не Цареубийца, – он хмыкнул. – Теперь я просто Чонгук. А все верующие обрели свободу. Мам, пап, в это сложно поверить, но все действительно налаживается.       Надо же, тринадцать лет прошло с их смерти – а Чонгук все равно не сдерживает слезы. Ведь время не лечит, оно лишь слегка притупляет боль – альфа до конца своих дней будет горевать по родителям. Рукавом куртки он грубо вытирает влагу со щек.       — Я счастлив. Жаль, вы не можете быть рядом, но я, наверное, больше не нуждаюсь в вас так, как раньше. Теперь у меня есть моя семья. А мы с вами обязательно ещё встретимся в день Воскресения.       Затем Чонгук находит могилу Марии. Она утопает в цветах: пышные букеты разных оттенков почти полностью скрывают надгробие, превращая его в пёструю клумбу. Могила выглядит не как место скорби, а как сад, в котором продолжается жизнь. Жители Дома не забывают Марию, продолжают приходить и заботиться. Даже так, просто ухаживая за её покоем, они выказывают свою любовь.       Чонгук присаживается рядом, проводит пальцами по камню и, чуть наклонившись, целует мраморную плиту с её портретом. Губы моментально стынут от прикосновения к холодной поверхности. Он сообщает Марии, что ее дети в порядке. И он, и Тэхен, и Сокджин нашли в себе силы жить дальше.       — Но нам очень тебя не хватает. Особенно Тэхену, хотя он и не признается, — слабо улыбается Чонгук. Старший брат больше всех был привязан к Марии. — Но он справится, обещаю. Мы заботимся о нем.       Последний, к кому он подходит – это Намджун. Чонгук присаживается на промерзшую землю перед его могилой и долго молчит. Хочет сказать тренеру многое, но не знает, с чего начать.       — Ну, привет, — Чонгук переводит взгляд на небо, затянутое тучами. Скоро пойдет дождь. — Вряд ли тебе интересно, как у меня дела, но я все равно скажу. У меня все отлично. Местами я, конечно, чувствую себя как последнее дерьмо. Особенно после ночных кошмаров, в которых я вижу всех мною убитых людей. Но я справляюсь, — он усмехается одними уголками губ. — Ты вырастил из меня воина.       Он ненадолго замолкает и накидывает капюшон толстовки. Ветер становится все сильнее.       — Енджун тоже в порядке. Я забочусь о нем. Знаешь, он так похож на тебя… Не внешне – уж извини, но Енджун, в отличии от тебя, красавчик. Но по характеру… вы как две капли воды. У него твои повадки, привычки, принципы и сила. Он полностью твой ребенок, даже если его воспитываю я.       При жизни, если Намджун и заботился о ком-то, то только о своем сыне. И пускай он не умел в полной мере показывать эмоции и любовь в силу характера и тяжёлой судьбы, Намджун видел в нем смысл своей жизни.       — Я его регулярно тренирую. Не переживай, тренер я нормальный, обхожусь без рукоприкладства. Сегодня мы вдвоем были в зале Дома, и я поймал себя на мысли: как же было бы здорово, если бы ты стоял на своем привычном месте, скрестив руки, и наблюдал за нами, — Чонгук качает головой. — Ты бы нами бесконечно гордился.       Он как наяву видит Намджуна, подпирающего стены спортзала, и слышит его вымученное, сцеженное сквозь плотно сжатые зубы «Ты молодец, щенок». От тренера это была наивысшая похвала.       — Без сомнений, такой говнюк как ты попал в Ад. Но я не слишком-то за тебя переживаю. Ты же там всех чертей в страхе держишь, — Чонгук шмыгает носом и моргает, отгоняя непрошеные слезы. — Они у тебя по струнке ходят и каждый твой приказ выполняют, в этом я уверен. Таким ты был омегой при жизни, таким и остался после смерти. Может быть, в Аду мы с тобою и встретимся вновь.       Затем Чонгук совсем по-детски показывает надгробию неприличный жест средним пальцем – прежде он это делал после особо сложных тренировок, чем неимоверно бесил Намджуна – и уходит, не оглядываясь.       Чонгук неторопливо возвращается на территорию Дома, и ноги сами его ведут в зимний сад. Его по счастливой случайности не затронул пожар, так что выглядит сад в точности, как и три года назад. Мария позаботилась о том, чтобы даже в морозное время года под стеклянным куполом сохранялось тепло и растения цвели круглогодично.       Он занимает одну из скамеек, понуро опустив голову. Против воли он вспоминает, как в прошлом в этом же саду он нашел бездыханное тело Марии – и это, пожалуй, самые ужасные воспоминания. Чонгук до крови прикусывает щеку, чтобы физическая боль отогнала наступающую боль душевную.       К счастью, долго сидеть в одиночестве ему не приходится.       Кутаясь в овечью шубку, к нему приходит Чимин и молчаливо занимает место рядом. В руках у него две жестяные кружки с крепким черным кофе, над которыми ещё струится пар, – Чонгук благодарно принимает одну из них.       — Сокджин мне сказал, что в Доме больше никогда не будет расти жасмин, — полуобернувшись, омега закидывает свои ножки на колени Чонгуку. — Это на случай, если ты… если мы когда-то захотим вновь жить здесь.       Чонгук хмыкает.       Сокджин, по всей видимости, и мысли не допускал, что Чонгук его предложение о работе – об убийствах, если точнее, – не примет. Привык, что его все здесь слушаются и любое его слово воспринимают как истину. Самоуверенный ублюдок.       И даже невзирая на все это, Чонгук не может на него злиться слишком долго. Братские узы в который раз оказываются сильнее жизненных трудностей и конфликтов.       — Зря он это, — Чонгук отпивает кофе. На вкус отвратительно горький и немного подгоревший – значит, готовил точно Чимин. — Я ведь все равно не вернусь.       — Да, именно это я ему и сказал. Но, думаю, Сокджину просто хочется надеяться, что когда-то все будет как раньше… Что и ты, и Тэхен всегда будете рядом.       Чонгук эти два дня вынашивал ровно такие же мысли. Сокджин, в силу принципов и гордости, ни за что не покажет свою слабую, уязвимую сторону и не скажет прямо, что тоскует по братьям.       Чонгуку его в какой-то мере жаль, но и идти на поводу он не станет. У него теперь своя жизнь и семья, и действовать он будет только исходя из интересов Чимина и Енджуна. Сокджину, в конце концов, придется отпустить прошлое и начать строить свою жизнь, не опираясь на братьев. Эти мысли крутятся в его голове, пока Чимин с неким ожиданием поглядывает на него, прихлебывая кофе. Но Чонгук решает их не озвучивать.       Вместо этого он щелкает омегу по красному носику и ласково просит:       — Пойдем в Дом. Не хочу, чтобы ты простыл.       — Волнуешься за меня, да?       — Волнуюсь, — легко соглашается альфа. — Я, конечно, обещал, что буду рядом и в болезни, и в здравии, но давай обойдёмся без сопливых носов и кашля этой осенью.       Омега тут же дуется и даже скидывает свои ножки обратно на землю.       — Ты совсем не романтичный, Чонгук!       Посмеиваясь, альфа целует его в замерзшую щёчку и шепчет так, словно их могут подслушать деревья в саду:       — Я люблю тебя больше жизни. Какие ещё тебе признания от меня нужны?       Чимин, его неугомонный омега, его смысл, его муж. Чонгук каждый день молит Господа подарить им долгие годы жизни, потому что альфа не готов с ним разлучаться.       Чимин его бог, его первая мысль после пробуждения и последняя перед сном. Его день и ночь, начало всему и он же конец этому. Чонгук верит, что в этой жизни Чимин – самое большое благословение.       Завтра ждёт новый день их прекрасной, но далеко неидеальной жизни. Они будут ссориться, будут мириться, воспитывать Енджуна и воспитываться. Потому что любить – значит перекраивать себя в угоду другому, шлифовать собственные характеры, пока они не станут идеальными пазлами друг для друга.       Чонгук под протесты кутает Чимина в собственную куртку и целует кончик носа – так точно не заболеет. А пока их ждёт ещё одна ночь в месте, где они впервые встретились и где влюбились. Дом не отпускает так просто из своих тисков, и уехать они смогут только на рассвете.       Обхватив холодную ладошку своего рыжеволосого бога, Чонгук ведёт их по протоптанной дорожке к залитой светом гостиной, где их ждёт семья.       Так чувствуется счастье.