Время бесстыдства

— Выпейте молока, господин семинарист. Приятная полноватая тетушка в белом чепце и накрахмаленном переднике стоит в дверях пряничного домика с глиняным кувшином в руках. Простолюдинка, но из зажиточных. Явно занимается чем-то доходным, судя по жилищу. Небольшой, словно игрушечный, домик, чуть тронутый первыми лучами восходящего солнца, радует глаз красивыми алыми ставнями и зеленой крышей с петушком-флюгером. Идиллическая картина раннего утра. Я поневоле останавливаюсь, завороженный ласковой улыбкой на еще молодом лице, мелкими лучистыми морщинками в уголках глаз и легким румянцем на пухлых щеках. Ни дать ни взять, добрая фея. «И сколько Гансов и Гретель эта фея сварила на прошлой неделе в своем горшочке?», — услужливо интересуется внутренний голос. Не иначе у тебя развивается паранойя, Гленн. Иногда тетушка — это просто тетушка, вовсе не безумная леди Беатрис, задавшаяся целью сожрать тебя заживо, предварительно с чувством изнасиловав, а молоко — просто молоко. — Благодарю. У меня нет денег. — Я не за деньги, господин семинарист. От чистого сердца. Для убедительности она прижимает кувшин к пышной груди, надеясь, видимо, что сердечный порыв каким-то образом растворится в молоке, сделав его еще вкуснее. — Пойдемте на кухню, я вас угощу. Молока и вправду хочется, к тому же я сегодня не завтракал. И если уж на то пошло, не годится принцу крови шарахаться от любой незнакомки, даже если ее самаритянская благотворительность кажется подозрительной. — Спасибо, добрая женщина, — я склоняю голову в легком поклоне и вслед за тетушкой пересекаю порог пряничного домика. # Я нарушил все мыслимые и немыслимые запреты, выйдя из кардинальского дворца в одиночестве, но оставаться в четырех стенах больше не мог. Мы приехали в Рьян неделю назад, и с тех пор я ничем не занимаюсь. Слоняюсь по собственным покоям, хотя покои — это громко сказано, всего-то кабинет, спальня и небольшая гостиная. Ученику кардинала пристала скромность. Конечно, после семинарской комнатушки, которую мы с Солли делили на двоих, — это райские условия. Да и вид из окна мне нравится: гостиная и кабинет выходят окнами на широкую Лекту, главную реку Рьяна. — Ага, — язвит неумолкающий голос в голове, — а на другом берегу, нет, ты вон туда внимательно посмотри, видишь башенки? — крепость. Знаешь, для чего ее используют? Это столичная тюрьма, да не какая попало, а для особо опасных преступников. Держат в ней не всякий сброд, а аристократов. Говорят, из нее мало кто выходит, а если выходит, то только во внутренний двор, на эшафот. Недаром название Лекта созвучно Лете, реке забвения в царстве мертвых. Символично, не находишь? — Заткнись, — обрываю я его, — нормальное название. Отличный вид из окна. Что мне крепость? Но настроение все равно портится. Вечно вы всем недовольны, милорд. А чем мне быть довольным? Дэвид целыми днями пропадает невесть где, а возвращаясь, запирается в кабинете с бумагами. Я почти не вижу его и злюсь, хоть понимаю: он наверняка решает в том числе и мои проблемы. Добиться аудиенции у короля непросто. Если Эдуард обещал со мной встретиться, это не означает, что он готов принять меня немедленно. Да и помнит ли он о своем обещании? Я извожу себя дурными мыслями и предчувствиями. Иногда в панике воображаю, что меня не пристраивают в семинарию Рьяна для продолжения учебы неспроста: все равно отправят на плаху, незачем и хлопотать понапрасну. На просьбу, почти мольбу о возможности сопровождать кардинала в его поездках, я слышу неизменное: «Тебе пока не следует выходить, дорогой». Снова пленник, снова в ловушке, с той лишь разницей, что раньше у меня были друзья, с которыми можно было перекинуться парой слов, а теперь я совсем один. Именно поэтому, то ли от отчаяния, то ли из чувства противоречия, нынче рано утром я дерзко покинул дворец и отправился бродить по улицам Рьяна. Просто так. Обнадеживает, что кардинальские слуги не предприняли никаких попыток задержать меня и не побежали срочно сообщать Дэвиду о моей отлучке. Может, потом и побежали, но никакой погони или слежки за собой я не заметил. Значит, все не так плохо, и запрет покидать дворец носит скорее рекомендательный, чем приказной характер. Слово учителя — закон для ученика. Об этом я предпочитаю не думать. Лучше потом понести наказание, чем маяться от бездействия. Что происходит с Дэвидом, или, точнее, у нас с Дэвидом, ума не приложу. После пребывания в подвалах с Роттгером (считалось, что так я докажу право быть учеником и смирю непомерную гордыню, а на деле оказалось чередой бессмысленных пыток) Вашество больше не проявлял жестокости. В минуты общения, редкие, потому что он был все время занят, кардинал оставался доброжелательным и мягким. Ни разу не повысил голос, не говоря уже о том, чтобы ударить. Но почему мне кажется, что в наших отношениях поселилась холодность? Впрочем, о каких отношениях идет речь? Мы ни разу не были близки, если не считать факта Инициации. Можно ли назвать насилие близостью? Я до сих пор не вижу в этом смысла. Традиция? На то мы и учимся на своем и чужом опыте, чтобы менять традиции к лучшему. Вот когда у меня будет ученик… Сначала станьте кардиналом, милорд, а потом будете рассуждать об учениках. Я бы не поставил на человека, смирившегося после изнасилования и пары недель в подвалах. Нелепо ставить на слабаков, покорно идущих на убой, с тихой радостью принимающих свою участь. Может, цель «обучения» сводилась к обретению умения тонко, изысканно лицемерить с подходящим моменту выражением лица? Это бы я понял, но почему нельзя было рассказать обо всем честно, без рассуждений о сути милосердия Божьего и ничтожнейшего места кардинала как слуги Его? Дэвид не лицемерит, напоминаю я себе. Он, в отличие от дурных мальчишек, предпочитающих молитве беседы с демоном, искренне верит в то, что делает. И в Бога верит, если уж на то пошло. Не то что ты, Гленн. Впрочем, не скажу, что я в Него совсем не верю. Верю, как большинство людей, наверное. То есть когда что-то идет не так, я к Нему обращаюсь за помощью, а когда все в порядке, частенько забываю поблагодарить. И меня это больше не пугает. С тех самых пор, как я честно признался себе, что верю только в Альгерту, а ритуальные танцы в сутанах — всего лишь средство достижения власти. Думаю, оба они — Дэвид и Ветер — прекрасно понимают, что я изменяю им с Альгертой. Отсюда холодность Вашества, а Ветра после приезда в Рьян я вообще не видел. Иногда я спрашиваю себя: если повернуть время вспять, вернуться в тот момент, когда я выбирал между тихой жизнью с Дэвидом в любви и согласии (мы же действительно друг друга любим, эта щемящая нежность никуда не ушла, и у меня по-прежнему замирает сердце при виде него), и тернистым путем ученика кардинала, поступил бы я иначе? Ведь это глупо, глупо, я мучаю его, виню себя, а дойдет ли до алой сутаны вообще — неизвестно. И отвечаю сам себе: нет. Никогда бы я не поступил иначе, несмотря на болезненные уколы совести, кричащей, что я использую дорогого мне человека. Оправдывает ли цель средство? Не знаю. Полно, не надо лгать самому себе. Все ты знаешь, иначе бы так не поступал. # В кухне пахнет вовсе не пряниками, а свежим хлебом. На чисто выскобленном столе красуется блюдо с большим караваем, прикрытым белоснежной салфеткой. Тетушка указывает мне на высокую лавку рядом со столом и достает с полки внушительных размеров глиняную кружку. — Угощайтесь, господин семинарист, — молоко до краев наполняет кружку, а рядом на тарелке оказывается кусок только что испеченного хлеба. То ли от его одуряюще вкусного запаха, то ли от уютного тепла кухни я успокаиваюсь. Образ коварной злобной ведьмы, пугающей горько плачущих детей, сам собой исчезает. Наверное, я слишком устал от постоянной тревоги, потому что в данный момент хочу только одного — сидеть, как в детстве, на этой высокой лавке, болтать ногами и пить молоко. Хозяйка пристраивается рядом, смотрит по-доброму и немного печально. — Совсем дитя, а уж в сутане. Знала бы она, что это дитя успело натворить и кем является, посмотрел бы я, как она бы заговорила. «А что такого? — я мысленно пожимаю плечами, — мне и вправду немного лет, да и причин ненавидеть королевского бастарда, пусть и старшего, у простой женщины быть не может». И все-таки интересно, чем я ее заинтересовал? — Почему вы пригласили меня? — спрашиваю я, с наслаждением жуя хлеб, — вы же не всех семинаристов молоком поите. — Не всех, — она задумчиво улыбается, — но у вас такое лицо… — Какое? — Ангельское. Благословите меня, господин. Воистину, с внешней ангелоподобностью дела у меня обстоят лучше некуда. С тех пор, как волосы мои побелели, я сам себе порой кажусь существом из другого мира. Из зеркала по утрам на меня смотрит высокий стройный юноша с тонкими чертами лица, задумчивыми серыми глазами без тени улыбки (чему улыбаться, будущее мое висит на волоске) и, конечно, этими пресловутыми белоснежными, без единой примеси черноты, волосами по пояс. Семинаристу не пристала такая длина, но Вашество ничего по этому поводу не говорит, а я не спешу к цирюльнику. Не люблю, когда меня трогают чужие люди. Пусть Роттгер и приучил меня не демонстрировать эмоции на людях, но другим я не стал. — Благословлять я пока не имею права, поскольку не принял сан. Хотите, я помолюсь за вас, добрая женщина? Как ваше имя? — Грета, господин. — Очень приятно, Грета, — я киваю в ответ, но сам представляться не спешу. Незачем ей знать мое имя, а выдумывать на ходу легенду не хочется, — чем вы занимаетесь? — Служу кухаркой у местного Падре. Его дом неподалеку отсюда, при церкви. Пройдете дальше по улице, увидите. — Хорошо вам у него служится? По моим представлениям, священнослужители Рьяна поголовно должны быть надменными снобами. Все-таки столичные шишки, положение обязывает. — Хорошо, господин. Он добрый очень и нетребовательный. Его весь приход любит. Может, зайдете, познакомитесь? — Неловко как-то. Но на службу при случае приду, — я совершенно не уверен, что захочу тащиться сюда на службу, но огорчать милую Грету не хочется. Тем более, мне нечем отблагодарить ее за завтрак. Вскоре мы прощаемся. Пора и честь знать, у моей новой знакомой еще много работы. Еще раз пообещав молиться за хозяйку, я покидаю гостеприимный домик. # Солнце уже поднялось довольно высоко, народу на улице прибавилось. Я бесцельно иду вперед, рассматривая дома и, глубоко задумавшись, прихожу в себя только от окрика за спиной: — Где же ты, красотка, сутану раздобыла? Резко оборачиваюсь. Рядом стоит дорогая карета, запряженная четверкой белых лошадей. Неслыханная роскошь, подобных я видел только у вэла Гентера и у Ветра. Окно кареты приоткрыто, занавеска отдернута, а хозяин в недоумении уставился на меня. — Гленн? — Здравствуй, Гентер, — киваю я, — ищешь с утра пораньше девицу для развлечений? Боюсь, ты обратился не по адресу. Он еще с минуту ошарашенно разглядывает меня, потом резко распахивает дверь: — Садись скорее. У меня нет причин не доверять человеку, вместе с которым мы пережили нападение волчьей стаи. Я мгновенно ныряю в теплую мягкость кареты, откидываюсь на спинку сиденья, с наслаждением провожу рукой по дорогому бархату обивки. — У тебя такое лицо, будто ты ни в чем краше деревенской телеги ни разу не ездил, — ехидно замечает Гентер, пристально меня разглядывая. — У кардинала удобная карета, — я и не думаю обижаться на его насмешки, — но я ездил в ней только один раз, и она успела мне порядком надоесть, пока мы добирались из монастыря до Рьяна. Рад тебя видеть. — Я не узнал тебя, — Гентер задумчиво протягивает руку, касается моих волос, пропускает пряди между пальцев, — решил, что ты и впрямь девица, стащившая сутану у бедняги-семинариста. Что случилось, Гленн? — Ничего не случилось. Я стал учеником Его Высокопреосвященства. — О, все ученики кардиналов меняют цвет волос на белый? Это небесная благодать так на вас влияет? — недоверчиво интересуется Гентер, продолжая играть моими волосами. Кстати, это неожиданно приятно, еще немного — и я заурчу, как довольный кот, подставляя голову. Рассказывать ни о чем не хочется, но не ответить Гентеру было бы невежливо. — Это седина, Гентер, вовсе не благодать. Честно говоря, я предпочел бы остаться в прежнем цвете и слегка сгладить Via Dolorosa, по которой пришлось прогуляться. — Даже не представляю, что с тобой делали, — Гентер качает головой, но подробности не выпытывает, — скажи, оно того стоит? — Стоит, Гентер, — твердо отвечаю я. Кажется, он понимает, что это не шутка. — Дело твое, Гленн. Чем занят сейчас? Какие планы? Кому угодно я пустил бы пыль в глаза, сделав хорошую мину при плохой игре, но не Гентеру. Слишком сблизились мы за долгие дни, проведенные вместе, слишком хорошо узнали друг друга. — Ничем не занят, — вздыхаю я, — сижу, как привязанный, в кардинальском дворце, жду аудиенции Эдуарда. Вот, сбежал впервые, хоть на улицу вышел. — В смысле «сбежал»? Ты пленник, что ли? Тебя запирают? — Нет, как видишь, но выходить категорически не рекомендуют. — Почему? — Может, Вашество боится, что меня убьют до визита в королевский дворец и не хочет лишить Его Величество чести отправить меня на плаху? — Перестань, Гленн, — хмурится Гентер, — никто тебя на плаху не отправит, ты же не идиот идти против Эдуарда и развязывать гражданскую войну. Следствие это ученичества или нет, пессимизма в тебе явно прибавилось. Так что я считаю своим долгом тебя развлечь. Ты Рьян видел? — Был тут ребенком, но ничего толком не запомнил. А в этот раз я из дворца не выходил. — Отлично, — Гентер хлопает меня по плечу, — будем смотреть Рьян! А потом поедем ко мне обедать. — Но… — мне и неловко принять приглашение, и беспокоит длительная отлучка, и ужасно хочется согласиться. Гентер словно читает мои мысли: — Кардиналу не стоило замуровывать тебя в четырех стенах. В конце концов, ты благородный вэл, хоть и семинарист. Почему бы тебе не навестить старого друга и не покататься с ним по городу? Потом доставлю тебя домой в лучшем виде, целого и невредимого. Давай, Гленн. Ты хоть разглядел снаружи дворец, в котором живешь? — Нет. Мы приехали поздно, было уже темно, — признаюсь я и вдруг решаюсь, — спасибо, Гентер. Если я тебя не слишком задерживаю… — Не слишком, — смеется он, — раз уж с девицей у меня из-за тебя ничего не вышло, придется довольствоваться твоим обществом. — Боже мой, — в притворном ужасе восклицаю я, — досточтимый вэл спит с мужчинами? — Иногда, — невозмутимо отвечает Гентер, — но тебе опасаться нечего. Во-первых, я считаю тебя другом, а во-вторых, нужно быть самоубийцей, чтобы перейти дорогу Его Высокопреосвященству. Мне вспоминаются слухи о связи Гентера с Эдуардом, но о таких вещах не спрашивают, поэтому я быстро сворачиваю тему, ограничившись кивком в ответ. С их отношениями разберемся позже. Сейчас сердце замирает от удовольствия: благородный вэл, главный мерзавец Рьяна, эстет, убийца, невероятно сложный человек, чья симпатия бесконечно важна для меня, назвал меня другом. Дело не в том, что он входит в ближнее окружение короля Альгерты, хотя и это приятно. В отличие от того же Джозефа, я считаю Гентера взрослым, зрелым человеком при небольшой разнице в возрасте между нами. Дэвид прекрасен, добр и весь состоит из достоинств, но мне хочется быть похожим на Гентера с его небрежным аристократизмом и изысканной циничностью. Не лучшие качества для священника, знаю, но не всем дано быть непогрешимыми. А я и пытаться быть таковым не собираюсь. Ох, слышал бы Дэвид. Карета медленно едет по улицам Рьяна. Перед нами высятся главные городские ворота. Огромные тяжелые створки широко раскрыты, впуская многочисленные кареты и телеги. Тут и там среди толпы я замечаю стражников. — Раньше ворота на ночь закрывали, — рассказывает Гентер, — теперь они открыты круглые сутки. — Почему? — удивляюсь я, — разве это не опасно? — Так распорядился король. — Сам придумал? — я испытываю невольную гордость за своего младшего брата. Надо же, только недавно начал править, а уже отдает приказы. — Скажем, с подачи умных людей, — хмыкает Гентер, и сразу становится понятно, что никаких серьезных решений Эдуард самостоятельно еще не принял. — Рьян — столичный город, а не захолустная деревушка, где после восьми вечера никто нос на улицу не высунет. Альгерта ни с кем не воюет, так что вражеские полчища нам не угрожают. Открытые ворота позволяют круглосуточно ввозить в город товары («и вывозить трупы», — отчего-то думается мне). К тому же, под это дело значительно увеличился штат стражников, и бывшие головорезы вместо того, чтобы нарушать покой жителей, гордо вышагивают с пиками в красивых мундирах, и получают за это жалованье. — Или юному королю просто нравятся мужчины в форме, — бормочу я себе под нос. Гентер взрывается хохотом. Смеется так долго, что приходится заехать ему по голове подушкой. — Прекрати немедленно! Это я от тебя гадостей понабрался! — Ой, не могу, — заливается Гентер, — именно от меня! Сначала он члены семинаристам отгрызает, аки акула, а потом ягненочком прикидывается. — Хватит, Гентер, это не смешно, — я луплю его уже всерьез, — не говори о том, чего не знаешь! — Не знаю, — растрепанный Гентер перехватывает мою руку с занесенной подушкой, и я поражаюсь силе его хватки, — ты не рассказывал. Но в любом случае, на данный момент ты жив и здоров, так что не драматизируй. Он отбирает у меня подушку и пристраивает за спину. — Не замечал, чтобы Эдуарду нравились именно военные. Но пристрастия, как и времена, имеют обыкновение меняться. Красивые ворота? Едем смотреть парадную часть Рьяна. Добро пожаловать в высший свет, милорд! Широкая и прямая, как стрела, главная улица Рьяна радует глаз спокойной холодной роскошью. Вдоль нее стоят небольшие двух-, трехэтажные особняки, выкрашенные в приглушенные песочные, зеленоватые и голубые тона. Пространства между ними совсем нет, видимо, земля в городе дорогая, хотя кое-где сквозь ажурные закрытые ворота виднеются зеленые внутренние дворики. На противоположной от нас стороне раскинулись крытые торговые ряды, которые я смутно помню. Там, кажется, была лавочка с заморскими сладостями. Будучи ребенком, я их обожал. — Красиво, — мечтательно вздыхаю я. — Это только начало, Гленн, — откликается Гентер, — чем ближе к набережной, тем роскошнее. Самые знатные стараются селиться недалеко от королевского дворца. — В таком случае, твой дворец, должно быть, стоит с королевским стена к стене. Не то чтобы мне хотелось польстить Гентеру, но его знатность действительно не подлежит сомнению. — Не совсем, — Гентер либо пропускает лесть мимо ушей, либо воспринимает ее как должное, — вот мой дом. Дом Гентера высится прямо перед поворотом на набережную и разительно отличается от всех построек центральной улицы. Побывав в загородном дворце вэла, я никак не ожидал увидеть такое. Тяжелый мрачный особняк, напоминающий крепость из огромных, почти не обработанных глыб серого камня, тянется вверх этажей на пять, не меньше. Окна, высокие стрельчатые в бельэтаже и маленькие бойницеподобные наверху, забраны массивными решетками. Дубовые двери окованы железом. Ни намека на уют, хотя надо признать, неприступная мрачность здания завораживает. Особенно мне нравится широкая каменная терраса на третьем этаже, выходящая на улицу и тоже закрытая решеткой. Я указываю на нее глазами: — Оттуда ты отстреливаешь прохожих или льешь им на головы кипящее масло? — Там я иногда пью вино по вечерам, — с видом оскорбленной добродетели отвечает Гентер, — когда на улицах зажигают огни, сверху открывается красивый вид на центр. Я, конечно, понимаю, что после виденного раньше мой выбор тебя удивляет, но не стоит повторяться и строить два одинаковых дворца здесь и за городом. Люблю разнообразие, знаешь ли, и, черт возьми, могу себе это позволить. — Даже не знаю, Гентер, какой из твоих домов мне нравится больше. — Решишь, когда окажешься внутри. Сейчас проедем мимо королевского и кардинальского дворцов, а потом, пожалуй, пора будет возвращаться обедать. Ты не голоден? — Пока нет. Больше всего мне сейчас хочется не вылезать из кареты, кататься по городу в компании интересного собеседника и наслаждаться ощущением безопасности. Наверное, все это написано у меня на лице, потому что Гентер отвлекается от показа достопримечательностей: — Тебе нужно обязательно подружиться с Эдуардом, Гленн. — Можно подумать, это от меня зависит. — Зависит. Ты обаятелен, когда хочешь таковым казаться, красив, ты старше, в конце концов! Король нуждается в обществе молодых людей, советы премудрых старцев его утомили, как бы хороши они ни были. — Ты считаешь, это я должен давать ему советы? — саркастически хмыкаю я. — Нет, — Гентер досадливо морщится, — во-первых, этого никто не допустит, во-вторых, какие советы ты можешь ему дать на данном этапе? Прости, Гленн, ты сам еще ничего не видел, семинарский опыт при дворе вряд ли пригодится. Просто Эдуарду для общения нужен кто-то более подходящий по возрасту, чем мы с Венсаном. — Отчего ты решил, что я ему подойду? — Пусть это не логично, — Гентер на минуту задумывается, — но мне кажется, что ты желаешь ему добра и станешь хорошим братом. Родная кровь — это важно, Гленн. Хоть Венсан когда-то почти открыто радовался самостоятельности, обретенной после смерти родителей, он недаром цепляется за сестру. Эдуард одинок, и ты тоже не можешь похвастаться обширным кругом общения. — Тебя не смущает, что я стану монахом? — ехидно интересуюсь я, — по-твоему, церковник — хорошая компания для короля Альгерты? — Брось, Гленн, какой из тебя монах? — Гентер даже не считает нужным как-то завуалировать свое заявление, — всем понятно, что эта ерунда с католической церковью — единственная для тебя возможность прийти к власти и не поссориться при этом с королем. Ты и сам это не особенно скрываешь. Твое обучение в семинарии не цель, а средство. Думаю, его вскоре сведут на нет, и ты просто получишь документ об окончании. — А постриг? — И постриг в придачу. — Не думаю, — с сожалением замечаю я («О, какая заманчивая была бы перспектива!»), — Дэвид этого не допустит. — Отчего же? Дэвид отнюдь не дурак, и должен понимать, что будущему политику полезнее вращаться при дворе, чем протирать штаны за чтением Святого Писания, — не блещет благочестием Гентер, — кстати, вот и кардинальский дворец. Величественное здание на набережной обращено фасадом к реке. Как и положено дому священника, в нем нет ничего лишнего — вычурной лепнины или милых сердцу любой благородной вэллы балкончиков. Простота форм могла бы граничить с аскетизмом, если бы не одна деталь. Наружные стены дворца отделаны разными видами мрамора, и не просто привычных серых и бежевых оттенков, а десятками разных цветов от охряного до глубокого зеленого. Они складываются в единую палитру цветущего летнего луга, где каждый цветок прекрасен сам по себе, а картина в целом поражает. — Вот что меня всегда искренне восхищало в Святых Отцах, — Гентер с удовольствием разглядывает дворец, — все на первых взгляд просто и строго, а приглядишься — с ума сойти, какая роскошь. И ведь никто камень не кинет: простолюдины не поймут, а знать не станет портить отношения с духовенством. — Ну, знаешь, — во мне закипает злость и обида за Дэвида, — кардиналу этот дворец не принадлежит. Церковь лишь предоставляет ему право здесь жить. И, клянусь, Вашество никогда бы не стал себе строить такие хоромы! — Да успокойся ты, — Гентер миролюбиво улыбается, — никто твое Вашество не обижает. Не пристало кардиналу жить в сарае и ходить в рубище. Он и так скромен сверх меры. И потом, Гленн, когда я говорю, что искренне восхищен, это означает только то, что я искренне восхищён. Ценю умных политиков, носят они сутану или нет — не важно. — Мне показалось, ты иронизируешь. — Иронизирую? С чего бы? — не слишком натурально удивляется Гентер и добавляет серьезно, — кардинал наверняка бы оценил, как ты его защищаешь, но, поверь, он меньше чем кто бы то ни было в Альгерте нуждается в защите. Не лезь на рожон. Хотя… — Гентер задумчиво переводит взгляд с меня на дворец и обратно, — ученик, яростно бросающийся в бой за своего учителя — зрелище эффектное. Двор может это оценить. Горло вдруг перехватывает так, что становится невозможно вдохнуть. Не то напряжение последних дней копилось-копилось, да и плеснуло через край, не то тоска по Ветру, в которой я упорно себе не признаюсь, сделала свое дело. В глазах темнеет. Чувства рвутся наружу. — Господи, — говорю я то ли слишком громко, то ли слишком тихо, потому что за стуком колотящегося сердца почти не слышу себя, — сколько же мне еще клоуном работать? Плачущий мальчик — трогательное зрелище, бредущий под снегом раздетый юноша — праздник чувственности. Теперь вот воинственный ученик будет публику развлекать. — Клоуном? — спокойный жесткий голос Гентера мгновенно ставит меня на место, — если повезет, ты будешь им работать всю свою жизнь. Как твой любимый кардинал или как младший брат. Все публичные люди — клоуны, так или иначе. Это был твой выбор. Не думаю, что Дэвид умолял тебя стать его учеником. Наверняка его бы больше устроил юный любовник под боком, не доставляющий неприятностей, чем пороховая бочка в кардинальском дворце. — Откуда ты знаешь? — шепчу я пересохшими от волнения губами. — Ничего я не знаю, — рычит Гентер и, немного успокоившись, добавляет уже тише, — с таким лицом ты мог бы вообще никогда ничего не делать. Твоя красота не нуждается ни в уме, ни в таланте. Любой сильный мира сего был бы счастлив видеть тебя рядом с собой. Тебя осыпали бы милостями за один факт твоего существования. Но тебе ведь этого мало, да? Ты сам хочешь стать кукловодом и иметь сомнительную иллюзорную возможность выбирать. Так отчего ты разнылся, едва приблизившись к цели? — Браво, — на краю сознания чуть слышится голос Ветра, сопровождаемый редкими аплодисментами, — я не сказал бы лучше. Браво. — Знаешь, Гентер, — не громче Ветра на одной ноте произношу я, — твои нравоучения до смерти мне надоели. Пожалуй, я тебя убью. — А тебе можно? — с сомнением произносит благородный вэл. — Почему нет? — Ты вроде как лицо духовное, тебе не положено. — Именно «вроде». Постриг я еще не принял, а семинаристам убивать не возбраняется. — Ладно, — легко соглашается Гентер, — только потом. Королевский дворец осмотрим в другой раз, а сейчас я чертовски голоден. Обедать поедем? — Поехали. # Внутри дом Гентера выглядит гораздо уютнее, чем снаружи. Широкая мраморная лестница, крытая алым ковром, ведет в парадные покои. Пока я медленно поднимаюсь, ежесекундно задирая голову, чтобы рассмотреть живописный плафон на потолке, вэл взбегает наверх и машет мне с верхней площадки. — Давай-давай, тащи сюда свою тощую задницу, семинарист. Это не обидно и чем-то напоминает беззлобное ворчание Отца Марка. — Ты же говорил, что я красив. Чем тебе моя задница не угодила? Гентер делает вид, что смущен. — Вполне угодила. Отличная задница. Правда, в узких штанах она выглядела бы пикантнее, чем в этой ужасной хламиде. Вообще-то я больше по женской части, да и на друзей с этой точки зрения не заглядываюсь. Поднимайся скорее, Гленн. Убранство этого дома выдержано в стиле «долой старость». Ни один старикан, даже если ему посчастливится доползти до верха, не сможет претендовать на угощение за хозяйским столом. Помрет от одышки, не успев развернуть салфетку. — Какое счастье, что я молод, — расстояние между нами наконец-то преодолено, — не надейся сэкономить на моем угощении, скряга! — Зачем же экономить? — вэл берет меня за руку, и вместе мы входим в просторную столовую, — нельзя вкусить яд, не попробовав блюдо. Помнится, ты хотел меня убить. Я собираюсь тебя опередить. Нежно воркуя таким образом, Гентер усаживает меня за широкий стол рядом с собой, пренебрегая этикетом, согласно которому гость должен располагаться напротив хозяина. Молчаливый слуга разливает вино. Едва пригубив его, я слышу внизу веселые голоса: — Есть кто живой? Пожрать в этом доме найдется? — Благородный вэл Венсан с сестрой, — провозглашает слуга, застывая на пороге. — Не иначе принц Датский, — морщится Гентер, но глаза его смеются, и в следующее мгновение он поднимается, раскрывая объятья, — Ви, Венсан, заходите! Мы с Гленном только что приехали. После короткого и не слишком официального представления меня Ви и дружеских приветствий, мы сидим рядом, жуем мясо, запивая его вином. Я украдкой рассматриваю Виенну — «девушку-Вселенную» и главную любовь (интересно, до или после овечек?) Венсана. По сравнению с братом она выглядит совсем крошечной, хрупкой, как эльф. Бирюза взгляда брата и сестры почти идентична, выдавая их фамильное сходство, но волосы Ви гораздо светлее, если такое вообще возможно, и переливаются льдистым блеском стали боевых клинков. Да и вся она, несмотря на трепетную нежность образа, напоминает амазонку. Голубого бархата камзол (или кафтан — как это у дам называется?), небрежно наброшенный на плечи поверх легкого светлого платья, словно сдернут с воина-славянина, уменьшен и подогнан по девичьей фигуре. Ви ловит мой взгляд и понимающе улыбается: — Очень дерзко на ваш взгляд, вэл Альгер? Я подсмотрела фасон в книге по истории войн и заказала нечто похожее своей портнихе. Она чуть с ума не сошла и причитала до тех пор, пока Венсан не пообещал отрезать ей уши и пришить на эполеты, — невинная улыбка не вяжется со словами, что только добавляет воительнице очарования. — Вовсе не дерзко, вэлла Виенна. По-моему, очень красиво. — Фу, — она топает ножкой и капризно надувает губы, — что еще за церемонии? Зовите меня Ви. — Почту за честь. Тогда и вы зовите меня Гленн. — Отлично, Гленн, — кивает она без всякого жеманства, — приедете к нам в гости? — Почту за честь, — повторяюсь я. Гентер фыркает и, словно извиняясь передо мной, поясняет: — Милорд Гленн получил превосходное воспитание и к твоим столичным вольностям, Ви, не привык. — Провинциал, — отмахиваюсь я. — Ученик кардинала, — веско произносит Венсан. — Альгер, — уточняет Виенна. Так в легкой непринужденной беседе мы проводим несколько часов и расстаемся, когда лучи клонящегося к закату солнца заливают столовую алым светом. Напоследок Венсан отводит меня в сторону: — Ничего не болит, Гленн? Дышишь нормально? — Что ты, конечно, — удивляюсь я (знал бы он, что мне еще пришлось испытать после ранения Ульрихом), — уже и думать забыл. Спасибо тебе, Венсан. Я перед тобой в долгу. — Брось, — качает он головой, — кстати, предложение Ви остается в силе. Приходи в гости. И… береги себя. # В кардинальском дворце тихо. Никто не мечется в поисках блудного ученика. Я тихонько проскальзываю в свои покои и замираю у дверей. Кардинал стоит у окна гостиной спиной ко мне, лицом к реке. Когда-то он также смотрел в окно круглой монастырской башни, служащей ему кабинетом, и, казалось, вся Альгерта лежит перед ним. — Дэвид, — тихо окликаю я его и тут же поправляюсь, — Ваше Высокопреосвященство. Он оборачивается. На лице его читаются беспокойство, досада и… растерянность? Что, Вашество, нелегкий выбор, не правда ли? Дэвид — слишком дерзко для провинившегося ученика, а Ваше Высокопреосвященство — слишком официально для любимого мальчика, о котором ты переживал. — Где ты был, Гленн? — непонятно, чего в его голосе больше — гнева или облегчения. — Пил молоко у одной доброй женщины, потом обедал у Гентера. — Какой гастрономически насыщенный день, — криво усмехается он. — Надо же мне было что-то есть, — я беспомощно развожу руками. — Не паясничай. — Слушаюсь, Ваше Высокопреосвященство. Он вздыхает, и у меня сжимается сердце. Как можно было вести себя столь безответственно? Он волновался. Стоял у окна, ждал. Сколько он тут стоит? Каких ужасов навыдумывал, пока меня не было? Придурок ты, Гленн, малолетний, путешественник чертов. Надо было хотя бы предупредить. Не отпустил бы и ладно, мир бы не рухнул. Стыдно-то как. Надо исправлять ситуацию. Я на секунду зажмуриваюсь для храбрости, подхожу ближе, со спины, прижимаюсь щекой к бархату камзола. Сегодня он в светском. Мягкая ткань льнет к коже, дарит тепло и покой. — Дэвид, прости. Я устал сидеть в четырех стенах. — Я был при дворе, — небрежно роняет он, не оборачиваясь, — Эдуард ждет тебя завтра утром. Тепло и покой немедленно улетучиваются. Не говоря больше ни слова, Его Высокопреосвященство покидает комнату. # Поговорить не с кем. Книга от волнения валится из рук. Мне ничего не остается, как забраться под одеяло и постараться заснуть, убив вечер и ночь перед визитом к королю. Сон, естественно, не идет, и я ворочаюсь в постели, по сто раз переворачивая нагревшуюся подушку. — Трусишь? — Ветер появляется из ниоткуда, присаживается на край кровати, насмешливо улыбаясь. — Скорей беспокоюсь, — я рад его неожиданному приходу. Лежать здесь одному и мучиться мыслями о завтрашней встрече с королем невыносимо. — Это одно и то же, — ехидничает Ветер, — только «беспокоиться» звучит пристойнее, чем «трусить». — Ладно, трушу. Лгать демону бессмысленно, он-то уж в отличие от меня, семинариста-недоучки, умеет читать в душах. Да и зачем мне лгать? Любой человек на моем месте боялся бы. Шутка ли? Не придешься Эдуарду ко двору, останешься без головы. Вроде бы мелочь, а неприятно. — Хочешь, посижу с тобой? — неожиданно предлагает Ветер. Что-то не припомню, чтобы он в последнее время проявлял обо мне особую заботу. Хотя зачем об этом думать, если он рядом? — Правильно, незачем. Нет бы сейчас поцеловать меня, снять эти тряпки, — Ветер с отвращением двумя пальцами приподнимает рукав моей батистовой рубашки, — прижаться поближе… — Позвать тебя в сон со всеми вытекающими последствиями… — Нет, — демон отпускает рукав, вытягивается рядом и закидывает руку за голову, — сейчас не время. Глупо было ввязываться в эту историю и сбежать, не узнав, чем она закончится. Как бы мне ни хотелось быть с тобой, твои усилия все же заслуживают внимания. А вот то, что ты не желаешь меня приласкать, действительно прискорбно. — В Испании есть, кому тебя приласкать, — бросаю я. — Злюка, — демон небольно бьет меня по руке, но не отстраняется. Только сейчас я догадываюсь рассмотреть его. Он очень бледен, бледнее обычного, и плохо одет. Мятая серая рубашка, больше напоминающая тряпку, мешком висит на худом теле. Светлые волосы, потерявшие блеск, спутаны. Серые глаза обведены темными кругами, черты лица заострились. И я тысячу раз знаю, что это манипуляция, и он может выглядеть как захочет, и не нуждается ни в воде, ни в пище. Знаю, но сердце пронзает внезапная боль и безотчетная жалость. — Ветер, — тихо спрашиваю я, — он что, совсем о тебе не заботится? — Заботится? — в горьком голосе звенят слезы (не может быть, мне, наверное, послышалось), — когда ты видел заботливых ангелов? — Когда-то видел. — А, это, — он поднимает руку, растопыривает пальцы, на кончиках которых расцветает неяркий, как тлеющие угли, огонь, — дом, которого нет на земле, тепло, что не греет, ангелы с их чертовой заботой… — Вы расстались, — скорее утверждаю, чем спрашиваю я. — Естественно, расстались, — беззаботно отвечает Ветер. — Почему? — Он не идиот, хоть и ангел, — мгновенно нацепив маску безразличия, констатирует Ветер, — я не самый сильный демон на свете. Есть другие, более привлекательные. Есть Князь, в конце концов. А может, он окончательно убедился, что делит мое сердце с тобой, и его это не устроило. — Вряд ли сам Князь Тьмы, если ты его имеешь в виду, заинтересован в ангелах. — Как знать, он ведь и сам из них. Подобное к подобному… — Тебе надо поесть, — внезапно для самого себя обрываю я его. Все к черту. Манипуляция, так манипуляция. Он голоден и очевидно не слишком хорошо себя чувствует. Его надо накормить и, по возможности, согреть. — Скройся с глаз на несколько минут, — прошу я, от всей души надеясь, что демон поймет меня правильно и не решит, что его выставляют. Конечно, он все понимает и, не сходя с кровати, растворяется в воздухе. Я зову слугу и впервые, будто имею на это право, распоряжаюсь в кардинальском дворце: — Принесите поесть и побольше, я не ужинал. Приготовьте теплую ванну. Сейчас. Поразительно, но слуга слушается. Вскоре ванна до краев наполнена, и даже пар, поднимающийся над водой, тонко пахнет духами. Неслыханная роскошь после семинарских тазиков для умывания и опять, черт возьми, не для меня. Крамольную мысль принять ванну с Ветром я душу в зародыше, не давая ей развиться. И позже бездумно наблюдаю, как материализовавшийся демон поднимается с постели, стаскивает с себя грязную одежду, кидает ее в горящий камин и, обнаженный, идет в ванную. Я следую за ним, смотрю, как он погружается в теплую воду, прикрывая глаза от удовольствия. Пристраиваюсь на бортике, плещу водой на грязные волосы, пока они не становятся мокрыми, и втираю в них мыло. Взбиваю снежную пену, пропускаю пряди меж пальцев. Мягче, еще мягче. Тонкие волосы щекочут руки, внизу живота нарастает горячее, сводящее с ума щекотное ощущение, от которого невозможно отмахнуться. Нет, нельзя потакать своей похоти, ни в коем случае нельзя. Я смываю мыло с волос Ветра, поднимаюсь, приношу ему свой халат. Пока мы были в ванной, слуга сервировал ужин. Какое счастье, что у меня нет собственной прислуги, а кардинальская не балует ученика излишней заботой! Мы предоставлены сами себе, никто не стоит за спинками стульев, не подливает вино, не меняет тарелки. Я впервые радуюсь своему скромному положению, позволяющему избежать ненужных вопросов о ночном госте. Ветер ест быстро и молча, нетерпеливо ломая хлеб тонкими пальцами, рассыпая вокруг крошки. Если он и притворяется голодным, пытаясь вызвать жалость, его гениальный актерский талант заслуживает вознаграждения. Только к концу трапезы демон наконец расслабляется и удовлетворенно откидывается на спинку стула. — Как же хорошо, дорогой. Ты просто спас меня. Еще пару глоточков наливочки, которую передал тебе Джозеф, и я буду абсолютно счастлив. — Еще и наливочки! Меня всегда восхищала его непосредственность. — Да, — радостно кивает Ветер с улыбкой юродивого, — и ночевать мне сегодня тоже негде. Будь на его месте кто угодно другой, даже Дэвид, я, как минимум, кипел бы от злости, а как максимум грохнул бы наглеца. Но на Ветра невозможно сердиться, и через минуту я достаю из шкафа заветную бутылку и заодно смену одежды — за последние полгода я изрядно вытянулся, так что чистые штаны и рубашка должны быть демону впору. Ветер одеваться не спешит, более того, быстро опрокидывает в рот рюмку наливки, скидывает халат в кресло и гибкой тенью скользит под одеяло. — А я где буду спать? Конечно, я понял, что он не собирается уходить, но создать видимость сопротивления кажется уместным. — Здесь, — Ветер приглашающим жестом хлопает по простыне рядом с собой, — или у тебя в покоях тьма кроватей? Ложись, поздно уже. — Ладно, — устало вздыхаю я. Перспектива спать на коврике или в кресле меня не прельщает. В конце концов, не изнасилует же он меня во сне. Хотел бы — давно бы это сделал. — Только, пожалуйста, растворись, когда слуга придет за грязной посудой. — Само собой, — зевает Ветер, — не беспокойся. — У меня достаточно других поводов для беспокойства. Я забираюсь под одеяло, слегка касаясь демона. Все-таки кожа у него холодная, не согрелся до сих пор, что ли? И ноги ледяные. Я согреваю его ступни своими и придвигаюсь ближе. Согреть, согреть, согреть, ничего больше. Большее тебе не позволено, Гленн. Недалеко в своих покоях спит Вашество, и я, конечно, об этом помню. Никакой чувственности. Я люблю Дэвида. «Люблю Дэвида», — как молитву повторяю я про себя. — Да любишь, любишь, успокойся, — Ветер пристраивает голову у меня на плече. Длинный шелк волос ласкает щеку, — так ты до горячки себя доведешь. — Ты же говорил, что больше не читаешь меня? — удивляюсь я. — В глобальном смысле не читаю, но ты опять мысленно вопишь. Не надо быть провидцем, чтобы услышать. Некоторое время мы молчим. Дыхание Ветра становится глубже. Кажется, он засыпает. Мне жаль тревожить его сон, но невысказанный вопрос рвется с языка: — Что мне сказать завтра Эдуарду, Ветер? — Понятия не имею. Иного я и не ждал, нелепо было и спрашивать. Обычная демоническая практика — сожрать ужин, угоститься наливочкой и, не ответив, сопеть носом в блаженном сне. — При чем тут демоническая практика? — бормочет Ветер сквозь сон, — вы братья. Ты сам найдешь нужные слова. Спи, Гленн. Просто спи. Ничто дурное тебе не приснится. А завтра… завтра посмотрим.