Время бесстыдства

Я просыпаюсь на рассвете. Сквозь полузадернутые портьеры в комнату проникает серый свет, но на горизонте различимы первые отсветы восходящего солнца. Ветра предсказуемо рядом нет, зато посреди комнаты стоит кардинал, придирчиво рассматривающий висящую на вешалке отглаженную сутану. От ее вида меня мутит. Непритязательная тонкая черная шерсть проста до отвращения. Из такой, наверное, шьют одежду детям в сиротских приютах. Набожно и скромненько. То, что надо. В этом нелепом одеянии я, словно бедный родственник, приползу к ногам своего Сюзерена, смиренно вымаливая право на жизнь. Если уж мне предстоит столкнуться с судьбой, я предпочел бы сделать это в испанском костюме и плаще, украшенном пряжкой в виде черных алмазных крыльев. Как божественный тореро, бросающий вызов огненному быку. Эдуард не бык, конечно, он золотой королевский львенок с толстыми лапами и мягкой шерсткой, и втыкать в него жертвенные пики я не собираюсь, но дьявол меня подери, он всего лишь мальчишка, и изображать перед ним нижайшую покорность я не буду. Если мы с самого начала станем играть по таким правилам, жизни при дворе мне точно не будет. Так и придется постоянно унижаться перед каждым встречным и дрожать от малейшего шороха. — Доброе утро, Ваше Высокопреосвященство, — приветствую я кардинала. Все равно мучительное беспокойство не даст мне доспать, а притворяться, лежа с закрытыми глазами, глупо. Дэвид, вздрогнув от неожиданности, оборачивается: — Я разбудил тебя, Гленн? Еще очень рано, поспал бы. — Какой уж тут сон. Я приподнимаюсь повыше, опираюсь спиной на подушки. Хоть их удалось отвоевать. Это был мой первый маленький бунт. Неделю назад, глядя на тощий плоский блин, покрытый наволочкой, в изголовье кровати, я велел слугам принести что-нибудь попухлее и в количестве не менее четырех. Требование было выполнено, а Дэвид до сих пор ничего не сказал. Не знал или не придал значения? Или ему вовсе наплевать, на чем спит его ученик? К слову, об учениках и субординации. Ничего, что кардинал стоит, а я лежу? Следует ли мне срочно вскочить? Нет, вроде, не следует. Он пришел, пока я спал, значит лежащим меня уже видел. — Интересно, — задумавшись, произношу я вслух, — сидеть в присутствии короля нельзя, а лежать можно? — и со смесью ужаса и болезненного любопытства наблюдаю за сменой выражения лица кардинала. А что, собственно, такого ужасного я сказал? Согласен, звучит несколько двусмысленно, но ситуация-то жизненная. Заведет себе Эдуард фаворита или фаворитку (так все монархи делают, будем называть вещи своими именами), захочет с ним или с нею возлечь, а этикет не позволяет… Этого я вслух, естественно, уже не произношу. При кардинале не произношу. В компании Гентера или Венсана запросто мог бы. Никто бы не сверкал глазами в гневе, не смотрел бы на меня сердито. Разве что поддразнили бы немного, спросив невзначай, отчего эта тема меня так живо интересует. «Мы говорим на языке юности», — сказал когда-то Ветер. Но он ведь просто хотел рассорить меня в Вашеством, не так ли? — Твоя шутка не кажется мне смешной, Гленн, — сурово отчитывает меня Дэвид. Господи, я еще и улыбнуться умудрился! Расслабился, непозволительно расслабился, даже мышцы лица перестал контролировать. Теперь обратно в подвал пошлют уму-разуму набираться. И Джозефа приставят в качестве инквизитора-практиканта. Уж он-то расстарается. В своем маниакальном желании стать Великим не посмотрит, что перед ним друг. В делах духовных нет места сентиментальным привязанностям. Вот черт, надо же было так глупо попасться! И ведь винить некого, сам виноват. Что ж за день сегодня такой? Сейчас только утро, чего ждать от полудня? — Я надеялся на твое благоразумие, Гленн, — продолжает Вашество, — как видно, обучение не принесло желаемых результатов. «Конечно, не принесло, — мысленно мстительно усмехаюсь я, — кто бы сомневался. И не принесет. Избиение в моем случае вообще малоэффективно». — Ты совсем не готов к встрече с королем. Думаю, ее следует перенести. — Нет, — крик вырывается непроизвольно, — нет! Хватит! Сколько можно оттягивать неизбежное? Дэвид, ради Бога, не надо ничего переносить! Пусть все будет, как будет! — Гленн, пойми, — убеждает меня кардинал, — в разговоре с монархом ты обязан проявить кротость и смирение, убедить Эдуарда, что ничем ему не угрожаешь. Только в этом случае тебе гарантирована безопасность. — А я думаю, — Ветер появляется за спиной Дэвида и, глумясь, создает над его головой невидимый прочим золотой нимб неправильной яйцевидной формы, — тебе стоит попытаться его удивить. Заинтересовать. Обаять. Не важно, как ты будешь себя вести, главное, действуй неожиданно. Сбей его с толку и бери голыми руками. К поклонению, смирению и кротости он привык. Ты можешь дать ему что-то, чего у него до сих пор не было. От необходимости сосредоточивать внимание на них двоих и отвечать Вашеству и (мысленно) Ветру меня начинает подташнивать. Надо прекращать этот цирк как можно скорее, пока их противоречивые советы не запутали меня окончательно. — Я понимаю, Ваше Высокопреосвященство, — не глядя на Ветра, отвечаю я со всей возможной искренностью, — и постараюсь вести себя сдержанно. Только, пожалуйста, позвольте мне встретиться с Эдуардом сегодня. Чем дольше мы тянем, тем больше вероятность того, что король надумает обо мне что-то дурное или ему в этом помогут. — Молодец, неплохой аргумент, — одобряет Ветер. — Иди к черту, — мысленно огрызаюсь я. — Он меня пока не звал. — Помолчи хоть минуту! — Гленн, — Дэвид смотрит как-то странно, и я холодею — неужели последнюю фразу меня угораздило произнести вслух? Нет, вроде пронесло, — ты меня слышишь? Где ты витаешь? — Простите, Ваше Высокопреосвященство, — я виновато опускаю глаза, — задумался. — Ладно, — на лице кардинала читается вселенская скорбь о безнадежном ученике, — раз ты все равно не спишь, приводи себя в порядок и спускайся в столовую завтракать. — О, тебя впервые за неделю удостоили чести разделить трапезу с кардиналом? Аллилуйя, — насмехается Ветер, но я его выпады игнорирую. Неужели все наконец-то изменится, и мы снова будем проводить время вместе? Исчезнет показная холодность, вернется прежний Дэвид, сияя золотыми искрами на дне добрых карих глаз. Снова скажет «мой мальчик», заключая в объятья и окутывая таким родным горьковатым запахом полыни. — Какие сладостные иллюзии, — тихо произносит Ветер вслед выходящему кардиналу, и голос его звучит уже не насмешливо, а печально, почти обреченно, — знаешь, мне надоело лето. — Оно не будет вечным. — И хорошо. Хочу ноябрь. — Почему? — Почему что? Почему иллюзии или почему ноябрь? Ноябрь, потому что нынешний вид из окна — голубое небо, река, неспешно несущая свои волны, — до отвращения банален. В ноябре пойдет дождь, завоет ветер, и по ночам будет казаться, что дворец вот-вот смоет. Нет ничего лучше теплой комнаты, огня камина и бури за окном. — Тогда почему «иллюзии»? — По множеству причин, но в целом потому, что вы не можете решить, как друг друга называть: ты его — Дэвид или Ваше Высокопреосвященство, а он тебя — дерзкий щенок или дорогой мальчик. — Надеюсь, со временем это утрясется. — Едва ли. — Перестань, Ветер, — я выбираюсь из кровати. Дэвид ждет в столовой, пора собираться к завтраку, — ты просто ревнуешь. — Уже нет, — Ветер поднимает сорванную мною и брошенную на пол рубашку, аккуратно вешает ее на спинку стула, — ты научился правильно расставлять приоритеты в своих привязанностях. На данный момент у тебя лишь один серьезный интерес, и с Альгертой я тягаться не буду. Ты все равно не успокоишься, пока ее не поимеешь. Она, безусловно, прекрасна, у вас с ней море возможностей, но это всего лишь одна конкретная точка пространства. Когда-нибудь ты изучишь ее вдоль и поперек, устанешь и пресытишься. И вот тогда, Гленн, не раньше, потому что влезать между вами до того бессмысленно, я покажу тебе весь остальной мир. — К миру, разумеется, будешь прилагаться ты. — Конечно, — Ветер мягко подталкивает меня в кресло перед зеркалом, — садись, расчешу тебе волосы. Конечно, буду, но тебе понравится, обещаю. Знал бы он, как уже мне нравится. Может, и знает. Что-то мне подсказывает, что его «читаю — не читаю» не слишком соответствует действительности. Гребень легко скользит по волосам, даря покой и ласку. Так бы и сидел весь день, просто наслаждаясь чужой заботой. Но — опять нельзя. — Почему нельзя? — спрашивает Ветер. — Потому что Вашество ждет меня к завтраку. — Ну да, — демон откладывает гребень и живописно расправляет пряди по плечам, — от подобных предложений не отказываются. Ты хоть куда идти, знаешь? Сложный вопрос. Полагаю, во дворце несколько столовых, и в какой из них сервирован завтрак, неизвестно. Кроме того, ни в одну из них я ни разу не заходил. — Вот и я о том же, — Ветер, как заправский камердинер, помогает мне облачиться в сутану, — тут не к чему ревновать. Пойдем, провожу тебя, а то заблудишься. И ты прав: твое ритуальное одеяние выглядит ужасно, но, боюсь, на Дэвида твои аргументы впечатления не произведут. Не стоит портить нервы перед важной встречей. Будем надеяться на твою природную красоту. Никаких дополнительных указаний, помимо приказа вести себя скромно и собрать волосы в хвост, я от Дэвида за завтраком не получаю. # Просторный зал перед королевским кабинетом полон народа. Ума не приложу, что им тут понадобилось в столь ранний час. При нашем появлении разговоры сразу замолкают, и все взгляды устремляются на нас. Дэвид на неприкрытый интерес окружающих реагирует спокойно. Ему не впервой справляться с повышенным вниманием к своей персоне. Мне приходится значительно хуже. Перед этими разодетыми, несмотря на утреннее время, людьми я в своей скромной черной сутане чувствую себя обнаженным. Пауза растягивается до неприличия. К счастью, благородные вэлы не лишены хороших манер и все-таки находят в себе силы оторваться от нас и переключить внимание друг на друга. Я с облегчением выдыхаю и, понемногу успокаиваясь, втихаря разглядываю людей вокруг. Гентер с Венсаном стоят у окна и в ответ на мой затравленный взгляд дружелюбно улыбаются, приветственно кивая. Смелые люди. Открытая демонстрация приязни к столь сомнительной личности, как я, может выйти боком. Но им, похоже, закон не писан, и я несмело киваю в ответ. Венсан, как всегда, божественно хорош. Я даже радуюсь, что рядом с ним нет Ви — еще неизвестно, кто кого затмил бы. Среди вельмож мое внимание привлекает высокий человек, держащийся особняком. Его длинные черные волосы забраны в низкий хвост. На простой черный костюм накинут черный же плащ с единственной серебряной, ужасно дорогой на вид, застежкой. Человек кажется мрачным и высокомерным, но это почему-то не отталкивает, а скорее вызывает интерес. Что-то еще, помимо мрачности, в нем есть. Пожалуй, невозможно синие глаза. Где-то я их уже видел, только где? Не помню. Мне хочется спросить, кто это, но лицо стоящего рядом Дэвида слишком сосредоточено, а Гентер, как назло, далеко. Да и вообще, одергиваю я себя, не время отвлекаться по пустякам перед значимостью грядущей встречи с Эдуардом. Если выйду живым из королевских покоев, разузнаю все про этого мрачного типа. Проходит совсем немного времени, и слуга громогласно предупреждает о появлении Его Величества. Я ожидал пышной процессии, торжественного шествия по залам облаченного в горностаевую мантию монарха при короне и скипетре, но в комнату быстро входит высокий подросток в коротком голубом плаще и костюме для верховой езды. Окинув взглядом склонившихся вельмож, он безошибочно останавливает его на нас с кардиналом и сам подходит ближе. — Ваше Высокопреосвященство, — Эдуард прикасается губами к аметистовому перстню на руке Дэвида. Он лишь следует этикету, но видеть, как сам король целует тебе руку, — это, наверное, потрясающее ощущение. Оторвавшись от кардинальской руки, Эдуард, больше ни на кого не глядя, обращается прямо ко мне. — Здравствуйте, Гленн. Я хочу поговорить с вами наедине. — Но, Ваше Величество, — пытается возразить Дэвид, — позвольте мне присутствовать. — Прошу простить за дерзость, Ваше Величество, — перебивает кардинала неприметно одетый господин с широкими плечами и лошадиным лицом («главный телохранитель тушки Его Величества, что ли?»), — это неразумно. Он может быть опасен. «Конечно, опасен, — горько думаю я, — нет ничего опаснее для Альгерты, чем шестнадцатилетний семинарист». — Я желаю поговорить с вэлом Гленном наедине, — повторяет король. В его голосе, на удивление, звучит не упрямство капризного мальчишки, а спокойный приказ, — оставьте нас. Дэвид с телохранителем нерешительно переглядываются, но Эдуард уже сам открывает дверь кабинета, пропуская меня вперед. Короли Альгерты испокон веков поступали, как считали нужным, невзирая на условности. Перед тем как войти я, повинуясь внезапному порыву, сдергиваю с волос ленту, и белоснежные пряди рассыпаются по плечам, хотя бы отчасти скрывая сутану. Вот вам. Не был бедным родственником и не буду. Пусть украшений, кроме скрытой под одеждой пентаграммы и перстня, на мне нет, черт с ними, доверимся обаянию естественной красоты, согласно Ветру. Дэвид за спиной негодующе вздыхает. Придется мне это пережить. Кабинет Эдуарда небольшой и очень уютный. Не удивлюсь, если обстановка не менялась со времен короля-отца, который, по слухам, был чужд излишней вычурности и показной роскоши, но очень любил комфорт. Во всяком случае, никаких фарфоровых ваз, статуэток и прочих финтифлюшек тут нет. Вдоль стен высятся книжные шкафы, массивный рабочий стол накрыт лиловым сукном. Ближе к камину расположился другой изящный маленький столик, инкрустированный разными породами древесины, с двумя удобными креслами по бокам. Видимо, эти места предназначены для неформальных бесед с дорогими гостями. Тяжелые портьеры раздвинуты не полностью, создавая приятный полумрак. Жаль, на полу нет ковра, но скрывать под ним роскошный паркет было бы безбожно. Все это я успеваю рассмотреть, переступая порог, но вот дверь за спиной закрывается, и мы остаемся в кабинете вдвоем. Несмотря на показную браваду, я бы так и топтался при входе, если бы Эдуард не взял инициативу в свои руки. На правах хозяина он усаживается в кресло и кивает мне на соседнее. Сидеть в присутствии короля не положено, но раз он сам предлагает, глупо мяться и отказываться. Некоторое время мы молча разглядываем друг друга. Гордый разворот широких для подростка плеч Эдуарда делает его зрительно старше своих лет. Открытое лицо с мягкими, но отнюдь не женоподобными чертами располагает к себе. Серо-голубые, темные в полумраке глаза смотрят без неприязни и подозрительности, скорее, в них читается искренний интерес. Светлые с медовым оттенком волосы вьющимися прядями обрамляют лицо, оставляя открытым высокий чистый лоб. Сквозь нежный румянец тринадцатилетнего мальчишки уже начинают проступать черты будущего сильного мужчины. Я вижу именно то, что надеялся увидеть, и чувство гордости за брата переполняет сердце. — Львятина, — мне не страшно сказать это ему в глаза, — какой же ты уже большой. — Меня так отец называл, — тихо отвечает он. — Теперь я за тебя спокоен, Гленн, — еле слышится за левым плечом, и нежные губы Ветра касаются моей щеки невесомым поцелуем, — все получилось. Только не спугни. Кто бы мог предположить, что демоны умеют быть нежными? От поцелуя Ветра сердце начинает биться ровнее. Я выдыхаю и удобней устраиваюсь в кресле. — Ты его помнишь? — спрашиваю я у Эдуарда. Сходу обратиться к королю на «ты» — безумие и самоубийство, но отступать, похоже, некуда. Если сейчас сменить тактику, я его действительно спугну. И еще очень важно, я это чувствую, не разрывать зрительный контакт. Глаза в глаза. Не отрывать взгляд. «Альгерта, — пока Эдуард медлит с ответом, умоляю я единственное божество, в которое верю, потому что другой, навязанный, Бог видом своего иссушенного тела («ты хотел сказать «сушеного», Гленн?»), распятого на кресте, у меня ничего кроме недоумения (и легкой брезгливости, но об этом даже мысленно упоминать опасно) не вызывает, — Альгерта, помоги мне». Я молюсь девочке в белой шубке, с острыми зубами, способными перегрызть горло смертного. Эта мольба — предложение партнерства, клятва верности, сплетение наших рук, удерживающих друг друга на скользком пути. Невидимая девочка слышит, звенит колокольчиком смеха, и я чувствую, что мои глаза наполняются спокойным ровным серым светом. Так солнце мягко пробивается сквозь осенние тучи. В этом свете нет всепрощающей любви — за что мне прощать Эдуарда? Нет сочувствия — сочувствовать царственному отроку? Не мне, бастарду, ему сочувствовать. Серый свет поглощает тревогу и страх. В нем нет черного и белого. Он обволакивает душу, поддерживая зыбкое равновесие, и дарит спокойствие, так нужное сейчас этому мальчишке. Я не брошу его и не дам упасть. Мы — последние Альгеры, львенок, и идти нам дальше вместе. — Немного помню, — искренне отвечает Эдуард. — Какой он был? — Сильный. Очень грозный, его многие боялись. Даже я иногда вздрагивал, когда он входил в зал на официальных церемониях, так величественно он выглядел. Но это была видимость для подданных. Своих он очень любил, и маму, и меня. Играл со мной, будто он и не король вовсе, на лошади своей катал. На нем все держалось — и государство, и семья. Я думаю: да, отец-король — единственный стержень, объединяющий нас. Потому что матери, что у Эдуарда, что у меня, как ни крути, неправильные. Одна умерла слишком рано, бросив своего львенка на произвол судьбы (она в этом не виновата, конечно, но могла бы и подождать немного), вторая — опасная сумасшедшая, чуть не лишившая сына жизни. — Трудно без него? Несмотря на искренность моих намерений и настоящую любовь к брату, я осознаю, в какую опасную и тонкую игру сейчас играю. Важно добиться полного доверия Эдуарда, не испугав его чрезмерной фамильярностью, но и не опускаясь до уровня жалкого просителя. В любой момент в ответ на мой вопрос он скажет «не твое дело» или еще чего похуже, и все рухнет в одночасье. Искренне надеясь, что время, проведенное в семинарии, не прошло зря, я избираю тон исповедника, впрочем, без намерения в конце беседы раздавать наказания в виде прочтения «Аве» и «Патер». Если получилось, пусть невольно, с Отцом Себастьяном, а уж он-то и сам имел огромный опыт чтения в душах, с Эдуардом договориться должно быть легче. — Трудно, — немного застенчиво улыбается Эдуард, — я не один, конечно, у меня много советников. Очень умных и опытных советников, но их наставления подчас так противоречивы… Короля прерывает стук в дверь. — Какого?.. — начинает он, но в дверях уже появляется телохранитель. — Ваше Величество, я лишь хотел удостовериться… — Вон, — вскакивает Эдуард, в мгновение ока преображаясь из ласкового львенка в разъяренное чудовище. Он сын своего отца, теперь у меня нет в этом сомнений. От грозного молодого льва во все стороны исходят волны гнева. Кажется, стоит поднести лист бумаги, и он вспыхнет под полыхающим огнем взгляда. Ох, не надо попадаться королю под руку в такие моменты. Он хоть и юн, но голову снесет собственноручно и не дрогнет. Незадачливый блюститель безопасности ретируется, но момент безнадежно испорчен. Едва возникшая приязнь мгновенно исчезает из глаз Эдуарда. Надо мной возвышается грозный монарх, не склонный к откровениям. Рано Ветер почил на лаврах и оставил меня. Его помощь была бы сейчас как нельзя кстати. Я поспешно встаю и, как должно, опускаю голову. — Итак, Гленн, — голос Эдуарда высокомерен и холоден, — я желал бы знать, чем вы собираетесь заниматься в Рьяне. — Ваше Величество, — я склоняюсь ниже, — как ученик и преемник кардинала Альгерты, я собираюсь продолжить обучение в семинарии Рьяна или в любом другом месте на усмотрение Его Высокопреосвященства. — Вы претендуете на трон? — резко спрашивает Эдуард с откровенной угрозой. — Нет, Ваше Величество. — Почему я должен вам верить? — Вы не должны, — я поднимаю голову и твердо смотрю в глаза Эдуарда, — вы никому ничего не должны, Ваше Величество, разве что Альгерте. Вы не обязаны мне верить, но я говорю правду. — Какие у меня есть гарантии? — Никаких, Ваше Величество. — Да сядьте уже, наконец, — в сердцах бросает Эдуард и сам опускается в кресло, — мне много о вас рассказывали, и только кардинал не отзывался о вас дурно. — И Гентер, Ваше Величество. — И Гентер, — подтверждает король. — Но ведь те, что говорили обо мне дурное, даже не были со мной знакомы. — А восстание, которое вы собирались поднять против меня? — не сдается Эдуард. — Я в этом не участвовал, Ваше Величество. — Кто же в нем участвовал? — злится король. — Моя мать и ее приспешники, — отвечаю я без тени сомнения. — В то время как вы, Гленн, были якобы не в курсе происходящего. — Был в курсе, — вздыхаю я, — но никогда не разделял их мнения. Да они им и не особо интересовались. — Неужели вы никогда не хотели править Альгертой? Это удар ниже пояса. Строить общение с Эдуардом изначально на лжи я не собираюсь, но сказать правду? Учитывая, что эта правда убьет меня… — Сир! Пока я соскальзываю с кресла, сознание в ускоренном темпе просматривает множество икон кающейся Магдалины у ног Христа и, о чудо, находит нужную! Я опускаюсь на колени перед Эдуардом. Не ошибись, Гленн. Мои широко раскрытые глаза (шире, черт тебя побери, и подумай о чем-то грустном, чтобы они заблестели!) обращены к монарху. Голову набок так, чтобы волосы касались носков его ботфорт, но не закрывали лицо. Руки сложить в искреннем порыве, только не сжимать сильно и не потеть ладошками, ты не боишься. — Альгеры во все времена мечтали править, но («без паузы, не дай ему время на размышления») я хочу стать во главе Святой Церкви Альгерты, а не претендовать на власть светскую. — Почему? Мой порыв, кажется, его тронул. — Потому что я никогда не пойду против единственного кровного родственника. — А твоя мать? «Ура, уже на «ты», у меня есть шанс». — Она безумна, сир. Она… Она… — взгляд вниз, прижмись к ногам монарха и впусти в свой голос сдавленные рыдания, — она желала… желала… — Чего? — похоже, Эдуард растерял всю уверенность. — Близости со мной, — вынув последний козырь, я бессильно опускаюсь на пол. Король надо мной судорожно вздыхает. Устал, львенок? Знал бы ты, как я устал от этого спектакля, но мы вместе должны блестяще отыграть его, сорвать аплодисменты и получить гонорар. — Я сбежал из дома зимой, практически раздетый, — глухо говорю я, не поднимая взгляд, — чуть не погиб и в итоге попал в монастырь к будущему кардиналу Альгерты. Он принял меня, вылечил и после назначил своим преемником. Пока Эдуард молчит, я вновь жалею об отсутствии ковра — очень неудобно утыкаться лбом в голый пол. А потом не по-мальчишески сильные руки поднимают меня и усаживают в кресло. — Может, немного вина? — тихо спрашивает Эдуард, и мне хватает сил только на то, чтобы кивнуть в ответ. Хорошо, что догадливый мальчик-слуга, неслышно впорхнувший в кабинет по зову короля, добавил к вину легкие закуски. Иначе мы бы захмелели. Король — в силу неопытности в возлияниях, я — потому что почти ничего не ел за завтраком. Постепенно в груди разливается тепло, голова проясняется. Я отдаю должное трапезе, не торопясь намазывая на маленькую ароматную булочку тончайший слой гусиного паштета. — Скажи, Гленн, ты правда мечтаешь стать священником? — жуя, спрашивает Эдуард. — Не слишком, — я откусываю от булочки. — Почему тогда?.. — начинает он. — Потому, что я люблю своего брата и не собираюсь становиться ему поперек дороги. — Но, — король перестает жевать, — как ты решился? — На что именно? — На целибат, посты, лишения. — Едва ли мне нравятся женщины после случившегося, — я тянусь за виноградинкой, — что касается постов… На больных, детей и странников они не распространяются. Все мы странники в этом мире, львенок. — Я запомню, — обещает Эдуард, — ты будешь хорошим священником. Это лучшие слова, которые я слышал от Святого Отца. — Все для тебя, дорогой. Виноградина неожиданно оказывается холодной и скользкой. Меня передергивает. — Тебе холодно? — король тут же поднимается, снимает плащ и заботливо накидывает мне на плечи, — так теплее? — Спасибо, — искренне благодарю я. Мы сидим еще немного, допиваем вино. Вскоре Эдуард встает и берет меня за руку. — Пойдем, уже прошло много времени. Я повинуюсь. Он вновь сам открывает двери, и мы вступаем в зал. Никто и не думал уходить. Придворные в прежнем составе пялятся на нас, склоняясь в немом поклоне. — Дамы и господа, — голос Эдуарда уверенно звенит под сводами дворца, — представляю вам вэла Гленна Альгера, моего старшего брата, преемника Его Высокопреосвященства и будущего кардинала Альгерты.