Время бесстыдства

Звон колоколов, больших, тяжелых, гудящих басом и маленьких, рассыпающихся хрустальными трелями, разносится в прозрачном октябрьском воздухе. Значит, Ветра предсказуемо не будет. А жаль. Мне хотелось бы разделить с ним радость триумфа. Альгерта славит епископа Рьяна, самого молодого в истории страны. Сегодня мой первый день в новой роли, и, несмотря на то, что никакого особого празднества не планировалось, всего лишь служба в кафедральном соборе, улицы полны народа. Мне предстоит показаться толпе во всем великолепии епископского облачения, проехать в открытой коляске по городу, попутно благословив всех, кто в этом нуждается. — К вечеру как раз до церкви и доберетесь, милорд, — подтрунивает Отец Доминик. С самого утра он взял меня под патронаж, отдавая распоряжения монахам и светским слугам. В радостной кутерьме все они сбились с ног, а я слишком неопытен и растерян, чтобы упорядочить их действия. Если бы не мой мудрый исповедник, они так бы и метались бестолково по дворцу. — Ох, Падре, к вечеру я рассчитывал быть на балу у Его Величества. Тонкая ткань белоснежной альбы — длинной нижней рубахи литургического облачения — приятно холодит кожу. Я присаживаюсь к зеркалу, расчесываю длинные волосы, которые так и не удосужился укоротить. — Вы прекрасны, милорд, — тихо говорит Отец Доминик, не скрываясь, разглядывая меня, — в белом вы точно ангел, никакая казула вам не нужна. — Как это не нужна? — не соглашаюсь я, — казула обязательно нужна. Во-первых, это наиболее красивая составляющая епископского облачения, зря я, что ли, в сан вступал? Во-вторых, без нее я замерзну. Октябрь на дворе, как-никак. — Вы о тепле, милорд, заботились, заказывая шелковую альбу вместо положенной по сезону и уставу шерстяной? — подмигивает исповедник. — Нет, Отец Доминик, — я заплетаю волосы в косу (это тоже противоречит уставу, но все же менее вызывающе, чем каскад, свободно спускающийся ниже лопаток) и отбрасываю ее за спину, — заботился я исключительно о своей нежной коже и потворствовал склонности к роскоши, не приставшей скромному священнику. Если вы не расскажете всему свету, никто, поверьте, не заметит, из какого материала сшита моя альба. — Не расскажу, — успокаивает Святой Отец — только вы бы, милорд, все же обзавелись чем-то потеплее. — Слушаюсь, Падре. Он напоминает старого Полководца, только выглядит моложе и разговаривает мягче. В который раз я благодарю Господа за то, что на моем пути встречается так много умных и добрых людей. Путь до соборной площади Рьяна и впрямь занимает больше времени, чем я предполагал. Надо было воспользоваться закрытой каретой, но не для того я приложил столько усилий, чтобы теперь прятаться от жителей столицы. Я много раз слышал о своей популярности, но не придавал этому большого значения, а теперь с удивлением обнаруживаю, что мне действительно рады. Красивые молодые девушки улыбаются мне. Матери приподнимают на руках детей для благословения. Как будто оно что-то им даст. Но сейчас это не важно. Я много раз убеждался, что вера творит чудеса. Пусть Рьян хотя бы день побудет в счастливой уверенности, что его епископ подарит всем благоденствие под рукой Господа. Перед кафедральным собором толпа плотным кольцом окружает коляску. Приходится остановиться, раздавая направо и налево крестные знамения. Ликующая радость толпы передается мне, разливается в сердце, играет улыбкой на губах. Это стоит потраченного времени. # Уже два месяца Ульрих неотрывно следил за своей жертвой в надежде подкараулить ее и без свидетелей убить. Не получалось. Гленн, как назло, нигде не появлялся один. То его сопровождали разодетые в пух и прах вельможи, чтоб они подавились своей роскошью, то монахи разных возрастов, чаще — смазливые юноши. Завел себе гарем, небось, наслаждается жизнью. Ненависть Энтона росла с каждым днем. Тварь, лишившая его самого дорогого для мужчины, разгуливала по Рьяну, собирала толпы на службах, купалась во всеобщей любви и никак не хотела умирать. Сегодня в столице царило небывалое оживление. С самого утра улыбающиеся люди спешили в центр. Из окон сладко пахло свежей выпечкой. Уличные торговцы на каждом шагу предлагали свой немудреный товар — яркие ленты, пряники, фигурки из дерева. Ульрих, смешавшись с толпой, отдался ее течению и вскоре оказался на соборной площади Рьяна. — Что празднуем, брат? — тихо спросил он у стоящего рядом крепко сложенного нарядно одетого юноши. — Ты не знаешь? Не местный, что ли? — юноша удивленно вскинул глаза и тут же засмеялся, — точно, не местный, небось, издалека пожаловал. Праздник у нас великий. Вся Альгерта радуется. — Чему ж радуетесь? — Епископ у нас новый, да не чета другим церковникам. Мало того, что сам король его старшим братом признал, так он оборотня победил и страну от эпидемии спас. — Как звать-то епископа? — Чудище ты дремучее, ничего не ведаешь. Гленном звать, как же еще? Внезапно толпа замолчала. Замер и Ульрих. На площадь выехала легкая открытая коляска. Стоящий в ней юноша оглядел людей вокруг, улыбнулся и поднял руку в благословляющем жесте. Сверкнули на солнце вышитые золотом епископские одежды. Заискрились драгоценные камни праздничной митры. Единый восхищенный вздох сорвался с губ присутствующих. «Не может быть, — думал Ульрих, глядя на юного епископа, — это не Гленн. Ему слишком мало лет для вступления в сан. Неужто Господь и в этот раз подложил мне свинью? Вот он стоит. Все у него есть. Все его любят. А я что? Обрубок. Это не Гленн!» Но глаза не врали. На площади в окружении ликующей толпы стоял именно Гленн, и Ульрих это знал. Клокочущая ярость вырвалась, наконец, наружу. В глазах потемнело. Энтон рванулся вперед, на ходу вытаскивая из голенища сапога острый охотничий нож. # Все произошло мгновенно. Я не успел ни отшатнуться от налетевшего Ульриха, ни закрыться рукой. Холод метала, резкая боль в шее, горячая кровь, потоком хлынувшая из раны. Голос Ветра в ушах. — Все кончено, Гленн, нам пора уходить. — Я не готов!!! — Пойдем со мной! — Нет!!! — Понятно. Придется рассекречиваться, — вздыхает Ветер, — как я это ненавижу! Рядом со мной возникает сияющая фигура. Белые одежды ангела мягко светятся в лучах октябрьского солнца. Золотой нимб над головой. Отливающие серебром белоснежные крылья. Знакомое лицо Ветра, облаченного в легкую тунику посланников Господа, необычайно серьезно. — Минута до смерти, Гленн. — Пожалуйста… — Хорошо, — принимает решение ангел, — держись. Призрачное сияние коконом окружает нас обоих, заключая в непроницаемую сферу. На смену свету приходит мгла. # В небе цвета мятных леденцов сияет розовое солнце. Такое же нежно-розовое, как головки клевера на бескрайнем лугу. Вокруг царит тишина. Не жужжат пчелы над цветами, не поют птицы, не слышен шорох ветра. И воздух здесь странный, лишенный каких бы то ни было запахов, будто ненастоящий. Я лежу на мягком, но неподвижном клеверном ковре. Ни один цветок не шелохнется, ни один зеленый листик не дрогнет. Ветер, все в том же ангельском облачении, стоит на коленях рядом. Горло немилосердно болит, но наверняка уже зажило. На мне всегда все заживает, а уж когда рядом он — тем более. Лежать на спине неудобно, хочется побыстрее сесть, но Ветер предупреждающе качает головой: «Нельзя». Он выдергивает перо из крыла, превращает его в белоснежную повязку, накладывает ее мне на шею. На его пальцах остаются алые капли крови. Фокус не удался. Рана никуда не делась, правда, боль немного утихает. Некоторое время мы молчим. Вероятно, следует уточнить, что все-таки происходит, но интуиция подсказывает, что ответ мне не понравится. — Ты ангел? — избегаю я скользкой темы своего состояния, касаясь легких, как пух, сияющих перьев. — Конечно нет, дорогой, — Ветер расправляет крылья во всю ширь, заслоняя нас от солнечных лучей, — ваше деление небожителей на ангелов и демонов вообще смехотворно. — Но они белые… И нимб… — Цвет не имеет особого значения. Небо останется небом, будь оно зеленым, как здесь, или голубым, как у вас. А нимб… Блики солнца в светлых волосах. Не более того. — Где мы, Ветер? — Это место не имеет названия. Названия придумали люди, а здесь их сроду не было. Живых, по крайней мере. — Я умер? — Нет, — демон (или ангел?) осторожно перебирает мои волосы, — мы же договорились, что ты пока не готов уйти. Согласись ты покинуть мир людей, все было бы намного проще — взяться за руки, сделать шаг, навсегда остаться вместе. Пытаясь сохранить твое бренное тело, мы рискуем всем, Гленн. Может, передумаешь? — Но, Ветер, столько еще нужно сделать. Наверное, когда-нибудь я буду к этому готов. Когда устану от жизни, от власти, от Альгерты. Когда буду точно знать, что сделал все, что было в моих силах во имя нее. Оставить мир, не успев надеть алую сутану? Только не это! Пожалуйста, не отнимай у меня мечту. — Так я и думал, — легко считывает мысли Ветер, — ты не будешь счастлив в вечности, не получив желаемого на земле. Господи, Гленн, я не предвидел такого поворота событий! — Ты попробуешь вернуть меня? Кроме Ветра надеяться мне не на кого. В конце концов, разве он не демон? Или не ангел? Кто, как не он, в силах совершить невозможное? — Этим и занимаюсь, — с досадой откликается Ветер, — я перенес нас сюда, так как время тут течет иначе. Во много раз медленнее, чем в людском мире. Там ты истек бы кровью в считанные минуты. — Но она продолжает идти, — я дотрагиваюсь рукой до повязки. Та набухает, становясь все более влажной. — Я не умею воскрешать. И исцелять толком тоже не умею, — грустно отвечает Ветер. — Зачем тогда? Для чего он притащил меня в этот странный мир, если все кончено? Продлить последние минуты жизни? Отсрочить агонию? Мгновенная гибель на соборной площади Рьяна была бы гуманнее. Я бы и не успел сообразить, что произошло. — Только сила любви может лечить, Гленн. Так было всегда. Древние об этом знали. Их ритуалы часто сопровождались взаимной близостью. Позже вы назвали это варварством и язычеством и выжгли людскую память огнем Инквизиции. — Мы не отрицаем любовь. Вся идея христианства основана на ней, — зачем-то возражаю я, будто это сейчас важно. Словно нет ничего естественней, чем вести теологический диспут, истекая кровью на руках демона где-то между мирами. — Сын Божий говорил о великой силе любви, но тему до конца не доработал, пренебрегая упоминанием о любви плотской. Думаю, он сделал это намеренно с подачи Отца. Вам, людям, только намекни, что телесная близость благословенна, и вы ударитесь во все тяжкие, а через несколько лет Земля погибнет от перенаселения. Но правда от этого не перестала быть правдой. Лишь истинный союз любящих может противостоять Смерти. Как у вас говорят в случаях, когда один из супругов ухаживает за вторым, больным тяжелой заразной болезнью? Если любит, не заразится. Так и есть. — Для чего ты мне об этом рассказываешь? Мятное небо понемногу опускается на землю. Пока его еще поддерживают белоснежные крылья за спиной Ветра, но скоро они поникнут под натиском, и небо поглотит меня целиком. Это не страшно, но немного грустно. — Я не могу закрыть рану, — повторяет Ветер, — но, слившись с тобой воедино, отдам тебе часть своей силы, и ты поправишься. — Как это — слившись воедино? — я не уверен, что понял его правильно. — Отношения любящих существ неполноценны без физической близости, — как маленькому, мягко растолковывает мне демон, — в подлинности собственных чувств к тебе я не сомневаюсь. В последнее время ты начал отвечать мне взаимностью, разве не так? Если сама Природа признает нашу искренность, она создаст между нами связь, через которую я с легкостью вытащу тебя из рук Смерти. — Природа? — Праматерь сущего. Она могущественнее всего, что я знаю. Больше Бога. Он — лишь ее порождение. Только ей я служу. — А если не признает? — Тогда, — вздыхает Ветер, — ты уйдешь навсегда. — Куда? — Туда, где ничего нет. И, пожалуй, я уйду следом за тобой, потому что без тебя мне будет скучно болтаться по свету. — Что ты такое говоришь? Я не верю своим ушам. Даже если он врет, это самая прекрасная и сладкая ложь в моей жизни. Вот только не величайший ли эгоизм с моей стороны — поставить на карту существование Ветра ради шанса спасти свою шкурку? — Говорю, что попробовать стоит в любом случае. Если Высшая Сила сочтет, что ты заинтересован во мне недостаточно, мы хоть удовольствие напоследок получим. Умирать девственником неприлично, дорогой. А при удачном раскладе ты, возможно, приобретешь некоторые черты небожителей. Впрочем, ты и сейчас на человека не совсем похож. — Я смогу летать? — в радостном предвкушения изменений я чересчур резко приподнимаюсь и тут же шиплю от боли в разрезанном горле. — Тише, милый, — Ветер взмахивает крылом, и прохладный поток воздуха, проникая через слой повязки, приносит мгновенное облегчение, — тебе бы о собственной жизни подумать, а не о полетах. — Так смогу? — не отстаю я. — Скорей всего, — сдается демон, — но полеты — не самое главное. Внешний антураж. Эффектный трюк. Ты сможешь намного больше. Увидишь мир другими глазами. Он совсем не такой, каким представляют его люди. Давай сделаем это, Гленн. Да, ты отдашь мне себя, но ведь и я отдам себя тебе. Я давно себя отдал. Время уходит. Прошу, дорогой, решайся. Потемневшие серые глаза возлюбленного смотрят в душу. Легкие перья ангельских крыльев перебирает невесть откуда прилетевший ветерок. Тонкая фигура застыла в напряженном ожидании. Бледное золотое мерцание нимбом окружает голову. Он прекрасен, мой Ветер. Если все закончится сейчас, я хочу умереть в его объятиях. — Люблю, — произношу я, как заклинание, — бери. Люди ничего не знают о любви. Я сам ничего о ней не знал. Ложатся на клеверный ковер ненужные одежды, туника ангела, не уступающая ей в белизне епископская альба. Тело прижимается к телу. Бесконечно нежные руки и губы Ветра оказываются повсюду, на коже, под кожей, в сердце, за глазными яблоками. Демон выпускает всю свою доселе сдерживаемую мощь. Древняя Сила бурлит вокруг нас, вливается потоком внутрь, заполняя все существо до кончиков пальцев, до самого легкого вздоха, но не подавляет. Каждая клетка тела принимает ее с радостью. Наша кожа светится золотом. Рассыпается солнечным дождем мятный купол неба. Мы поднимаемся ввысь. Ангелы любви, не сдерживаемые ничем, не подвластные никаким законам. Я пугаюсь лишь однажды, ожидая боли проникновения, как при Инициации, но тут же расслабляюсь, услышав ласковое: «В любви нет боли, дорогой. Нет страха. Нет подчинения». Он уже говорил это когда-то. Что-то подобное сказал мне однажды и Роттгер. Я верю. И боль не приходит. # Соборная площадь Рьяна хранит потрясенное молчание. Золотая сфера вокруг нас тает, оставляя меня в коляске одного. В нетронутом кровью епископском литургическом облачении, целого и невредимого. Я расправляю за спиной невидимые людям крылья. Черные, кто бы сомневался. Отталкиваюсь ногами, совсем чуть-чуть, не более, чем на локоть, взмываю в воздух. Никто не заметит, а если заметит, сочтет очередным чудом Господним. — Красивые, — одобрительно шепчет незримый Ветер, — до встречи после королевского бала, любимый. — Что с Ульрихом? — запоздало вспоминаю я. — Через минуту, когда все очнутся, его схватят стражники и поведут в городскую тюрьму, только довести не успеют. Толпа растерзает его раньше. — Ладно. Приходи поскорее, — отвечаю я и поднимаю над толпой руку, — in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Под ногами простирается коленопреклоненный Рьян.