samurai's love.

*･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'(♡)'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･*

      — Дрифт, ты слышишь, что я говорю? Что происходит с тобой? Что-то случилось? — твой голос с каждым вопросом становится громче и несдержаннее, пытаясь вытянуть из спокойного мужчины хотя бы какую-нибудь живую эмоцию.       — Я неоднократно повторял тебе, сакура, — он кажется до безумия умиротворенным, словно срывающиеся крики никак не волнуют его, — ничего не произошло.       Ссора продолжалась до полуночи, инициатором которой, конечно, стала ты, ибо Дрифт никогда не начинал конфликты первым. А сегодня он стал её источником, точнее, его странное поведение; будто не слышал тебя, отдалился и вёл себя крайне равнодушно. Твоего возлюбленного словно подменили, оставив ещё более молчаливую, отчужденную и безразличную версию.       Обычно истерики были крайней редкостью в вашем доме, учитывая нрав мечника, не подливавшего масла в твой огонь, а наоборот оказывавшего ликвидационное действие на любую вспышку.       Но сейчас определённо не тот случай — почему его лицо не выражает никаких эмоций, почему он смотрит сквозь тебя, почему создается ощущение затишья перед бурей?       В спальне царит полумрак, разбавленный лишь слабым светом луны за окном, пробивающимся через приоткрытые шторы, а из-за напряженного молчания воздух становится тяжелым, от чего спасает лишь распахнутое настежь окно. Ты стоишь перед Дрифтом, впиваясь ногтями в локти, держа всего лишь подобие уверенной позы, а мужчина совсем наоборот — хоть и не пытается казаться непобедимым, однако его лицо, опущенные по бокам руки, прямая спина источают только стойкость и не менее. Ничего необычного, но ты так и чувствуешь, как от него исходит хладнокровная аура.       — Ты стал другим, Дрифт, — снова твои слова обрушились на него тирадой — не гневной, а просто тревожной. — Ты перестал меня слушать и слышать. Я сделала что-то неправильно?       Пытаешься заглянуть в его голубые глаза и обнаруживаешь, что они совсем не такие, как прежде. Мутные, тусклые, затянутые непонятной дымкой. Лицо не выражает абсолютно ничего. Ни гнева, ни злости, ни обиды, лишь ледяное спокойствие.       — Я не изменился, — голос низкий, ровный, даже без единой ноты волнения, что слегка поражает. — Ты сама придумываешь проблемы, орхидея. Ищешь там, где их нет. Пожалуйста, прекрати бессмысленную истерику.       Он тебя не слышит. Не понимает ни единого сказанного слова, словно нарочно игнорируя твои домыслы, даже если они недостаточно обоснованы.       — Я придумываю!? — твой голос, балансирующий на грани крика, сорвался от накатившего бессилия и обиды. — А что я должна делать, если ты не пытаешься меня понять? В упор не слышишь меня?       Где-то за ребрами скребет гнусное, стыдливое чувство, что ты действительно перегибаешь палку, что тебе всё кажется и…       — Прошу, не заставляй меня выходить из терпения. Такими темпами ты станешь шумом в тишине моего мира, — мечник произносит так легко, будто не упрекает тебя, а просто констатирует очевидный факт.       Неконтролируемый порыв досады, смешанной с гневом, пронзает тебя, как удар тока. Рука движется сама по себе, движение быстрое, стремительное и внезапное. Хлопок раздается в комнате так громко, словно за окном грянул жуткий раскат грома. Резкий звук пощёчины оглушает тебя сильнее, чем самого Дрифта, на щеке которого остается едва краснеющий отпечаток твоих пальцев на светлой коже.       Колени предательски подгибаются, а ноги, наполненные мягкой ватой, подкашиваются, готовые уронить твоё цепенеющее тело на холодный пол. Ладонь горит огнём, будто ударила не человека, а раскалённый металл.       Похоже, ты не рассчитала силы. Но Дрифт даже не зашипел от боли, не пошатнулся, если это хоть как-то подействовало на него. Конечно, твоя слабая ручонка не могла сравниться с тем, что он переживал прошедшие года.       Несколько секунд самурай тяжело смотрит в окно, и только после твоего испуганного вздоха и глухого удара – твоя спина врезается в дверной косяк – наконец поворачивает голову обратно к тебе. Его рука медленно поднимается, чтобы коснуться кончиками пальцев пылающей кожи на щеке.       Ты правда ударила его? В самом деле?       — Я... Не хотела... П-прости... — хриплый шепот срывается с пересохших губ, а лёгким перестает хватать воздуха.       Захлёбываясь в собственных эмоциях, ты цепляешься дрожащими руками за деревянный косяк позади и медленно двигаешься, намереваясь убежать в другую комнату.       Тьма кухни мгновенно поглощает тебя, здесь ещё мрачнее, чем в спальне, но первом делом подходишь к раковине. Только бледный свет луны скользит по столешнице, очерчивая контуры предметов призрачными силуэтами. Плеск воды на секунду заглушает нарастающий шум в ушах. Пальцы сжимают стекло так крепко, что белеют. Выливаясь за края, вода в кружке перед тобой дрожит — или это нервно трясутся руки? Холодная жидкость обжигает горло, но не может смыть подступивший к горлу ком и не приносит долгожданного облегчения.       За два тяжелых шага преодолеваешь расстояние от раковины к окну, ручка от жалюзи чуть вылетает из крепления от твоего судорожного рывка. Хочется больше света, больше пространства, больше свежего воздуха. Сознание отчаянно пытается заглушить лихорадочно бьющиеся мысли, не отступающие даже, когда делаешь несколько глубоких вдохов и выдохов.       "Я… ударила его? Как я могла?"       Да. Ты ударила его. Какие-то навязчивые, странные голоса шепчут на подкорках разума, медленно подбираясь к оставшейся трезвомыслящей доли. Шепот становится настолько громким, что до последнего не замечаешь шаги на кухне. Но, впрочем, Дрифт всегда бесшумный, незаметный, словно чья-то тень. Неудивительно, что ты не слышишь, как он подбирается ближе, предельно нежно, боясь спугнуть, касается кожи на руках, покрывшейся мурашками. Дыхание за спиной — ровное, размеренное, будто не на его лице до сих пор виднеется слабый след удара.       — Дрифт…? — но ответа не следует, лишь тишина и холодные пальцы, неторопливо скользящие по твоему плечу.       Прежде чем ты успеваешь обернуться к нему, его руки скользят вниз резко, но без грубости, и смыкаются железными оковами на твоих запястьях. Быстро. Не можешь даже дернуться, как самурай уже крепко держит их, обретая власть над чужими движениями. Слегка приподнимает твои руки вместе со своими на уровне груди, немного разведя в стороны, предотвращая любое прикосновение — к себе или даже к нему.       Мужская грудь ощутимо прижимается к спине, делясь незначительным теплом, если оно вообще излучает его, потому что ты чувствуешь только его поверхностное дыхание. Ты делаешь импульсивную попытку сдернуть тяжелые "наручники" с себя, но ничего не выходит — хватка не ослабевает; недостаточно сильная, чтобы причинить боль, а лишь неумолимая, чтобы показать: я пока не намерен тебя отпускать, не убегай, будь здесь.       И ты стоишь. В напряжении, растущем в геометрический прогрессии, в ложном смирении, на которое мечник, похоже, клюёт.       — Я не думала, что… Я.. правда, не хотела… — извинения льются из тебя непрерывным потоком в надежде, что сейчас он не злится, не обижается и поверит в искренность твоих слов.       Дрифт молчит.       А в этой густой темноте мёртвая тишина страшнее всего.       — Ты боишься меня? — неожиданно спросил мужчины, наклонив голову набок, от чего прядь темных волос упала на твое плечо.       Один единственный вопрос, который вызывает в теле беспокойную дрожь, а ноги начинают терять вот-вот обретённую твердость. Голос тише лёгкого шелеста листьев, но каждое слово вонзается в спину, как острое лезвие.       Один единственный вопрос, который повисает в душном воздухе, несмотря на открытую форточку, и обжигает, как морозный ветер. По телу пробегает холод — не просто дрожь, а ледяная волна, пронзающая до самых костей.       Ты не боялась его. Никогда. Возможно, самую малость при вашей первой встрече, когда бывший солдат Мегатрона только перешёл на сторону автоботов, когда слухи поползли из каждой щели о том, что он — предатель, разведчик, пришедший сюда для саботажа. Но ты почему-то верила ему и голубым глаза, излучавших ничего, кроме боли, терзания собственной совести и потерянности в мире, который отвергал везде и всеми.       Ты не боялась Дрифта. Самурай, искупавший свои грехи каждым совершенным добродетельным поступком. Мечник, вставший на путь искоренения прошлой жесткости, свирепой беспощадности и коварности.       Но… боялась Дэдлока.       — Н-нет, не боюсь, — голос в самый неподходящий момент предательски дрожит, слова тонут в охриплости из-за комка, поднимающегося к горлу, и фальшивость так и сквозит в них.       Он слышит это. Кому, как не Дэдлоку… Дрифту улавливать ложь?       Замираешь, чувствуя собственное прерывистое, сбивчивое дыхание. Оно шумит в ушах, смешиваясь с ужасно отчетливым тиканьем кухонных часов — громким, как удары молота, ведя какой-то свой неизбежный отсчёт.       — Лжёшь, моя ненаглядная, — мягко твердит самурай, чуть прижимая твои подрагивающие руки к твоему же телу, обнимая своими локтями по обе стороны.       Большой палец прижимается к буйно бьющемуся пульсу на запястье, мгновенно считывая удары беспокойного сердцебиения. Хотя ты уверена, что оно стучит в груди так громко, что можно услышать. Или это так барабанит в ушах?       — Твой пульс… — мужчина делает нарочитую паузу, растягивая тягостный момент перед тем, как приблизиться настолько близко, что ему хватает шепота, который кажется громом, чтобы пошатнуть и без того оробевшее состояние, — выдаёт тебя.       Шумно сглатываешь, не в силах найти какое-нибудь оправдание своей запуганной реакции — он же, всегда распознающий обман, просто не поверит. Остается сказать только страшную, неприятную, но чистую правду.       Страх так и кричит в голове, чтобы ты наконец что-то сделала: ударила, вырвалась, убежала, закричала. Но тело не слушается, потому что помнит всё иначе. Помнит, как эти же слегка холодные, мозолистые руки держали в объятиях после кошмаров. Как его тихий голос шептал "Я здесь", когда было страшно. Как он никогда не причинял боли. Как всегда оберегал, словно драгоценный, самый хрупкий фарфор во всей вселенной.       Но сейчас…       — Я… просто не понимаю, что происходит, — твой сиплый шёпот звучит простосердчено, почти жалобно.       Дрифт на мгновение задумывается, а через пару секунд отпускает твоё затекшее запястье. Но прежде, чем ты вздыхаешь с облегчением, его тяжелая ладонь скользит вверх, вдоль локтя, плеча, а потом…       Медленно останавливается у горла. Не сжимая и не угрожая. Просто лёгкое касание.       — А теперь? — самурай наклоняется ближе к уху, обжигая горячим дыханием твою кожу. — Всё ещё не боишься?       Темнота кухни вдруг становится гуще, границы пространства сужаются вокруг, не оставляя никого, кроме тебя, его и тягучего напряжения, постепенно забирающего весь оставшийся воздух.       Сначала и вправду невесомое прикосновение, будто снова проверяет пульс. Но ты начинаешь ощущать, как его пальцы слегка, совсем немного, усиливают хватку.       Ты хочешь сказать "нет", заставить себя выпрямиться, оттолкнуть, сказать что-нибудь резкое, чтобы заставить совесть мечника хоть немного клокотать.       А Дрифт всё чувствует: и кожу, покрывшуюся мурашками под его ладонью, и сжавшиеся мышцы шеи, и предательски учащенному пульсу, бьющемуся часто-часто, как крылья пойманной птицы.       — Ты дрожишь, — тихо, едва ласково твердит самурай, от чего становится ещё невыносимее.       Он незаметно давит на слабые места, дергает за твои нервы, как за тонкие ниточки, вообразив тебя своей марионеткой. У него всегда искусно получается играть на чувствах других людей. Неужели все десептиконы обладают такой способностью?       — Почему? — риторический вопрос, на которого у тебя нет ответа.       — Ты ведь знаешь… — голос понижается, став шершавым, словно в его горле осел песок, — что я не причиню тебе вреда.       Так почему же ты смотришь на меня, как на чудовище?       Не озвученная фраза колючей правдой повисает между вами, раскалённая и неудобная, как вывод, который перестаёт быть догадкой.       Свободной рукой вцепляешься в его пальцы, судорожно пытаясь оторвать их от своей шеи или хотя бы разжать. Ногти впиваются в кожу мечника, но он даже содрогается.       Легкий толчок вперёд. Беспрекословно подчиняешься, делая шаг вперёд, к ночному окну, за которым слабый свет уличных фонарей кидает редкие лучи. Мужская рука неторопливо скользит к подбородку, приподнимая его, заставив встретиться взглядами в тёмном отражении стекла перед вами. В отражении голубые глаза кажутся глубокими, как пропасть, и в них нет ни гнева, ни ярости — только безмятежное спокойствие, которое раньше восхищало, а теперь начинает пугать.       Дрифт видит. Твой страх. Твои расширенные зрачки, дрожание слегка приоткрытых губ, замеревший вздох в грудной клетке.       — Просто… — ты срываешься на сдавленный, жалкий всхлип, — отпусти… Пожалуйста.       Тишина. Дрифт не двигается ни единым мускулом, даже почти не дышит, а после наконец издает глубокий, усталый вздох. И его руки отпускают твои запястья. Ты не оборачиваешься, не удостаиваешь ни коротким взглядом, ни горьким словом, а просто быстрым шагом сбегаешь в спальню, словно это поможет спастись и забыть произошедшее ранее. Даже немного теряешь равновесие, когда освобождаешься, как будто он отпускает нарочно, позволяя тебе поверить, что он слушается по твоей просьбе.       Лунный свет струится сквозь приоткрытые шторы, которые колышутся от ночного, внезапно поднявшегося ветра. Садишься на край кровати, спиной ко входу, и впервые за весь вечер нормально вдыхаешь. Конечно, Дрифт с минуты на минуту войдёт сюда, не заставляя себя долго ждать. Но ты наивно веришь, что маленький инцидент просто сплошное недоразумение. Сейчас вы ляжете в кровать, а на утро всё будет, как и раньше, словно этого вечера не существует в вашей жизни. Верно?       Дверь захлопывается. Слышишь приглушенные шаги и точно знаешь, что он останавливается у комода с вещами. Всё, как обычно. Ничего ужасного, ничего страшного. Просто переодевается, думаешь ты, а сама забираешься с ногами в постель, поднося до сих пор подрагивающие руки к волосам в попытке освободить пряди от туго затянутой резинки.       Скрип. Ящик комода задвинулся обратно. Кидая взгляд через плечо, видишь, как Дрифт, словно хищник, у которого всё под контролем, не спеша идет к кровати.       И тогда ты с паникой, мгновенно съедающей обретенный покой, замечаешь в его опущенной руке красную верёвку, на шелке которой переливается лунный свет.       Щеки быстро и предательски заливает румянец от воспоминаний для чего эта веревка была предназначена раньше.       Самурай приближается к краю постели, чуть наклонив голову набок, и прожигает тебя опасным блеском голубых глаз.       Ты понимаешь — бежать некуда.       И даже если ты боишься…       Всё равно принадлежишь ему.