Пять бутылок блейзера

Наконец-то читатель узрел эту дуру из Азова. Была она… Ну, баба как баба. Ничего особенного. Круглолицая, полноватая, в цветастом халате, с простыми, глуповатыми глазами. Правда, Епифан думал, что Пахома-отца она явно переоценила — всё ж была ему верной, любящей, ждала его из армии и даже из психушки вытащила. «Святая женщина», — думал он. Его-то мать, со слов отца, тоже дура, но вкус в мужчинах у неё явно получше. В висках у эмаря стучало, голова всё ещё болела. Он судорожно пил чай, сидя за кухонным столом, пока сидевшая рядом матуся рассказывала о своём славном сыне и о том, как ему повезло с другом. — Та я ж одразу бачила, шо ти хлопець хороший, — уверенно говорила она, подкладывая Епифану ещё пюре, хотя тот и так уже едва дышал от котлет. — Сразу! Пахом у меня ж не з кожним водиться буде. — Угу, — мрачно буркнул Епифан, глядя в кружку, как будто надеялся утонуть в чае, а не в Азовском море. — Та не «угу», — она даже слегка хлопнула его по плечу. — Я ж бачу. Ты за ним смотришь. Он у меня добрый, но дурной. — Это я заметил. — А он тебя любит, — добила она с той же бытовой простотой, с какой минуту назад спрашивала, не подлить ли ещё заварки. Епифан едва не подавился. — В смысле… по-дружески, — поспешно уточнила она и тут же нахмурилась, будто уловила в его лице какую-то лишнюю мысль. — Та шо ты так смотришь? Не ври мне тут. Не дружишь ты с ним потому, шо на его фоне круче кажешься. Епифан поднял на неё мутный взгляд. — А если дружу? — Не-а, — отрезала матуся с непоколебимой убеждённостью деревенской прорицательницы. — Якшо б таке було, ты б увже сбижав. А ты ж сидишь. Жрёшь. Чай пьёшь. Значит, наш. «Вот и всё, — подумал Епифан. — Всё. Записали в семью. Без суда, без следствия, без права обжалования». Рядом Пахом, счастливо сопя, доедал третью котлету и время от времени кивал, как будто каждое слово матери подтверждало не просто дружбу, а какой-то церковный канон. — Моя матусенька людей чувствует, — сказал он с набитым ртом. — Она, когда батю первый раз увидела, сразу поняла — всё. Пропала. — Ага, — буркнул Епифан. — Это заметно. Матуся только махнула рукой, будто это был не укол, а привычная констатация. В этот момент в прихожей скрипнула дверь, и на порог тяжёлой походкой вошёл Пахом-отец. Он даже не успел разуться — просто возник в дверном проёме, как какой-то закопчённый дух домашнего очага. В куртке, местами припорошенной серой пылью, с чёрными от сажи пальцами, с запахом золы, холодного воздуха и табака. На его щеках ещё лежали серые мазки, будто он не камин чистил, а только что вылез из-под артобстрела. — Ой, братику… — протянул он, заглянув на кухню и щурясь на Епифана. — Гость пришёл, гость ушёл, а цей всё сидить! Он сам засмеялся своей шутке, тяжело, но весело, и шагнул внутрь, оставляя на линолеуме серые следы. — Я вот у маэстро камин почистив, ось, коштив наробив. Ну шо, хлопци, як справи? — Да дерьмово наши справи, — посетовал Епифан, обхватив кружку двумя руками, будто грелся. — Башка болит, не могу. Пахом-отец выслушал это с той серьёзностью, с какой фронтовой фельдшер мог бы слушать про оторванную ногу. Потом кивнул, не сказав ни слова, и ушёл в ванную. Оттуда некоторое время доносился плеск воды, сопение, глухое ругательство, звук падающего мыла и короткое: — Та блядь. Потом он вернулся — уже в старой майке, с мокрыми волосами, пахнущий мылом, золой и чем-то очень мужицким, неопределённым, вроде старой куртки, табака и железа. Сел за стол, не спрашивая, отпил прямо из Епифановой кружки, скривился. — Сладкий, — осудил он чай. — Бабский. — Это мой чай, — мрачно сказал Епифан. — А теперь наш, — с достоинством ответил Пахом-отец и, поставив кружку обратно, вынес диагноз: — Ну всё. Лечить будем. — Чего? — не понял Епифан. — Похмелье твоё ебаное. — И как? Пахом-отец поднял палец вверх, как профессор на лекции. — На море сходим. Епифан уставился на него так, будто тот предложил немедленно оторвать руку. — Море? Это ж… Нахуя? — Так это… На свежем воздухе погуляем, «Виноградный день» попьём, — вмешался Пахом, радостно предопределив мысль отца. — Вы ебанулись? — Епифан даже перестал пить чай. — У меня и так голова сейчас лопнет. — Так мы её и остудим, — с достоинством пояснил Пахом-отец. — Проверенный способ. — Чем проверенный? — Мною. — Вот это меня и пугает. Пахом уже вскочил из-за стола так, будто его звали не к осеннему холодному морю, а на ёлку с подарками. — Пишли, братику! Там воздух! Там волна! — Там пиздец, — мрачно отозвался Епифан. — Там «Виноградный день», — уточнил Пахом-отец и, подмигнув жене, полез в буфет. Матуся аж всплеснула руками. — Та вы ж хлопца угробите! — Не угробим, — важно сказал Пахом-отец, выуживая откуда-то бутылку в мутноватой этикетке. — Мы его реанимируем. — Ага, в море, — буркнул Епифан. — В море, — подтвердил Пахом-младший с такой радостью, будто речь шла о санатории. — От вас разницы никакой, — отрезала матуся, но уже без злости. — Шарф хоть надень, сынок! И ты, мальчик, куртку застегни. А то потом опять с соплями лежать будете. — Сопли — это жизнь, — философски заметил Пахом-отец, заворачивая бутылку в вчерашнюю газету. — А ты вообще молчи, философ, — сказала она. — Сам вчера чуть в прихожей не уснул. — Та то я медитировал. — Мордой в ботинки. — Зато дома. Через десять минут они уже шли по улице. Пахом-отец — впереди, тяжело, но бодро, с бутылкой, завернутой в газету, под мышкой. Пахом — рядом, сияющий, как идиот. Епифан — сзади, засунув руки в карманы и заранее ненавидя и море, и осень, и весь этот город, и всю эту семейку целиком. Осень в Азове была не той благородной, книжной осенью, где клёны, туманы и грустные барышни у пруда. Здесь она была солёной, ветреной и слегка облезлой. Листья валялись в пыли, прибитые вчерашним дождём. Ларьки на углу стояли закрытые, как после бомбёжки. Где-то во дворе гавкала собака. Над крышами тянулись провода, на которых сидели вороны и смотрели на людей так, будто всё про них знали. Чем ближе они подходили к морю, тем сильнее пахло сыростью, водорослями, мокрым железом и какой-то вечной южной тоской. — Братику, — весело сказал Пахом, подстраиваясь под шаг Епифана. — Вот увидишь, как окунёмся — сразу легче станет. — Я никуда окунаться не собираюсь. — Ага, — сказал Пахом-отец, не оборачиваясь. — Все так говорят. — Я серьёзно. — И я серьёзно. — Я в эту хуйню не полезу. — Полезешь, — сказал Пахом-отец. — Почему это? — Потому шо ты молодой, дурной и тебе надо. — Железная логика. — Ещё какая, — хмыкнул тот. — Я по ней полжизни прожил. — И как успехи? — ядовито поинтересовался Епифан. Пахом-отец задумался, даже замедлил шаг. — Ну… Живой же. — Пока, — вставил Пахом и тут же получил от отца лёгкий подзатыльник. Берег встретил их пустотой. Море было серое, как старый шинельный сукно. Небо — такое же, только чуть светлее. Волны накатывали лениво, но зло, с шуршанием таща по песку обломки ракушек, палки, клочья водорослей и какую-то несчастную пластиковую бутылку, которой, видимо, тоже не повезло в жизни. Пляж давно опустел. Летние палатки были закрыты, как мёртвые киоски. Ржавый каркас какого-то навеса стоял перекошенный, будто его пытались казнить, но недобили. Вдалеке на волнорезе сидела чайка и орала так, словно лично знала каждого из них и всех презирала. — Красота, — благоговейно сказал Пахом. — Пиздец, — уточнил Епифан. — Это одно и то же, — заметил Пахом-отец. Они спустились ближе к воде. Ветер тут же полез под одежду, за шиворот, в рукава, в душу. Епифан поёжился так, что даже зубы скрипнули. Пахом-отец откупорил бутылку с тем самым торжественным видом, с каким в церкви открывают дарохранительницу. — Ну шо, за здоровье. — За чьё? — мрачно спросил Епифан. — За твоё, конечно. Моё уже поздно. Он сделал глоток, поморщился, передал Пахому. Тот тоже хлебнул и зажмурился от счастья. Когда бутылка дошла до Епифана, тот секунду смотрел на неё так, будто внутри был яд. — Если я сдохну, — сказал он, — я вас обоих прокляну. — Та не выёбывайся, — ласково сказал Пахом-отец. Епифан выпил. «Виноградный день» оказался именно тем, чем и должен был быть напиток с таким названием: сладким, дешёвым, липким, как будто кто-то растворил изюм в ацетоне и настоял на старой батарее. Но по пищеводу он лёг удивительно мягко, и где-то в глубине головы действительно стало не так больно. Не хорошо — просто не так больно. — Ну? — спросил Пахом. — Хуёво, — честно ответил Епифан. — Но уже интереснее. — А я ж казав, — удовлетворённо кивнул Пахом-отец. Некоторое время они просто стояли, слушая воду. Потом Пахом-отец, как это с ним часто бывало, без всякого перехода заговорил: — Море, хлопцы, оно всё забирае. — Ага, — буркнул Епифан. — И печень тоже. — Та серьёзно. Я в Бердянске раз по пьяни в море зашёл. — Купаться? — оживился Пахом. Пахом-отец посмотрел на сына с лёгким презрением. — Да это… Ну, понимаешь, в авиацию меня не взяли, я ж пил с горя… Ну… Потом хотел утопиться… Голый в море залез, а там вот… Ну… Насрал. Наступила короткая, священная тишина. Даже чайка, кажется, на секунду заткнулась. — Блядь… — только и сказал Епифан. — Ну а шо «блядь»? — обиделся Пахом-отец. — Ночь, ветер, набережная пустая. Я ж с «трёх семёрок» уёбаный в говно. Думаю: або проблююсь, або просрусь, а лучше всё сразу. Пахом-младший согнулся пополам от хохота. — И шо, батя? — Та зашёл по пояс. Волна идёт. Я стою, как адмирал, штаны в руках. Красота. Месяц. Маяк десь мигае. Душа, можно сказать, поёт. — Не продолжай, — попросил Епифан, уже заранее страдая. — Ні, ти слухай. Это важно. Стою я, значить, в воде. И так мне, хлопцы, хуёво стало… Пахом-отец замолчал. Он смотрел на серую воду уже не так весело, как минуту назад. Ветер трепал его мокроватые после умывания волосы, и лицо вдруг стало старше — не старым, а именно старше. — Думаю, — сказал он наконец, — ну и хуй с ним, если щас утащит. Пахом перестал смеяться не сразу, будто смысл догнал его с задержкой. Епифан покосился на Пахома-отца, но ничего не сказал. Тот помолчал ещё секунду, потом оживился, будто сам себе дал пощёчину: — А потом волной мне трусы с одной ноги сдёрнуло, я поскользнулся на каменюке, сел голой жопой в воду и так заорал, шо, наверное, весь Бердянск проснулся! Пахом-младший заржал снова, ещё сильнее прежнего, уже почти с визгом. — Тьфу ты, — скривился Епифан, сплёвывая в сторону. — И сразу жить захотелось! — торжественно заключил Пахом-отец. — Холод, Епифанчик, очень дисциплинируе. — Нахуй ты это рассказал? — спросил Епифан после короткой паузы. — Шоб ты зрозумив: в воду лезть надо с уважением. — После такого я туда тем более не полезу. — Полезешь, — снова сказал Пахом-отец. — Да з якого дидька?! — Тому, шо ты вже гниваешься — объяснил Пахом, — сердитися будэщ — соби дороще. — Хуйня! — Правда, — хором ответили оба Пахома. Епифан выругался сквозь зубы, скинул куртку на мокрую лавку, потом ботинки. Песок тут же оказался ледяным и влажным, будто его специально держали в морозилке. — Блядь! — рявкнул он, поджимая пальцы. — Блядь-блядь-блядь! Я вас ненавижу. — Та ти ще не зализ, — ласково заметил Пахом-отец. — А ты первый давай! — огрызнулся Епифан. — Легко. И, к удивлению всех, Пахом-отец действительно быстро разделся до трусов. Тело у него было уже не геройское — тяжёлое, с мягким животом, со шрамом под рёбрами, с какими-то мелкими пятнами, с тем особым видом мужской плоти, которая много лет считала себя вечной, а потом внезапно узнала про возраст. Но двигался он с неожиданной решимостью. — Смотри, как надо, — сказал он и, шипя, но не останавливаясь, пошёл в воду. — Еба-а-ать… — протянул Епифан, уже не зная, восхищаться или вызывать санитаров. Пахом-младший, не раздумывая ни секунды, тоже разделся, оставшись в семейниках с каким-то выцветшим корабликом на боку. — За мной, братику! — радостно крикнул он и влетел в волну, как умственно отсталый дельфин. — Я в эту хуйню не полезу, — сказал Епифан сам себе. Пахом уже плескался по колено, визжал, хохотал, поднимал брызги и орал: — Добре! Добре! Блядь, холодно, але добре! Пахом-отец стоял чуть дальше, по пояс в воде, тяжело дыша, но с каким-то диким, почти счастливым выражением лица. — Епифанчик! — заорал он. — Давай! Пока яйца не отмерзли окончательно! — Они мне ещё нужны! — рявкнул Епифан. — Значит, лезь быстрее! Епифан простоял на кромке ещё пару секунд, сжав зубы так, что заболела челюсть. Потом, матерясь уже без пауз, рванул вперёд. — ААААА БЛЯДЬ! СУКА! ХОЛОДНАЯ! ЕБАНАЯ ВОДА! ААА! Вода ударила по ногам, по животу, по груди, и в этот миг всё внутри как будто сжалось в один ледяной кулак. Похмелье, злость, голод, тоска, вчерашний спектакль, котлеты, матуся, «Виноградный день», весь мир — всё это на секунду исчезло, уступив место одному-единственному чувству: пиздец как холодно. Он рванул ещё дальше, уже из чистого упрямства, и нырнул с головой. Мир превратился в серый ледяной гул. Когда он выскочил обратно, хватая воздух, то уже не мог ни думать, ни страдать, ни даже толком материться. — АА… А… АХ ВЫ… СУКИ… — только и выдавил он. Пахом ржал, брызгая на него водой. Пахом-отец тоже смеялся — не громко, а как-то по-стариковски, сипло, но с тем самым живым злорадством, которое бывает только у близких людей. — Ну шо?! — заорал Пахом. — Полегчало?! — Я… вас… убью… — Значит, полегчало! — обрадовался Пахом-отец. Через минуту они уже вылетели на берег. Трясло всех троих так, будто они получили мощный разряд. Епифан, матерясь, натягивал штаны на мокрые ноги, чуть не упал, едва не засунул ногу в рукав собственной куртки и в конце концов просто сел задницей на холодный песок. — Блядь… Блядь… Блядь… — повторял он уже тихо, почти молитвенно. — Не садись! — рявкнул Пахом-отец. — Застудишь всё. — Уже нечего. Пахом-младший трясся, но сиял так, будто только что лично выиграл войну. — Ну? Ну? Ну как? Полегчало? Епифан поднял на него взгляд. — Я тебя ненавижу. — Это да или да? — Это да, — признал Епифан после паузы. Пахом торжествующе хлопнул в ладоши, но тут же взвыл, потому что ладони были мокрые и ледяные. Пахом-отец снова пустил по кругу бутылку. Теперь «Виноградный день» шёл уже совсем иначе — как жидкий костёр для бедных. Они сели на бетонный блок у пляжа — серый, сырой, исписанный какими-то старыми надписями, среди которых Епифан успел заметить «ЛЕНА + СЕРЁГА = НАВСЕГДА» и почему-то «СЛАВА ВДВ». Ветер всё ещё рвал одежду, но внутри действительно стало легче. Голова уже не стучала так бешено. Тело горело изнутри, будто его кто-то долго бил, а потом похвалил. Некоторое время они молчали. Море шумело, чайки кричали, а где-то далеко брякнул металл. Потом Пахом-отец сказал: — Вода, она правда забирае. Епифан хмыкнул. — Ага. Штаны, трусы и остатки достоинства. — И это тоже, — спокойно согласился тот. Пахом сидел, обхватив себя руками, и улыбался в серую даль так, будто видел там не ржавые волнорезы, а что-то хорошее. Может, детство. Может, лето. Может, просто нихуя. — Батько, — сказал он вдруг. — А если б тогда в Бердянске и правда утянуло? Пахом-отец пожал плечами. — Значит, не утянуло. — Понятно, — серьёзно ответил Пахом, как будто услышал исчерпывающее объяснение устройства мира. Епифан покосился на обоих. На одного — большого, грузного, с шрамом и идиотскими байками. На второго — такого же большого, только моложе, с глупой счастливой рожей и вечной готовностью полезть в любую воду, если рядом кто-то позовёт. «Вот ведь семейка», — подумал он. И почему-то не с раздражением. Почти. — Жрать хочу, — сказал он наконец. Пахом мгновенно оживился. — Я ж казав! После моря всегда жрать хочется! — Потому что организм думает, что мы умираем, — буркнул Епифан. — Значит, живой, — сказал Пахом-отец, поднимаясь с бетонного блока с таким кряхтением, будто его собирали из трёх разных людей. — Пошли. Мать, наверное, борщ греть будет. — Или котлеты, — мечтательно добавил Пахом. — Или по шее вам даст, — уточнил Епифан. — Это тоже любовь, — философски сказал Пахом-отец. Они пошли обратно той же дорогой — мокрые, подмёрзшие, с пустеющей бутылкой, завёрнутой в газету, и с солёным ветром, который теперь уже не казался враждебным, а просто был. Пахом шёл вприпрыжку, насколько это вообще возможно для такого крупного человека. Пахом-отец — тяжело, но уверенно. Епифан — между ними, засунув руки в карманы и сутулясь от ветра. На полпути Пахом вдруг ткнул его локтем в бок. — Братику. — Чего? — А ты красиво орал. — Иди нахуй. — Не, правда. Особенно где «ААА БЛЯДЬ». — Я тебе сейчас в ебало дам. — Это от любви, — важно заметил Пахом-отец, не оборачиваясь. — Да вы оба идите на хуй, — сказал Епифан. И шёл рядом.