Пять бутылок блейзера

Как мы помним, тем вечером, когда отыграли первый акт, Пахом уполз в подсобку с одной дурой. И вот уже не первый день он ходил какой-то пришибленно-счастливый, дебильно улыбался, пялился в окно и даже Епифана своими обычными историями про говно, больнички и деда почти не донимал. Это, пожалуй, и настораживало больше всего. Они сидели после уроков на скамейке у школы. Ветер уже стал по-осеннему злой, с моря тянуло сыростью, а у Епифана всё ещё ныло в висках, будто кто-то изнутри отбивал набат. Пахом, напротив, выглядел так, будто его не то по голове ударили, не то в церковь сводили. Он долго мялся, ковырял носком землю, потом наконец решился. — Слушай, братишка… Мне кажется, я влюбился. Епифан медленно повернул к нему голову. — Чего? — Ну… Влюбился. Её зовут Ангелинушка, и она это… Ну… — Педовка? — Да не, ну… Особенная она, понимаешь? — Да ты сам особенный, — буркнул Епифан. — Весь в батю. Пахом заулыбался ещё шире, будто это был комплимент. — Ну братишка, а хули… Я, знаешь, стихи ей сочинил. — Ой, блядь… — Слушай. Только не перебивай. Пахом прочистил горло, выпрямился и с выражением начал: — Ангелинушка, ты как солнышко, Я как туча, блядь, дождливая… Епифан закрыл глаза. — Ты идёшь, а сердце ёкает, У меня хуйня красивая… — Стой, — резко оборвал его Епифан. — Какая ещё, блядь, «хуйня красивая»? — Ну… Внутренняя, — смутился Пахом. — Душевная. Я не про хуй. — А звучит, как про хуй. — Ну а шо я зроблю, если рифма сама пришла? — Да на хуй такие рифмы! Пахом, впрочем, не обиделся. Он вообще сейчас, кажется, не мог обидеться ни на что. — Она, знаешь… Добрая такая. И когда я в подсобке тогда это… Ну… — Не надо, — сухо сказал Епифан. — Да я не в этом смысле! Мы просто поговорили потом. Она сказала, что я, может, и странный, но не злой. Епифан фыркнул. — Это она тебя с кем-то перепутала. — Не, братишка, серьёзно. Она сказала, что у меня глаза грустные. — У тебя не глаза грустные. У тебя морда как у человека, который в улей вляпался. — Ну вот! — оживился Пахом. — А она всё равно разглядела! Епифан посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Ёбана-покорёбана… — А? — Ты только не вздумай ради любви начать ещё и песни писать. Пахом задумался. — Бля… А это идея. — Нет. — Или на гитаре… — Нет. — У Саныча, по-моему, где-то была… — Слушай, я тебя умоляю, не позорься, а? Единственная дура, блядь, на тебя клюнула и ты её теперь… — А хули? Девки любят романтику. — Девки любят, когда ты молчишь и не несёшь хуйню. — Это ты так думаешь. А она, может, меня чувствует. — Да она, может, просто пьяная была. — Все были пьяные, — философски заметил Пахом. — Но не всем же я стихи пишу. На это Епифан не сразу нашёлся, что ответить. С одной стороны, Пахом как был муфелом, так им и оставался. С другой — глядя на его сияющую, тупую, счастливую рожу, почему-то даже злиться толком не получалось. — Ладно, — нехотя сказал он. — И что дальше? — Не знаю… Может, позову её погулять. — Куда? — Ну… К морю. — Ты охуел? Там холодина. — Так романтика же! Осень, волны, ветер… — И ты, дебил, с соплями до колен. — Ну а шо? Зато искренне. — Искренне у тебя только понос бывает. Пахом заржал так, что спугнул с забора ворону. — Братишка, ну ты ж понимаешь! Может, это судьба. — Судьба у тебя, Пахом, одна, — мрачно сказал Епифан. — Или армия, или дурка, или подсобка у Саныча. — А если любовь? Епифан помолчал. Потом сплюнул в сторону и запахнул куртку. — Если любовь, — сказал он наконец, — то не читай ей больше стихов. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Пахом кивнул с неожиданной серьёзностью. — Добре… Тогда, может, просто цветы? — Откуда ты возьмёшь цветы в октябре, поэт хуев? — Ну… У школы клумбу раскопаю. — Только попробуй, — процедил Епифан. — Светлана Юрьевна тебе голову оторвёт. — Ну тогда я ей травки нарву? Букет сделаю… — Дидько, ты зовсим навийженый? Це ж, трясця тоби, мусор! Мусор, а не цветы! — Тогда, может… Булочку куплю. — Вот! Наконец-то, бля… Допёр! Пахом мечтательно улыбнулся. — С маком… — Да бля, бери хоть с маком, хоть с таком. Я вот, со сгущёнкой люблю. Или эту, как её… А, Волгодонскую. Они ещё немного посидели молча. Ветер гнал по двору сухие листья, где-то за школой кто-то орал матом, а с дальнего конца улицы уже тянуло чем-то жареным и кислым — наверное, у Саныча опять начинался какой-то новый бизнес. Ребята даже не хотели знать, что он там готовит. Когда они зашли в сквер, им на пути попалась доска, где мелом аршинными буквами было намалёвано: «БЛЮДО ДНЯ! САЛАТ «НУ, ПОГОДИ»!» Пахом вдруг снова тихо хихикнул. — Чего ещё? — Да я просто представил… Вот женюсь я. Епифан медленно повернулся к нему. — На ком? — На Ангелинушке. — Да бля, какая Ангелинушка?! Ты же её не в сказку зовёшь, ёпта! Ангелина, трясця тоби! Ангелина её зовут! — И батя на свадьбе скажет тост, — не обращал внимания Пахом. — За больничку, — буркнул Епифан, — и за сладкий хлеб. — А Саныч салат «Ну, погоди» сделает… — По-моему, это ты, бля, ебанулся, а не я. — И самогон на арбузных валенках… — Ты эту отраву сам лучше пей, я к этому не притронусь, — поморщился Епифан, — и давай, заткнись уже, и позови её на свидание, сходишь, пробздишься, может, мозги на место встанут. Пахом послушно умолк. Но улыбка с его лица никуда не делась. И, глядя на эту счастливую идиотскую рожу, Епифан вдруг с каким-то странным раздражением подумал, что, может быть, дура из подсобки и правда разглядела в его друге что-то такое, чего остальные обычно старались не замечать. Хотя стихи всё равно были говно.