Сполохи над Искрой

К тому времени семейная жизнь Бранимира и Радмилы продолжалась уже несколько лет. Маленький Всеслав рос как на дрожжах, становился бойким и любознательным ребенком, к удовольствию матери, обожавшей его. Радмила сама заботилась о сыне, не передавая его в руки мамок и кормилиц, как в то время принято было у знатных женщин. Купала и одевала его, с удовольствием расчесывала его белокурые кудряшки. Ни разу она не поругала сына, даже когда было за что. Если Всеслав, озоруя, разбивал ценную стеклянную чашу, мать просто приказывала служанке собрать осколки, да начисто, чтобы княжич не порезался. Тем удивительнее, что с другими людьми Радмила держалась обычно строго, разговаривала с высоты своего положения, никому не позволяя забыть, что она - дочь великого князя, яргородская княгиня. Но с сыном, что бы тот ни делал, голос ее был слаще меда, с уст не сходила улыбка. На четвертый год брака Радмила снова забеременела и родила девочку. Роды были тяжелые, старухи-ведуньи едва выходили княгиню, и сообщили, что больше она иметь детей не сможет. Оправившись, Радмила даже порадовалась этому обстоятельству, которое для большинства женщин, знатных и простых, было бы величайшим несчастьем. И хорошо, что родилась дочь. Теперь у Бранимира не будет другого наследника, кроме ее ненаглядного Всеславушки, ее света в окошке. К родившейся дочери Радмила была гораздо холоднее. То ли не простила пережитых из-за нее страданий, то ли ее сердце занято было одним лишь сыном. Сам князь Бранимир больше радовался рождению девочки, чем его жена. Ее рождение уже не испугало новоиспеченного отца, как в прошлый раз, он сразу взял ее на руки и назвал Сбыславой. И с тех пор, заходя в детскую, князь часто останавливался возле ее колыбельки, разглядывал обитавшего в ней младенца. Отношения между супругами оставались ровными, скорее хорошими, чем плохими. Бранимир ничем не давал понять жене, что знает о ее давней любви к Мечеславу, а Радмила не давала никакого повода для упреков в настоящем, смирившись с судьбой или заставив себя смириться ради сына. Со стороны их брак выглядел безупречным. Даже княжеские слуги не могли припомнить между княжеской четой ни одной бурной ссоры, как бывает в других семьях. А рождение дочери и смерть отца и тестя, князя Мирослава Брониславича, пролили еще немного человеческого тепла между супругами. Но как раз тут до Яргородщины дошли вести, что бежавший Мечеслав готовит против них поход. По донесениям разведчиков, князь-изгой собрал около десяти тысяч бродников и команов, да и жители Яргородщины сотнями переходили на его сторону. Надо было готовиться к серьезной борьбе. Снова сварожане воевали со сварожанами, двоюродный брат шел отнять владения у брата. Перед выступлением в поход Бранимир заглянул попрощаться с женой и детьми. Радмила последнее время совсем замкнулась, почти не разговаривала с мужем, зато каждый день ходила молиться в священную рощу и пожертвовала золотое ожерелье храму Перуна. Князь терялся в догадках по поводу внезапного благочестия своей супруги. "За кого она молится, кому желает победы - мне или Мечеславу?" - думал он. Воображение уже рисовало ему, как будет, если он окажется разбит и погибнет: Мечеслав въедет в Яргород на белом коне, а на крыльце его встретит Радмила, радостная, сияющая... Когда он вошел в детскую, жена в простом домашнем платье, украшенном вышивкой, играла с сыном на пышном фарсийском ковре. Собрав раскрашенные деревянные кубики, складывала их вместе. - Смотри, Всеславушко, вот мама соберет тебе княжеский дворец! А ну-ка, попробуй теперь сам его построить, мой львенок! - ворковала она. Мальчик стал было пухлыми ручками составлять кубики. Но его строение сразу зашаталось, цветные деревяшки посыпались вниз. Всеслав завопил и гневно швырнул пару кубиков в стену, едва не задев вошедшего в покои князя. Тот покачал головой, глядя, как Радмила успокаивает вошедшего в раж сына. - Доброе утро вам! - поздоровался Бранимир, привлекая к себе внимание. - Я зашел попрощаться с вами. Мы уходим. Услышав голос мужа, Радмила поднялась с пола. Она все еще была хороша собой. После родов немного пополнела, но зато стала более женственной. В ее движениях, во всем ее облике появилась величавая степенность, какую сварожане особенно уважали в женщине-матери. На одно мгновение в глазах ее мелькнула тревога. Или так показалось Бранимиру, потому что он сам так настроился? Жена взяла за руку сына, который увлеченно таскал по полу медведя, сшитого из настоящей шерсти. - Гляди, Всеслав, кто к нам пришел! Твой батюшка здесь. Поздоровайся с ним. Мальчик нехотя отвлекся от своего занятия, окинул князя взором больших голубых глаз, удивляясь, что видит отца в каком-то другом виде (он еще не видел военного снаряжения). Недоумевающе буркнул: - Здравствуй, батюшка! - и, отвернувшись, опять схватил медведя. Но этот его взгляд, и резкий поворот головы что-то напомнили Бранимиру. Что-то, виденное в прошлом у какого-то человека, и вдруг неожиданно проявившееся в его сыне... Да полно, его ли?! Ведь и цветом глаз, и лицом Всеслав все больше напоминал именно Мечеслава, давнюю любовь своей матери! Бранимир даже пошатнулся от этой мысли. Видимо, лицо его изменилось, потому что Радмила попятилась, закрывая собой сына. "Знает кошка, чье мясо съела!" - горько усмехнулся князь. На одно мгновение ему захотелось гневно обвинить жену, привести ее ня суд вятших людей Яргородщины, отречься от ее сына навсегда. Но что бы ему это дало? Публичный позор вместо восстановления своей чести мужа и князя. В глазах многих людей, склонных к обывательски-земным понятиям, Мечеслав только выиграет в сравнении с ним, как мужчина, сумевший породить сына. Кроме того, других наследников, кроме Всеслава, все равно нет, и не будет впредь. А тот, кем бы ни был его отец, настоящий потомок яргородских князей. И не так уж давно разошлись их с Мечеславом ветви, чтобы сын не мог пойти в их породу... О будущем следовало думать всегда. Тем более, когда скоро должно решиться, кому править в Яргороде - ему или Мечеславу. Рядом в колыбели заплакала проснувшаяся Сбыслава. Ее тут же подхватила сидевшая рядом кормилица. Но плач ребенка прояснил мысли Бранимира. Еще и об этой малышке надо помнить. Она-то его настоящая дочь. Нельзя, чтобы она спросила, когда подрастет:"Отец, что ты сделал с моей матерью и братом?" Он разжал кулаки и увидел, что ногти, оказывается, вонзились в ладони до крови. В голове еще кружился мутный туман, и он знал, что не должен ни словом намекнуть жене на открывшуюся ему догадку, потому что после такого разговора обеим сторонам останется только прибегать к решительным действиям. Потянется клубок, который, может быть, не закончится и не размотается без крови. Однако и проститься с женой по-хорошему у него не достало сил. Насмешливо искривив тонкие губы, он произнес: - Так я иду на Мечеслава! Привет от тебя передать? В глазах Радмилы вспыхнул страх и враждебность, она замерла недвижно, белая как мел. - Что ты говоришь, муж мой? - насильственно улыбнулась княгиня. Бранимир потрогал горло, чувствуя, как откуда-то из глубины груди поднимается удушье. "Еще не хватало приступа перед самым походом", - устало подумал он. - А разве ты не знала его до замужества... когда он служил твоему отцу? - вкрадчиво поинтересовался князь. Он почти с наслаждением глядел, как бледнеет от страха лицо Радмилы. Для них обоих это была тяжелая минута, из тех, кто укорачивают человеку жизнь. Наконец, княгиня принужденно улыбнулась. - Мало ли кого я знала раньше! Сейчас моя жизнь в детях и в моем новом доме. Возвращайся с победой, муж мой! Пусть боги сохранят тебя среди опасностей. Против воли Бранимир почти восхитился самообладанием жены: она совершенно не напоминала виновную женщину. Теперь перед ним стояла достойная противница, с которой лучше сохранять дружбу. Как враг она может оказаться поопаснее Мечеслава. И он взял ее за руки и поцеловал их в знак восхищения. - Я постараюсь победить, дорогая моя жена! Береги детей! Переступив через разбросанные Всеславом кубики, он подошел к колыбели, где лежала досыта накормленная Сбыслава. Тихонько покачал колыбель, и девочка проснулась, пискнув как мышонок. Глаза у нее уже очистились от младенческой мути и приняли зеленовато-серый оттенок, как у него, отца. Бранимир ласково погладил покрытую редким пушком голову малышки. "А мать к ней и головы не повернула, когда Сбыся плакала. Вся в своем Всеславе. Ладно, хоть дочка будет моя", - подумал яргородский князь, прощаясь с семьей. В тот же день его войско, составленное из княжеских и боярских дружин, выступило навстречу врагу. Стояла середина осени - самое удобное время для войны по степным обычаям: уже не жарко, а корма для коней еще достаточно, ничто не мешает двигаться быстро, да и сельские жители как раз собирают урожай, и у них есть что взять. Потому-то Мечеслав со своими бродниками и союзниками-команами выбрали именно это время. В еще высоком, чистом небе иногда пролетали серебристые паутинки, садились на лицо, цеплялись за одежду и за гриву коня. В траве неутомимо звенели кузнечики. Среди скошенных полей возвышались высокие рыжие стога, похожие на шлемы воинов. Над головами порой проплывали то коршун, то ястреб, высматривая мышей на сжатых полях. Мечеслав, щуря глаза от яркого солнца, следил за полетом птиц, веря, что они предвещают ему победу. Иногда пускал коня вскачь, далеко опережая других, и с какого-нибудь пригорка осматривал простиравшуюся перед ним до самого окоема землю. - Дома! Наконец-то я дома! Моя Яргородская Земля, мои владения! - шептал князь-изгой, украдкой сглатывая слезы. Он был уверен, что в этот раз у него получится захватить власть, потому что готовился заранее. Задолго до похода он посылал самых хитрых и речистых бродников на Яргородщину. Те ходили по деревням, разнюхивали, чем дышит народ, ругали князя Бранимира и до небес превозносили Мечеслава. О нем пели песни, в которых изображали князя-изгоя героем и страдальцем, единственным из власть имущих, кто радел за справедливость для простого народа. Многие люди доверчиво ждали его прихода. И вот появился сам Мечеслав. Жители Красного, хорошо помнившие, сдались ему без боя. Выгнали присланных из Яргорода управителей. Довольный таким началом, князь-изгой произнес на площади горячую, проникновенную речь. - Братья мои, жители Яргородской Земли! Долог и полон опасностей был мой путь на родину, но теперь я здесь. Я с вами. И я, природный яргородский князь, зову вас самим бороться за свои првва! У нас с вами одна судьба: нас грабили, лишали дома и крыши над головой, хотели обратить в рабство. Мы долго ждали справедливости от власть имущих. Но с нас хватит! Я, ваш князь, призываю всех, кто может: вооружайтесь, бейте слуг бесчестного Бранимира! Мы свободные люди, никому не рабы! Поглядите на бродников: все они - вольное братство, между ними все равны, и даже я, князь, имею лишь ту власть, что они доверили мне. Так же точно будет и всюду на Яргородщине! Мы возродим истинные обычаи богов и людей! Он возвышался над толпой - высокий золотоволосый красавец в алой сорочке, подпоясанный воинским турьим поясом. Он произнес самую вдохновенную речь в своей жизни, голос то гремел как медное било, то дрожал от волнения, ясные голубые глаза горели страстью. Он был весь на виду, открыт каждому, а собравшиеся вокруг него воины самим обликом своим подтверждали, что он и вправду подарит свободу всем. Мечеслав предстал перед ними, как образ из сказаний - легендарный князь-витязь, мечта, ради которой люди готовы прощать настоящим правителям их несовершенство. И многие, очень многие пошли за ним. Одни поддались притяжению Мечеслава, другие так или иначе пострадали по вине княжеских слуг и теперь жаждали справедливости или мщения. Вскоре в деревнях вокруг Красного появились отряды вооруженных людей. Местные жители тоже не отставали от них: хватали луки, рогатины, вилы - у кого что нашлось, - шли громить ближайшие боярские усадьбы, дома княжеских тиунов, огнищан. Там быстро все вычищали под метелку, скот угоняли проворные команы, а самих хозяев, зачастую вместе с семьей, вздергивали на ближайшем дереве либо топили связанных в реке. Огни горящих домов освещали Мечеславу путь по Яргородской Земле... Следы его похода видел и князь Бранимир со своим войском, искавший брод через Искру, чтобы встретиться со своим соперником. Он разговаривал с людьми, ставшими свидетелями жестоких погромов. Его разведчики каждый день приносили новые сведения. По их словам, войско Мечеслава больше чем вдвое возросло за счет местных жителей, принявших его сторону. Переправившись через реку, яргородцы устроили становище возле речки Перыни, впадающей в Искру. На холме близ речки рос старый дуб, считавшийся священным. Увидев его, яргородцы понадеялись, что боги не зря привели их сюда, и теперь пошлют им победу. Пока строились к битве, Бранимир, сидевший на коне возле священного дуба, разглядел вдали Мечеслава. Тот, в отличие от него, сам устраивал полки: носился вперед и назад на белом коне, сразу заметный в своем алом плаще. Мечеслав всегда любил красный цвет. Он что-то говорил своим воинам, видимо, ободряя их к битве, но издалека не разобрать было, что именно. Бранимир только видел справа и слева полки команов; эти носились взад и вперед, издавая боевой клич. Но их было меньше, чем выходило по донесениям разведчиков. Заметно меньше. Куда же подевались остальные? - удивился Бранимир. Но не успел задать этот вопрос, как прискакал вестовой от воеводы Зорана. - Орда хана Чугая перешла Искру, грабит там деревни! - доложил он. Бранимир яростно сжал зубы. Ну и союзников себе нашел его родич! Вот, значит, чем он им платит за то, что они помогут ему захватить яргородский престол! Но тут внимание князя привлекли сварожские воины под знаменем Мечеслава. Сперва он думал, что это все бродники, но, приглядевшись, сумел их различить. У бродников и одежда, и вооружение были лучше, они держались в строю легко, как подобает опытным воинам. Эти же, в основном пешие, вооружены были кто чем: пикой или охотничьей рогатиной, а то и дубиной. О какой-либо защите не приходилось говорить: редко на ком из них был даже простой войлочный кожух, неплохо защищавший от ударов мечей и стрел. Щиты у пешцев были свежеобструганы, но не покрашены. Бранимир понял, что видит перед собой простых жителей Яргородщины, по своей глупости и доверчивости принявших сторону Мечеслава. Князю стало жаль своих подданных, имевших в бою мало шансов против настоящих воинов. Ну зачем они пришли биться? И снова его взгляд упал на Мечеслава. Там, где он проносился на своем белом коне, бродники и яргородцы сразу приободрялись. Даже кочевники, подчинявшиеся только своим вождям, выполняли приказы князя-изгоя. Глядя на него издали, Бранимир пожелал, что сам не умеет так вести воинов за собой. И внезапно ему стало жаль, что они с Мечеславом враги, что борьба за власть сделала их соперниками задолго до того, как между ними встала Радмила. Ведь они братья! Сколько они могли бы совершить, если бы были вместе, ибо боги подарили каждому из них именно те качества, которых не хватало другому! Но теперь уже ничего не изменить... Бранимир решил все-таки попробовать, хоть и без особой надежды. Оставив строившиеся полки, он вошел в свой шатер, на походном столе начертал письмо и скрепил княжеской печатью. Затем позвал боярина Мезамира. - Поедешь послом к моему братцу. Попробуем сперва договориться. Стоило послу передать письмо, как Мечеслав довольно засмеялся: - Ха! Видно, струсил мой братец. Сражаться - не книжки о войне читать! Ну, посмотрим, что он там пишет... Сломав печать, князь-изгой прочел вслух тут же, не сходя с коня, в окружении своих воевод и бродников, смело заглядывающих через плечо: "Любезный брат мой, Мечеслав Громобоич! Предлагаю тебе прекратить никому не нужное кровопролитие и распустить свое войско. Взамен я обещаю позволить тебе вернуться в Яргородскую Землю, дам тебе, как ты имел прежде, Красный в удельное княжение, и еще три города. Подумай, не лучше ли это, чем разорять край, где мечтаешь править? Всегда почитавший тебя Бранимир Предрагович, князь яргородский." Скомканное письмо вдруг полетело под копыта белого коня. Мечеслав обернулся с таким искаженным яростью лицом, что посол яргородского князя попятил коня. - Так вот чего хочет "любезный брат"! - прорычал князь-изгой. - Дешево он надеется от меня откупиться! Что мне его Красный? Яргород хочу! Яргород! - и он, пришпорив коня, помчался к своим полкам, готовившимся к бою. Устраивая полки для битвы, Мечеслав заметил за рекой клубящийся черный дым. Он подымался вверх, пятная чистое небо. - Откуда это? - удивился князь-изгой. - На том берегу нет ни боярских, ни тиунских усадеб. К нему подъехал на соловом коне команский хан Илак, усмехнулся, алчным взором глядя за реку. - Селения сварожан есть. Я послал Чугая в загон, пусть соберет побольше скота и пленных. Это наша добыча. Мечеслав вздрогнул, точно раненый, тут же угрожающе наехал конем на комана. - Но ведь здесь мои владения! Мы так не договаривались, чтобы вы брали полон на Яргородщине! Кем я останусь править? Хан только пожал плечами, покрытыми рысьей шубой. - Как это - не обещал? Ты же говорил, что мы возьмем богатую добычу! Вот мы и начали ее собирать. А чем еще ты можешь платить нам? Ты - князь бедный, у тебя ничего нет. Мечелсав застонал от унижения, сцепив зубы. Все верно, проклятый коман прав. Но до чего же горько слышать такие слова, да и позволять грабить народ, которым надеешься править! Неужто иначе ему не достичь власти? - Погоди немного! Главная награда ждет тебя в Яргороде. Там твоя орда получит такую щедрую плату, какой еще никто из вас не видел. Даю тебе слово! Хан в ответ покачал головой, так что волчий хвост на его шапке закачался. - Но ты еще не победил, и неведомо, сможешь ли нам заплатить! А нынешняя добыча - она верная. Этого Мечеслав уже не мог выдержать. Пришпорив коня, он вздыбил его свечой, нависая над невысоким команом. - Я одержу победу, и ты это увидишь! Но грабить деревни запрещаю! Он уехал прочь, не замечая презрительной насмешки на устах команского хана. Бросившись к своим воинам, князь-изгой приказал поднять знамя Яргорода - дуб, вздымающийся к солнцу, на алом поле. Два совершенно одинаковых знамени поднялись друг против друга в поле над Искрой, заплескались на ветру. Битву начали лучники. Из обоих войск выехали самые искусные стрелки, пустили стрелы, выискивая слабые места в защите противника. Застучали стрелы о прочное дерево щитов, зазвенели, вонзаясь в металл. Сразу несколько человек по обе стороны повалились с коней, мертвые или тяжело раненые, кое-кто отпрянул, унося стрелу в ране. Княжеские дружинники владели луком так же хорошо, как мечом и копьем. Но и среди бродников было много умелых стрелков, а о команах, способных спустить тетиву из любого положения, говорить не приходилось. Князь Бранимир видел, как одному из его воинов стрела пробила голову вместе со шлемом, и он упал вниз, застряв ногой в стремени. Конь поволок тело, и через минуту от головы красивого веселого воина осталось кровавое месиво... Князь хотел бы отвернуться, но не имел права. Это была его война, и он должен был выдержать все. То было наименьшее, что он мог сделать для тех, кто сражался и погибал ради него. С глухим, все нарастающим топотом ринулась вперед конная лава бродников, схлестнулась с княжеской дружиной. Бранимир разглядел Мечеслава: тот был на самом острие атаки, на своем белом коне вертелся волчком среди врагов, как всегда бесстрашный, ожесточенно рубился с яргородскими витязями. Князь собирался и сам выехать вперед, к своему войску. Но вокруг него сомкнулась старшая, боярская дружина, окружили его, оттеснили назад, под знамя. - Ты не можешь собой рисковать, государь! Если тебя убьют, Мечеслав сразу победит! - сердито втолковывал ему воевода Зоран. - Они и так сюда будут рваться, зачем тебе лезть на рожон? Его поддержал и Мезамир, как всегда изысканно-вежливый - хоть сейчас же посылай на прием ко двору любого иноземного правителя: - И вправду, княже: положись сегодня на доблесть своих воинов, а себя побереги! Сколько князей на Яргородской Земле? Ты один, Всеслав еще младенец. Все и так знают, что ты здесь, под знаменем, у священного дуба. И Бранимир подчинился им. Оставшись под знаменем в окружении последнего резерва дружинников, он не отводил глаз с поля боя. Во рту у него пересохло, горло сжимала судорога, и вряд ли он смог бы вымолвить хоть слово, если бы и попытался. А там, впереди, бушевала сеча! Стальные доспехи дружинников почернели от пыли и крови. Но дикие, разноплеменные люди, которых привел Мечеслав, умели и любили сражаться. Их копья и сабли били не наугад, злые степные кони хватали зубами дружинных коней за шею, топтали копытами. Команы стояли позади, не спеша вступать в битву, но преграждали путь яргородской рати. Никто не знал, в какой момент они вступят в бой. Бранимир видел, что обе стороны сильны и упорны, и неизвестно, кто возьмет верх. Мечеслав, вертясь в самой гуще битвы, лучше него понимал, что происходит. Вот сейчас вбить клин в строй противника, рассечь пополам его строй и, как тонкое, но опасное жало, дойти до самого сердца - туда, где под знаменем прячется его братец, не посмевший сунуться вперед. Потом их удар поддержат команы, и измолотят обезглавленное яргородское войско, если не сдастся сразу. Князь-изгой промчался вдоль рядов своих воинов, воодушевляя их на битву, как умел только он, Мечеслав: - Вперед, славные яргородцы! Завоюем нашу свободу! Эти княжеские выкормыши уже почти мертвы от страха! Вчерашние холопы и смерды, перешедшие на его сторону, шли за ним в бой, приободрившись и крепче сжимая свое разномастное оружие. - Мечеслав! Мечеслав! - имя своего, "народного" князя стало их боевым кличем. Но тут же их стал обтекать с разных сторон, как вода высокую гору, свежий отряд яргородских воинов. По знаку воеводы Зорана, навстречу выехал рослый воин с самым сильным голосом в дружине. Приставив руки ко рту, заревел, как буй-тур, то, что было велено: - Эй, яргородцы! Разве вы не видите: пока этот перебежчик ведет вас на убой, его союзники разоряют деревни на том берегу! Взгляните, вон дым за рекой! Мечеслав вас всех погубит! Ступайте лучше по домам! Побунтовали, и хватит. Князь Бранимир обещает вам прощение! Растерявшиеся ополченцы озирались по сторонам, не зная, кому верить. Тогда разъяренный Мечеслав спустил тетиву, и стрела вонзилась точно в рот все еще кричавшему глашатаю. Яростно обернувшись к своему войску, крикнул охрипшим голосом: - Бей княжьих собак! И снова завертелась свалка еще злее прежней. Мечеслав видел, как бьются вокруг него бесстрашные бродники и остатки его былой дружины: Ратша, Усол, Лось, Бубен, Коршун, коман Савур, и другие, прошедшие вместе с ним огонь и воду, от разбойничьей жизни в Камышинниках до службы у великих князей. Эти люди умели сражаться, и были сегодня готовы на все. Князь-изгой почувствовал, как его сердце наполняется тем же бесшабашным разбойничьим духом, когда море по колено. Он весело рассмеялся. - Бьемся, князь? - к нему подскочил, с безумными глазами, в сбившемся набок шлеме, Усол, по пути сбив саблей яргородского ратника. - Бьемся, Усол! - в тон ему отвечал Мечеслав, приняв на щит удар очередного противника, а сам разрубив ему шею. - Где наша не пропадала, а все жива!.. Но в этот миг чья-то меткая сулица вышибла Усола из седла, под копыта коней. Дико озираясь по сторонам, Мечеслав увидел, как оседает наземь с разрубленной головой Бубен, некогда познакомивший его с бродниками. Пал, весь изрубленный, Коршун. Корчился на земле, истекая кровью, Ратша, тот, кто всегда следовал за ним, еще с того далекого времени, когда он, Мечеслав, был - хоть совсем недолго, а все же был, - яргородским князем! Он ничем не мог помочь тем, кто погибал за него. Мог только рубиться, за них и за себя, не давая окружить. - За мной, вольные братья! Туда, к дубу! Кто убьет Бранимира, тому я дам боярство и три города во владение! Но в этот миг донесся истошный крик Лося: - Команы предали! Они уходят! Нас бросили! Мечеслав оглянулся, и сердце у него замерло, а затем покатилось в пропасть. Команские орды, издали отличимые от сварожан по своей посадке в седле и по высоким войлочным шапкам, действительно повернулись спиной и удалялись прочь, они уже перешли Перынь. Князь-изгой глядел им вслед, и ему казалось, что он видит страшный сон. Рядом послышался стук копыт, и к нему подлетел во всю прыть молодой коман. - Меня послал хан Илак, чтобы передать тебе: теперь ты знаешь, как приказывать нам! А на Яргородщине мы все возьмем сами, и не тебе, жалкий неудачник, нам помешать! Не помня себя, князь-изгой взмахнул мечом, снося голову наглому юнцу. Но вслед за тем вновь огляделся по сторонам отчаявшимся взором. Команы ушли уже далеко, их не вернуть. Без них войско Мечеслава разом поредело, и поле за ними показалось страшно обширным, словно вырубка, когда с нее исчезнет весь лес. Его бродники и ополченцы продолжали биться, ибо им нечего было терять, но их силы таяли. По всему полю, между Перынью и Искрой, метались потерявшие седоков кони. Мечеслав схватил свое знамя с яргородским дубом, готовясь собрать вокруг него свое войско для решительного прорыва. Но навстречу ему метнулся Ратибор, сын воеводы Зорана, выхватил знамя и победно завопил, потрясая своим трофеем. - Яргород! - прогремело над полками князя Бранимира, уже предчувствующими победу. Невыносимая тоска сжала сердце Мечеслава. Остатки его рати, если не обратились в бегство, погибали в бою. На одно мгновение ему захотелось закончить все, бросившись на выставленные копья яргородцев. Но ярость и упорство оказались сильней. "Если останусь жить, я еще что-нибудь придумаю, найду способ вернуть власть и отомстить! Я не проиграл, не оказался слабее! Если бы не подлые команы, я бы победил! Значит, я не сломлен. Я смогу бороться..." И, убедившись, что на этом поле ему не на что надеяться, он перескочил с запалившегося белого коня на другого, сбросил алый плащ и накинул простой кожух и команскую шапку, скрылся незаметно в зарослях, тянувшихся на много верст по берегам Искры. А на поле битвы уже торжествовали победу яргородцы, оставшиеся верными князю Бранимиру. Медленно приходили в себя после боевого угара, собирались вместе, разыскивали погибших и раненых, обменивались новостями. - Ну, теперь наконец-то наступит мир! Мечеславу теперь на Яргороодщину заказан путь. Если и выживет, в другой раз уж никто не пойдет у него на поводу. Осталось только команов теперь прогнать, и все, - рассуждали бывалые воины. К священному дубу, возле которого наблюдал за сражением князь Бранимир, подъехали воины, разгоряченные сечей. Снимали шлемы, утирали пот со лба, при встрече шумно приветствовали друг друга, поздравляли с победой. Князь Бранимир, бледный от волнения, спустился с коня, встречая победителей. Коснулся руками старого священного дуба. Его морщинистая кора была теплой от солнечных лучей. - Боги послали нам победу, мои храбрые витязи! В честь этой победы я хочу воздвигнуть здесь, у священного дуба, настоящее святилище Перуна. Поставить на этом самом холме храм в честь Бога Грозы, а в храме - его резное изваяние. Мы слишком долго терпели на Яргородской Земле одни только битвы да разорения! Пора украшать ее красивыми зданиями и храмами, яркими нарядами, узорочьем, красивыми вещами, песнями сказителей, очарованием живого слова, книгами, что можно послать как почетный дар любому правителю, ближнему или иноземному. Лишь прекрасное заслуживает оставаться в народной памяти. Если хоть что-нибудь из созданного нами переживет века, глядишь, потомки и вспомнят нас добрым словом, а не только за распри наши. Так Бранимир впервые обозначил для себя стремление, которому позднее старался неукоснительно следовать всю жизнь. Среди прочих воинов подъехал и Ратибор, с почетом доставивший захваченное у Мечеслава знамя, точно такое же, как и у Бранимира. Князь похвалил молодого витязя и надел ему на шею золотую гривну. - Это знамя мы повесим в будущем храме здесь, на берегу Перыни, - разрешил князь возникшее затруднение. В воздухе еще пахло кровью, над полем граяли вороны. Кругом слышались стоны раненых. Из-за реки тянул дым от сожженных селений, и яргородцам следовало, как только отдохнут, идти и выпроваживать их со своей земли. Сколько крови и слез из-за злосчастного нашествия Мечеслава еще должно было пролиться! Но, несмотря на все это, каждый на миг представил Яргородскую Землю такой, как ее мечтал видеть князь Бранимир, и у них стало веселее на душе. А Мечеслав, на сей раз совершенно один, бежал, спасаясь от погони. Порой, в приступе глухого отчаяния, ему хотелось, чтобы люди Бранимира или стрела случайного комана прервали его путь. Но жажда жизни брала верх, и он запутывал свои следы, выбирал труднопроходимые лесные тропы, где не так-то просто было его разыскать. Миновал обезлюдевшие Камышинники, взял лодку и двинулся вниз по Тане-реке к Полуденному морю. Наконец, он спустя много дней добрался до Широкой Гавани, где надеялся найти корабль, куда бы тот ни шел. Но, притаившись в камышах, услышал, как на берегу разговаривают всадники с заметным яргородским говором. Он надеялся, что на воде они потеряют его следы, но нет - посланцы Бранимира добрались к морю вровень с ним. Значит, ему идти в город нельзя! Изгнанник повернул в маленькую заросшую ряской протоку, чтобы скрыться незамеченной. По ней добрался до маленькой бухты поодаль от гавани. И тут Мечеслав поверил, что Хозяйка Судеб еще не намерена обрезать его нить. В бухте у причала стоял один-единственный корабль, судя по оснастке - агайский. Не задумываясь, он налег на весла, правя к этому кораблю. Люди вовсю суетились на нем, видимо, готовясь отплыть. Уже поднимали канаты. Приблизившись, изгнанник громко закричал. С палубы, не очень опрятной, выглянул хозяин, чернобородый агайец. - Ты что шумишь? С чем пришел? - Ты в Агайю плывешь? - вместо ответа спросил Мечеслав. - В город Мелос, - недоумевающе ответил корабельщик. - Мне годится. Возьми меня, и отплывем сейчас же. Я даю золото, - беглец достал из вьюка с последними остатками своего имущества несколько монет. Корабельщик попробовал их на зуб, но замялся на мгновение. - Я ведь не просто так здесь стою, а не в гавани. На моем корабле три человека умерли от заразной хвори. Нам велено поскорей отсюда убраться. Если ты не боишься, я тебя возьму. Мечеслав засомневался было. Но преследующие по пятам яргородцы показались хуже какой-то болезни. В глубине души он не поверил, чтобы она посмела поразить его. И перемахнул через борт корабля,усмехнувшись по-бродницки бесшабашно: - А, где наша не пропадала... Забирай меня отсюда подальше!