Приемлемый риск

Глядя поверх кружки с чаем, Тобио ощущал себя преисполненным беспокойства и готовности. Готовности к чему именно, он пока не понимал, но всё равно усилием воли оставался смирно сидеть в кресле, уткнувшись ногой в кофейный столик и глубоко вдыхая наполняющий воздух аромат чая. В окно их общей с Хинатой квартиры лился свет, и в гостиной в кои-то веки было чисто, а все гантели аккуратно прибраны куда подальше. Он заставлял себя смотреть, сохранять спокойствие. Его взгляд скользнул по раздвинутым дверям, за которыми виднелись прихожая и кухня, чёрный экран доставшегося им от родственников Хинаты телевизора, диван, на котором они при возможности смотрели фильмы или матчи, на котором Хината засыпал как минимум раз в неделю. Из окон с одинарными стеклопакетами открывался вид на парковку при супермаркете и улицу. Жить вот так было всё ещё странно. Вот, например, чай: мама заставляла его пить чай, разглагольствуя на тему антиоксидантов и японцев, которым суждено жить до ста лет. Тобио считал, что чай на вкус напоминает траву, и ждал-не дождался возможности вычеркнуть эту привычку из распорядка дня, как только начнёт жить один… но вот же, он сидит в квартире, где его мать побывала ровно один раз, и по собственной воле пьёт чай, будто это ему и правда нравится. Возможно, ему и правда нравилось. Чай напоминал Тобио, что вот это — его дом, пусть даже привкус травы никуда не делся, а язык обжигало. Тобио отпил немного, вдохнул, отпил, вдохнул. Беспокойство покалывало изнутри, вторя ходу часов на стене. Тренер, волнуясь за вроде как всего лишь потянутую лодыжку, приказал Тобио держаться подальше от спортзала, а вот Хината тренировался как обычно. Это нервировало: что он дома, а Хината на тренировке. Он надеялся, что сегодня тренировка не затянется. Минуты медленно ползли, Тобио допил чай и разложил перед собой домашнюю работу; вот только буквы расплывались перед глазами, перемежаясь вспыхивающими образами того, что бы он мог делать в этот момент, если бы не лодыжка. Устроили ли тренировочный внутрикомандный матч при наличии всего одного умелого сеттера? Стоило ли вообще проводить тренировку? Нет, это была глупая мысль. Конечно, тренироваться стоило. Просто… — Я дома! Тобио подскочил на месте и, ловя равновесие, опустил ногу на пол. — С возвращением, — сказал он, стоически не обращая внимания на рванувшее галопом сердце и стараясь говорить ровно. — Как тренировка? Хината стянул кроссовки, бросил сумку на пол и, войдя в раздвижные двери, рухнул на диван, стоявший перпендикулярно креслу Тобио. Он уставился в потолок и неопределенно взмахнул тренированной рукой: — Скучно, — сказал Хината. — Если не считать отработку приёмов, Сато мне почти не подавал. — Он считает тебя моим нападающим, — сказал Тобио. — И думает, что ты будешь жаловаться на его подачи, потому что они не мои. Хината повернулся и посмотрел на Тобио снизу вверх. Он свесил голову с дивана, обнажая шею, на которой после тренировки поблескивал пот, и Тобио захотелось сглотнуть — отчасти от зависти, а отчасти… не от зависти. Упавшие ярко-рыжие волосы обнажили идеально гладкий лоб, который Тобио редко удавалось увидеть. «Мило». — Ну, они не так хороши, но я бы ему этого не сказал. На это утверждение Тобио улыбнулся — так, что в обычных условиях Хината широко усмехнулся бы в ответ или хотя бы сказал улыбаться не так жутко, — но Хината отвлёкся, неожиданно прикипев взглядом к лодыжке Тобио. А потом прищурился. — Тебе нужно держать ногу поднятой. Вот так… Он скатился с дивана и вскочил на ноги, мгновенно позабыв про утомление и разочарование. В приступе совсем не нужной заботы он заставил Тобио поднять ногу, сбегал за льдом для компресса, а потом стоял и разглядывал результат, словно прикидывая, не стоит ли на всякий случай вызвать врача. Или двух. — К завтрашнему дню тебе нужно поправиться, — заявил он, поймав раздражённый взгляд Тобио. — Без тебя всё не так. Что хочешь на ужин? Значит, он не стал ужинать в столовой после тренировки — сразу пошёл домой. Тобио попытался подавить закипающее самодовольство. — Карри со свининой, — ответил он. Если уж Хината решил с ним нянькаться, можно этим воспользоваться. — И на этот раз сделай не так жидко. Хината отсалютовал. — Понял! Тобио вскинул брови. Замечание насчет жидкого карри в любой другой день заставило бы Хинату огрызнуться, а тут вон чего: салютует и бежит исполнять приказы. Тобио решил не заострять на этом внимание; похоже, Хинате действительно не хватало его подач. Мысль о том, что спустя долгие годы это не изменилось, была очень приятной. Он откинулся в кресле, наблюдая, как Хината суетится на маленькой кухне, время от времени скрываясь за стенами. Совсем не этого Тобио ожидал, когда они ещё учились в школе. Никогда и не представлял себе такого, даже когда они с Хинатой перешли от соперничества к дружбе. Они жили вместе уже полгода, и это было… приятно. По большей части. Тобио не был готов к тому, что жить с Хинатой окажется приятно. Хината забрался коленями на стол и потянулся за открытую дверцу буфета. Тобио растерялся между позывом рассмеяться и настоятельной потребностью устроить выговор, но потом Хината потянулся еще выше, отчего футболка задралась, обнажая гладкую кожу живота над низко сидящими шортами. Это была всего лишь кожа — кожа, которую Тобио видел постоянно, — но на него словно груда кирпичей упала. Ощущение тела Хинаты проникло через открытые двери кухни, чтобы задушить Тобио, захлестнуть его с головой, заставляя его собственное тело метаться от желания между жаром и ознобом. В один миг спокойствие момента улетучилось, и Тобио резко отвёл взгляд. «Не для тебя», — напомнил он себе, игнорируя жар в ладонях, внезапное давление в горле. Давно привычным было ощущение горящих ладоней при одном только виде спортзала, сети, корзины с мячами. Это означало, что он хотел провести подачу… но у него было много лет, чтобы осознать, что жар в его ладонях, когда он смотрел на обнажённую кожу Хинаты, был совсем иного рода. Прежнее беспокойство вернулось десятикратно приумноженным. Мимолётное видение кожи Хинаты умоляло Тобио заметить физические параметры, которые он так старательно не замечал вне площадки. С того времени, как они начали играть вместе, Хината вырос, хотя в основном не в высь. Его тело стало сильнее — компактное, но убийственное. Для Тобио это самое убийственное воздействие проявлялось больше в ощущениях, возникающих при взгляде на тело Хинаты. Всё началось с волос. Тобио пережил немало различных причесок: оранжевое облако, чуть более длинное оранжевое облако, хвостик, чуть более длинный хвостик, стрижка под «ёжик» — вот тут была большая потеря. А теперь продержавшийся уже больше года стиль: покороче на висках, подлиннее наверху. Всё ещё было за что ухватиться, но Тобио редко это делал. Хината вёл себя вызывающе, но не настолько, чтобы приходилось хватать его за волосы. Нет, не совсем так: не настолько, чтобы Тобио не мог подавить внутренний голос, твердящий не хватать Хинату, пусть даже тот проезжался по самым больным мозолям. Если Тобио схватит его за волосы, то может… сделать что-нибудь. Что-то такое, чего делать не должен. Вот этот порыв относился ко всему Хинате в целом. Лицо — теперь с более чёткими чертами, без былого озорства — было лишь частью проблемы. А остальное… кожа. Крепкие мышцы. Привлекательное телосложение, так сильно отличающееся от его собственного, словно бы вылепленное для того, чтобы расстраивать его, пусть даже Тобио высоко ценил любую игру, какую только позволяла цветущая сила Хинаты. Всё это казалось сродни любви к солнцу, и Тобио это принимал. Радости от этого не было никакой, но нельзя выбирать, к чему потянешься. Тобио не мог обладать тем, чего желал, и потому настроился на долгую игру. Насколько бы сильно ему ни хотелось обнять Хинату, прикоснуться к нему, это не стоило всего остального. Тобио принял это решение почти сразу же, как только осознал свои чувства — чувства, словно мяч падает на его стороне площадки, тошнотворное понимание и следующее следом принятие. Очко проиграно. Им забили, вот и все. Тобио просто будет и дальше испытывать эти чувства, а жизнь продолжится… но иногда становилось сложнее, и этот день без тренировки и возможности выплеснуть энергию оказался тяжелее всего. Прежнее беспокойство не отпускало, пока он ел, делал домашнюю работу, готовился ко сну. Не помогало и то, что Хината любил усаживаться поближе, всегда чем-нибудь прикасаясь — будь то плечо, чтобы привлечь внимание, или бедро, пока они смотрели телевизор. Избежать контакта с Хинатой было невозможно, да Тобио и не слишком хотелось. Ему хотелось просто не так остро осознавать присутствие Хинаты рядом — но это оставалось вне его возможностей даже спустя годы практики. Его настроение только ухудшилось к тому времени, когда он вышел из ванной в общую гостиную, чтобы проверить, выключен ли свет. Свет горел, а телевизор играл в пустой комнате, зря расходуя электричество… Нет, погодите. Эта груда на диване была Хинатой — совершенно бессознательным, спящим с открытым ртом. Тренировка, может, и была скучной, но оттого не менее выматывающей. Тобио выключил телевизор. Хината частенько засыпал на диване, и если его спрашивали об этом, то он всегда отвечал, что телевизор расслабляет его больше, чем возможность полежать в постели с закрытыми глазами. И тем не менее, Хината никак не среагировал на внезапное отсутствие шума, его дыхание не изменилось. И так было всегда. Тобио вздохнул и опустился на колени рядом с диваном. Он по опыту знал, что попытки разбудить задремавшего на диване Хинату могут повлечь за собой самые разнообразные последствия — вплоть до нервного бодрствования в течение многих часов. Самостоятельно переложить Хинату в постель было куда эффективнее — а ещё от этого становилось куда тяжелее поддерживать в себе решимость прекратить копить в памяти моменты близости с Хинатой. — Так, — сказал Тобио, а Хината даже не пошевелился. Тобио сглотнул. Вот так, в такие ночи, когда Хината засыпал на их диване, Тобио словно оказывался в каком-то другом мире. Лицо Хинаты во сне было открытым и честным, глуповатым немного, да и на голове бардак. Тобио знал, что как только поднимет Хинату, тот прижмётся к нему, рефлекторно потянувшись к теплу тела. И от этого в голову полезут непрошеные образы. В такие ночи казалось, будто они вместе в том смысле, который уходит далеко за рамки их дружбы и партнёрства — но, конечно же, всё было не так, потому что они никогда не договаривались быть вместе. Жить вместе и быть вместе — это совершенно разные вещи, Тобио это понимал. И всё же, готовясь поднять Хинату на руки, Тобио прижался губами к его лбу кратчайшим поцелуем — едва коснулся. Это было единственным знаком симпатии, какой он себе позволял — знаком без какого-либо смысла, а потому невинным, потому что Хината об этом никогда не узнает, а Тобио никогда не зайдёт дальше. Это было молчаливое «Я здесь», которое умоляло остаться незамеченным. Тобио собрался и встал, прижимая к себе тёплое тело Хинаты. От ощущения этого веса на руках только крепло впечатление, всегда возникавшее у Тобио в такие моменты: что он подобрал часть самого себя, по странному недоразумению от него отделённую. В такие моменты он не мог избавиться от чувства, что Хината принадлежит ему, но, пока об этом впечатлении никому не было рассказано вслух, никакого вреда оно никому не причиняло. А потом Хината что-то пробормотал и вжался в Тобио точно так, как тот надеялся. Не говоря ни слова, Тобио отнес Хинату в его захламлённую спальню и положил на постель, после чего кое-как выдернул из-под него одеяло, чтобы укрыть. Тут Хината ненадолго проснулся, но лишь сонно моргнул и пробормотал что-то похожее на «спасибо». А потом отвернулся, и Тобио вернулся в свою спальню, по пути выключив свет. То самое беспокойство грозилось разрастись и задушить его. Жить с Хинатой было приятно… но лишь по большей части. Но только тогда, когда не было вот таких чувств.

________________________________________

Тобио долго жил в счастливом неведении. Возможно, так всё сложилось с самого начала, и, возможно, эти чувства были всегда, где-то глубоко внутри, с того самого неравного матча… Но даже если чувства существовали всё это время, Тобио не замечал их до самого выпускного класса старшей школы. До того кошмарного августа он никогда не ассоциировал вызываемые Хинатой чувства с чем-то кроме волейбола. Ему пришлось отдаться самокопанию, проанализировать свои чувства, хотения, желания. Ему пришлось. На третьем году старшей школы у Хинаты появилась девушка. Это была подруга Ячи, очарованная Хинатой без особых усилий с его стороны. Она была милой и умной, как Ячи, и, когда она призналась, Хината жутко покраснел. Он явно даже не думал об отказе, хотя Тобио и не мог ничего слышать… даже не знал до некоторого времени, что это было признание. И когда Хината рассказал ему о произошедшем только что на школьном дворе, Тобио почувствовал невероятную тяжесть в животе, почувствовал злость… словно отношения Хинаты стали для него предательством, личным оскорблением. — Только не отлынивай, — только и сказал он, за что и получил удар от Хинаты. — Да конечно! И Хината не отлынивал. Он всецело посвящал себя команде, ответственно тренировался, хотя и не мог так часто гулять с ними в остальное время. Злость никуда не делась, и спустя несколько недель — недель неохотного признания того обстоятельства, что Хината выкладывался ничуть не меньше — Тобио понял, что злился вовсе не на Хинату и не на его девушку. Он злился на себя. Если подумать, его чувства к Хинате явно не только что появились. Они долго прятались под поверхностью, и он почему-то думал, что их связь — их идеальная совместная работа — позволит не задумываться над своими чувствами ещё… сколько? Годы? До конца их жизней? И что же ему представлялось? Что Хината всегда будет рядом? Тобио и сам не понимал, какие барьеры отрицания возвёл в своих мыслях, он знал только одно: они были едины, а теперь их не стало. Несмотря на длительное воздействие этих отношений на Тобио, Хината со своей миленькой подружкой не протянули вместе и двух месяцев после признания, а потом Хината казался грустным, но никак не раздавленным. Теперь они с Тобио были друзьями, не просто соперниками и напарниками, но если Хината и разговаривал с кем-то о разрыве с девушкой, то только не с Тобио. А тот не спрашивал. Тобио предположил, что они расстались из-за того, что Хината слишком много времени посвящал волейболу, и это казалось наиболее вероятной причиной. Как бы то ни было, вся эта история явно куда сильнее повлияла на Тобио, чем на Хинату. Она, пусть и на какое-то время, пробудила в нём неуверенность во всём. — Конечно, мы должны жить вместе, — сказал Хината однажды, когда они обсуждали университет, куда в прошлом году поступил Нишиноя и куда пригласили их обоих. Они сидели за кухонным столом в доме Тобио. И Хината даже не смотрел на него, прокручивая ознакомительную страницу. Тобио чуть не подавился глотком сока. — Что? — просипел он, с трудом выдавливая звуки. Это было разумно, и если бы Тобио последнее время не вёл себя странно, то наверняка сам подумал бы об этом, но… Хината посмотрел на него. — Ну… мы будем в одной команде, в одном университете, и мы друг друга знаем. Было бы глупо разделиться. Тобио прокашлялся. — Ага, — кивнул он. Предложение было разумным, и он это знал. Вот только пожалеет ли он потом? Только время покажет. — Наверное, так и есть. — Ты так не думаешь? — Я не… В смысле… Я об этом совсем не думал. — Жить с кем-то дешевле, — заявил Хината, вскинув брови, будто думал, что для Тобио было бы странным не видеть всех преимуществ. Он ещё какое-то время рассматривал Тобио, а потом, посчитав вопрос решённым, отвернулся и принялся дальше листать страницу. Тобио хотелось усмирить темп своего сердца. Он понимал, что даже удобства житья с Хинатой едва ли перевесят проблемы. Он знал, что ему будет сложно видеть Хинату каждый день, утром, днём и вечером, в любом настроении, при любой степени раздетости, в любой стадии сонливости и легкомысленного возбуждения. Хуже того, Хината мог бы снова влюбиться, привести девушку с ночёвкой и думать, будто Тобио при виде его с кем-то ещё не выворачивает изнутри. Согласие на это вполне могло бы стать худшим решением в жизни Тобио. Согласие утонуть в этом ещё сильнее. Но Тобио всё же пошел на риск. С Хинатой так было всегда.

________________________________________

Хотя в самые мрачные времена испытания, с которыми Тобио проживал каждый день, казались пыткой, замешательство в моменты, когда Хината засыпал у него на руках и существовал рядом, не всегда преобладало. На площадке всё обретало смысл. Уходили все сомнения, вся странная тоска и неуверенность казались лишь дымкой на заре, сметённой последующим рассветом. Его сердце сосредотачивалось на звуках скрипящих по полу тренировочного зала подошв, резких шлепков ударов, напряжённых стонов, поглощаемых спешкой разыграть следующую подачу, отбить следующее нападение. Сверкающие моменты наполняли площадку, но некоторые взрывались с мощностью сверхновой. Первый сыгранный им с Хинатой от начала до конца официальный матч в университете был именно таким. Игра завершилась идеальным ударом Хинаты в заключение долгого, выматывающего розыгрыша. Хотя конец не был концом. Как всегда. Просвистел свисток, и вот Хината уже побежал к нему, запрыгнул и обхватил его ногами. Хината костедробительно сжимал Тобио бёдрами, крепко держась и бесконечно вопя. Сокомандники вокруг тоже вопили, лупя Тобио по спине. Хината чуть ли не пережимал Тобио надвое, но разве того это волновало? Он сграбастал в кулаки футболку Хинаты и победно зарычал. Хината начал смеяться и, обхватив лицо Тобио горячими, потными руками, принялся беспрестанно целовать его голову, пока у Тобио не появилось ощущение, будто он весь окружен влажным, смеющимся Хинатой и влажным, смеющимся ртом Хинаты. — Какого хрена, Хината! — без особого запала вскрикнул он, а Хината лишь сильнее рассмеялся. — Слезь! Привыкшие к максимально разгорячённому Хинате, их сокомандники лишь рассмеялись. — Держись, — донёсся голос Нишинои, который никогда не позволял другим праздновать без него. И Тобио подчинился, прекрасно зная, что вот-вот… — Ух, — покачнулся он, внезапно ощутив на себе вес двух парней вместо одного. Где-то над головой размыто кружили лучи прожекторов, а потом остановились. Все мышцы напрягались, чтобы удержаться на ногах. Тобио вскинул руки для равновесия, но это очень слабо помогло. Вокруг него обвился уже не только Хината, но и Нишиноя, и, встав поудобнее, Тобио вскинул руки, чтобы потрепать по головам их обоих. — Вы вдвоём отлично поработали! — воскликнул Нишиноя. — Горжусь! Тобио почувствовал, как забилось сильнее сердце, и стоически вытерпел взлохмачивание его волос. Было бы куда проще стоять ровно, если бы Хината под хвалой Нишинои не покачивался, хохоча словно довольный младенец, но Тобио его не ругал. — Они его убьют, — заявил кто-то из сокомандников, и Тобио в душе был даже согласен, но это не имело значения. Его сердце было заполнено. Позднее он думал об обхвативших его ногах Хинаты, и всё было иначе… всё было сложнее… но не тогда. В тот момент Тобио был непобедим. — Нужно построиться, — напомнил он поверх подсчёта Хинатой всех крутых моментов Нишинои во время матча. Тобио попытался стряхнуть их, и после некоторого показного сопротивления Нишиноя любезно слез с него. Тобио ещё немного встряхнулся, чтобы скинуть Хинату, но толку от этого не было. — Ладно, ладно! — заявил Хината, хватаясь крепче. — Иду я, иду! Только не стряхивай меня так сильно, ноги не слушаются, а то упаду… — Не залезай на людей, если слезть не можешь! — Это было под влиянием момента! Тобио от смеха затрясся изнутри. Глупый Хината. Глупый-глупый-глупый Хината. Он собственнически смял в руке футболку Хинаты, а потом снова отпустил. — Просто не торопись, — посоветовал он под неохотное согласие Хинаты. На какой-то долгий момент они зависли в безвыходном положении, пока Хината смотрел вниз и явно обдумывал, как бы спуститься. А потом ловкий Нишиноя подхватил его под мышки, и сильные ноги Хинаты наконец расцепились. Хината слез, оставляя холодок вокруг талии Тобио. Он встретился взглядом с Хинатой — тот притворялся, будто обижен на непозволение повиснуть вот так навечно, — а потом не смог противиться желанию протянуть руку и взъерошить волосы Хинаты, тут хоть сколько смотри мрачно. — Молодец, — сказал Тобио. А потом смотрел, как лицо Хинаты снова залила краска. — Ну так, очевидно, — заявил Хината и быстро отвёл взгляд.

________________________________________

Ноги, обхватывающие за талию, покрасневшие горячие руки, цепляющиеся за плечи, сминающие футболку, обхватывающие лицо… Тобио жарко выдохнул, подавляя стон. Он ощущал это всё так же ярко. В тот самый момент, когда Хината запрыгнул на него после матча, Тобио понял, что сильно попал. Он понял, что ночью в спальне это воспоминание превратится в нечто иное. И отчасти ему хотелось предупредить Хинату, что не стоит делать такое впредь, сказать, что таким образом тот может дать начало тому, к чему совсем не захочет быть причастным. Но всё это было невозможно. «Хината не знает». Хината и знать не мог, потому что всегда интересовался девушками, всегда засматривался на них и всегда пытался втянуть Тобио в обсуждения на эту тему. Но отношение у них было разное. Тобио совсем не хотелось увидеть, как Хината обо всём догадается — о том, что их партнёрство для Тобио значило нечто иное, что их дружба дала начало тоске и желанию, которые могли проявиться лишь в уединении тёмной спальни. Он не хотел, чтобы Хината узнал о своём двойнике из живущих в голове Тобио фантазий — двойнике, который в мечтах усаживался сверху, и проводил ладонями по телу, и говорил не волноваться, что ему это нравится, что он этого хочет… Тобио закусил губу, давясь выдохом. На коже проступил пот. Хината так крепко сжимал его бёдрами после матча — скорее костедробительно, чем чувственно. Хината бы никогда не проявил чувственность, уж точно не намеренно: он был бы несдержанным, и громким, и совсем неспособным сдерживаться. Он точно получил бы желаемое. Тобио отчаянно хотелось уступить ему — этой фантазийной его версии, единственной, с которой желание Тобио оказывалось взаимным. Он крепче сжал руку на себе. В его воображении Хината говорил ему продолжать, безжалостно двигался на нём в слишком лихорадочном, чтобы приносить удовлетворение, темпе. Они сталкивались и снова отстранялись, отрывисто дыша, и Тобио притянул голову Хинаты вниз, запустив пальцы в его волосы, прижимаясь к его лбу своим. «Притормози», — хотелось сказать ему, но ни один из них этого не сделал бы — просто не смогли бы. Запястье болело от напряжения в руке. Лёгкие болели от сдерживаемого дыхания. «Не останавливайся», — говорил Хината в этой фантазии. Просьба была такой же лихорадочной, как их движения. Этот Хината не раздумывал, был требовательным не меньше, чем в любом другом аспекте своей жизни. Его губы оставляли синяки, а зубы — царапины. Наутро Тобио будет чувствовать его повсюду, будет знать, что они сделали. «Кагеяма», — прошептал у него в голове Хината. Рука Тобио сжалась, он затаил дыхание. «Да?» «После этого, снова. Давай сделаем это снова, и снова, и снова…» «Заткнись. Сделаем. Сделаем…» — мысли Тобио затуманились. Веки крепко сжались, он был так близко. Ощущал на себе фантомный вес. Громко звучащий в ушах голос Хинаты мог лишить воли. Тобио помнил, как пах Хината днём после матча, как пот выступал на горячей коже, и его запах проникал до самого горла. Тобио помнил руки Хинаты на своём лице и собственнические прикосновения. Он представлял, словно причины такому поведению были другие. Он представлял, будто Хината желает обладать им не как игроком, а как человеком. Представлял, как Хината сказал бы, что Тобио принадлежит ему. «Ты мой, — представлял он слова Хинаты, затерявшиеся в волне накрывшего их оргазма. Хината не чувствовал удовлетворения, пока не вытягивал из Тобио всё без остатка, пока Тобио добровольно не отдавал ему всего себя. — Скажи это». Тобио не стал бы с этим мириться. Он бы перекатил их, протолкнулся бы между ног Хинаты. Он не признал бы своей принадлежности. Не признал бы, но это всё равно оставалось бы правдой. И они оба это понимали бы. Тобио представлял, как впивается поцелуем в губы Хинаты, глуша тихие стоны, проталкивая язык внутрь, пока их тела двигаются в едином ритме. Не было бы никаких остроумных замечаний. Хината откинул бы голову, а Тобио уткнулся бы лицом ему в ключицу — там, где запах был особенно насыщенный, — и они оба лишились бы способности говорить. Никаких насмешек и поддразниваний — только не в этот момент, хотя Хината мог и бы попытаться. «Хината». Тобио снова воскресил в памяти ощущение обхватывающих его бёдер Хинаты. С губ сорвался невольный стон. Тобио перевернулся, чтобы уткнуться лицом в подушку. «Не называй его имени», — приказал он себе, заставляя себя молчать. Его пальцы крепко сжались. — «Не называй его». Кончая, Тобио не произнёс этого имени. Хотя не отпускал его в мыслях, снова и снова повторяя смесь из «Хината», и «Шоё», и множества бранных слов, за которые Хината бы его только отругал. Но Тобио было наплевать. Он изливался, и изливался, и изливался, а потом внутри осталась лишь пустота. Вялое тепло пока что пересилило вину. Потом трусы высохнут, и Тобио посмотрит на себя в смущении, граничащим со стыдом. «Жалкий». Он пытался не представлять, как Хината это говорит. В его воображении, когда всё это выплывало на свет, у Хинаты на лице порой появлялись гримасы Цукишимы. В каком-то смысле лучше было всё же представлять именно это, чем куда более реалистичное замешательство, которое наверняка охватило бы Хинату. Отвращение, которое он попытался бы спрятать в попытке спасти их дружбу. Тобио рвано вздохнул. Он и сам не понимал, почему вообще позволял себе думать о Хинате во время удовлетворения своих стремлений, вот только казалось невозможным о нём не думать. Тобио пытался, и не раз, но образы Хинаты всегда умудрялись просочиться: обнажённое бедро, сползающие при потягивании шорты, то, как он беспокойно вертелся во время долгих занятий, ёрзая бедрами по стулу. То, как его взгляд соскальзывал в сторону Тобио в моменты молчаливого общения — почти лукаво от осознания безопасности. Хината никогда не задумывался, сможет ли Тобио за ним поспевать. У него просто не было для этого повода: Тобио никогда не оставил бы его одного. Этот секрет в темноте спальни Тобио был единственным важным моментом, в котором они отличались. И в те ночи, когда адреналин после матча и воспоминания о тепле Хинаты сводили его с ума, Тобио ничего не оставалось, кроме как дать чувствам волю. И это никогда не прекратится. Никогда не уйдёт… но с этим можно было справиться. Можно было вытаскивать эти чувства в такие вот ночи и терпеть всё остальное время, когда сглаживались острые углы. Хината не знал. И знать не мог. А то, чего он не знал, не могло причинить ему никакого вреда.

________________________________________

— Ты же сказал, что хочешь поесть дома, — жаловался Тобио. У него замерзли уши; а ещё он помылся после тренировки, так что в итоге оказался с влажными волосами на лёгком холоде. Они стояли у пешеходного перехода, сутулясь под порывами ветра и бесясь от голода. Хмурую гримасу на лице Хинаты театрально выхватывал жёлтый свет фонарей. — Я хотел взять что-нибудь и съесть дома, а не готовить. Думал, что ресторан будет открыт! — А я тебе говорил, что у них по понедельникам выходной. — А я тебе говорил, что думал иначе! Я не знал наверняка! Они сверлили друг друга тяжёлыми взглядами, хотя Тобио и был прав. Он действительно предупреждал Хинату. И хотя он надеялся, что ошибся, это тут было совершенно ни при чём. — Ну, и что теперь? — спросил Тобио. Хината вздохнул. Прикрыл веки, его ресницы затемнили глаза, и что-то внутри Тобио вышло на первый план, отодвинув в сторону голод. Он вдруг чётко увидел перед собой Хинату, меньше себя размером — ну конечно, так было всегда, — с копной взлохмаченных рыжих волос, торчащих из-под шапки, с длинными тёмными ресницами, маленьким и идеальным лицом, о чём-то задумавшийся. И Тобио вдруг расхотел трясти Хинату до тех пор, пока голод в мозгах не зазвучит в унисон с сердцебиением, как было с ним только что. Тобио захотелось взять в свои ладони судорожно сжатые замёрзшие руки Хинаты, едва прикрытые рукавами. Он хотел притянуть Хинату к груди и сказать, чтобы не волновался, что в холодильнике ещё достаточно еды. Было нечестно испытывать такие чувства. Тобио был слаб. И даже когда Хината вёл себя как идиот, или ошибался, или причинял им обоим жуткие неудобства, ему нужно было лишь на мгновение перестать спорить и отвести взгляд, и вот уже на Тобио могла накатить волна этих чувств. И хотя Хината постоянно совершал такие ошибки, уроков из этого он никаких не выносил, потому что Тобио каждый раз просто всё спускал ему с рук. — А что ты хочешь делать? — поднял взгляд Хината. Он сцепил пальцы вместе, понурив плечи. У него был вид потерявшегося ребенка, и Хината наверняка специально так себя вёл, пусть даже и не до конца осознавал, какое оказывает действие. Тобио хотел то ли ударить его, то ли поцеловать, но в итоге лишь вздохнул и привел мысли в порядок. — Можем просто заварить лапшу с яйцом. Чтобы заморить червячка. — В голове пророкотал голос тренера Укая, приказывающий нормально питаться. — А потом… что-нибудь ещё придумаем. В ожидании ответа его желудок чуть ли не вокруг позвоночника свернулся. Если Хината не примет такое решение, Тобио просто пойдёт домой один… но Хината просиял так, что это почти причиняло боль. Тобио зашагал по тротуару, и Хината вприпрыжку его нагнал. И вдогонку ещё и толкнул плечом на ходу. Тобио громко вздохнул, хотя это ничуть не помогло ослабить боль в желудке. — С чего ты вообще захотел поесть дома? — проворчал он. Сходить в столовую было бы проще, и их сокомандники по большей части там и питались. Для Тобио это был хороший способ подстроиться под других ребят в команде, знать их мысли и беспокойства, при этом не тратя время на разговоры с ними в свободное от тренировок время. Хината скривился. — Мы поздно освободились. Если бы мы поужинали в столовой, то дома только и могли бы душ принять и спать улечься. А я хотел немного побыть вместе. Тобио бросил на него быстрый взгляд. — Мы и так всё время проводим вместе. Вместе они не были только тогда, когда Хината тусовался с другими людьми, и это было только его собственное решение. — Ты сегодня целый день тренировался с Така-чаном. Мы почти не виделись. Тобио подавил знакомое раздражение от того, как настойчиво Хината называл двухметрового парня Така-чаном. Прежде он сказал бы, что это нелепо, а Хината ответил бы, что есть в Такато что-то такое милое, вполне оправдывающее этот суффикс… да и Такато такое прозвище явно нравилось. Тобио никогда не удастся понять, как Хината умудряется предугадывать в людях подобные вещи. Для него самого Такато всё так же был просто «Ямазаки», несмотря на всё проведенное вместе время. — Мы и в столовой были бы вместе, — взамен сказал Тобио. Хината злобно глянул на него. — Я хотел спросить тебя, как у него дела и всё такое. А если бы он был рядом, ты бы не смог ответить честно. — Только если бы он плохо справлялся. — Тобио немного поразмыслил и передумал: — Да даже если бы он плохо справлялся, я бы ему просто так и сказал. — Что ж, отлично. Я просто хотел поболтать с тобой наедине! Мне можно этого хотеть! Хината, всё больше расстраиваясь, повышал голос, а его лицо залила краска. Голодная боль в желудке Тобио — вызванная Хинатой боль, — уже слабела, несмотря на то, что они пока так и не поели. Хината казался таким милым — зимой, когда чуткое тело было завёрнуто в многочисленные слои мягкой одежды. Это только подпитывало виноватое желание внутри Тобио. Он бесстыдно смотрел, и его едва ли можно было бы обвинить в похотливых взглядах, когда Хината был весь укутанный с ног до головы. — Прекрати меня осуждать, — взглянул вверх Хината. — Я ревную, ясно? Это нормально. «Ревнует, ревнует, ревнует». Тобио напомнил себе, что ревнует Хината в другом смысле. Хината ревновал потому, что считал своей собственностью тренировочное время Тобио. Потому что волновался — и не без причины, — что Тобио уйдёт вперёд. Волейбол навсегда останется для Хинаты тяжёлой борьбой, всегда будет требовать от него всего — возможно, большего, чем требовал от Тобио. Они прикладывали равные усилия, но Хината начал с бесконечным отставанием. Ямазаки — Така-чан, со своим двухметровым ростом — начал с совершенно другой позиции. — Я хотел, чтобы ты сказал, что всё так же больше всего любишь работать со мной, — поник Хината. Над шарфом розовели щеки, это признание немалого ему стоило, но Хината всё равно решился рассказать. Потому что всё так же хотел слышать от Тобио эти слова? Нечто глубоко внутри Тобио заворочалось от удовольствия. — Конечно, так и есть. Хината просиял широкой улыбкой. — Да? Тобио пришлось отвести взгляд. — Разве это не очевидно? Конечно, тренироваться с тобой лучше всего. Но если мы только этим и будем заниматься, то вообще ничему не научимся. Они подошли к лестнице их дома, Хината начал подниматься первым, и Тобио увидел краешек ухмылки. Его словно затопил изнутри тёплый солнечный свет. Он был рад, что подтвердил нечто настолько очевидное. Возле двери их квартиры Тобио смотрел, как Хината выуживал ключ, представляя в воображении сцены словно из фильмов. В таких фильмах он мог бы толкнуть Хинату спиной на дверь; они могли бы вместе ввалиться в дверной проём после долгого поцелуя. Вся эта толстая зимняя одежда слетела бы на пути к спальне. Странная была мысль, всё громче становилась музыка романтической сцены, когда слышать Тобио мог только лязг, когда Хината наконец вставил ключ в скважину, глухой стук открытого замка и шорох открывшейся двери темной квартиры. Хината прошёл вперед и придержал дверь для Тобио. — Вот и дома! — крикнул Хината. Он стукнул кулаком по выключателю и торопливо стащил куртку и ботинки. Тобио медленно закрыл за собой дверь, думая о сцене с разбросанной по полу одежде. Этого не будет. Не с ними. Их квартира была тихой, знакомой, обыкновенной. Тихой. Во всяком случае, пока Хината уже в кухне не начал напевать что-то на тему чайника и рамена и Кагеямы-куна. Тобио, выдохнув, улыбнулся своим ботинкам. Вот так у них всё и было, наверное. Идиотские решения Хинаты, его тихие песни, утянутый в его ритм Тобио. Никак не одежда на полу — это всё дурацкие фильмы. И его воображение. Он повесил своё пальто, вдел ноги в тапочки и пошёл за Хинатой.

________________________________________

Иногда Тобио тоже ревновал. Ревновать было глупо, он прекрасно это понимал. Тобио сам занимал огромную часть времени Хинаты — на учёбе, на площадке, в их квартире, — но видел, как тот переписывался с друзьями из средней и старшей школы, с прошлыми соперниками, со встреченными на учёбе людьми, которые ему приглянулись… Тобио не мог не задумываться, вдруг его место в жизни Хинаты обеспечивалось лишь их позициями на волейбольной площадке и одинаковой страстью к игре. Казалось, все вокруг могли предложить Хинате больше него — вне площадки, — словно их дружба держалась только на зацикленности Хинаты на волейболе и, следовательно, на самом Тобио. Волейбол был жизнью Хинаты, тут-то проблем не было, но Тобио чувствовал какую-то безнадёгу, словно в сказке о колесе, влюблённом в ось. Его собственная способность заводить друзей всё так же держалась на их желании влезть в его жизнь. А Хинате было достаточно чихнуть, чтобы обзавестись целой компанией. Короче говоря, Хината мог выбирать из множества людей, и иногда это знание отдавалось мерзким зудом под кожей. — Аонэ-сан лодыжку травмировал, — однажды сказал Хината во время тренировки. Тобио прекратил хлебать воду и вытер рот. — О, — ответил он. Хината покачал бёдрами для раскачки, а потом наклонился вбок, чтобы разогреть мышцы на внутренней стороне бедра — сначала одну сторону, потом другую. Тобио смотрел на торчавшую между шортами и наколенником полоску кожи, туго обтягивающую сильные мышцы, и вспоминал, какова кожа под тканью тренировочных шортов, как меняются очертания мышц, когда Хината двигается, вплавляясь в него всем телом. От нахлынувшего дурацкого, бессмысленного желания во рту пересохло. Бёдра Хинаты частенько появлялись в его фантазиях. В своих снах Тобио касался губами всей кожи, какую мог увидеть, а потом, медленно, добирался и до скрытых участков. «Прекрати». — Просто растяжение, — продолжил Хината. — Но он сильно расстроен. Тобио не мог представить, чтобы бывший гигант Старшей Датэко написал Хинате «Я потянул лодыжку, поговорим об этом?» А смайлики там были? Он писал смски лучше Тобио? — Выздоровеет быстрее, если будет отдыхать, — ответил Тобио. — Я ему так и сказал. Тобио кивнул. — Я ему скажу, что ты тоже так думаешь, — сказал Хината, наклонив голову. Он, казалось, ждал возражений или запрета. Что? Теперь вполне разумные советы считаются чем-то из разряда профессиональной тайны? — Да, порядок. Хината просиял. Его попытки вовлечь Тобио в подобные вещи, в эти свои дружбы, не имели никакого смысла, но ему это совершенно не мешало. — Как там Козуме-сан? — чуть помедлив, спросил Тобио, потому что почувствовал, что Хинате хотелось ещё поговорить о друзьях. Странно было пытаться взаимодействовать с ним так же, как делали остальные. Обычно их разговоры были простыми, плавными, но они совершенно не походили на разговоры Хинаты с другими людьми, и иногда Тобио казалось, что это его ошибка. Время от времени, вот как сейчас, Тобио пытался эту ошибку исправить. «Потому что я ревную, — сердясь на самого себя, подумал Тобио. Пытаясь унять раздражение, он добавил: — И практиковаться в подобных разговорах полезно». Этому утверждению даже он сам не до конца поверил. Так или иначе, Хината явно обрадовался сильнее. — Пытается остаться незамеченным, неудачно. Профессор заставляет его писать дополнительный доклад. А Кенма не хочет. — Он так и не играет? — Он иногда смотрит игры и помогает тренеру. Все хотят привлечь его на большей основе, но он упорно отказывается выходить на площадку. — Хината посмотрел вверх и улыбнулся. — Интересно, а у меня получится его убедить? Тобио ревновал, ревновал, ревновал… Но Хината ему не принадлежал. Более того, ему самому нравилось, что Хината ладил с людьми. Это было полезно. — Вероятно, — сказал он. Взгляд Хинаты оторвался от потолка, и он разочарованно выдохнул. — Не тупи, Кагеяма-кун! Я просто шутил. Он не такой, как мы. — Это ты тут тупица, — пробормотал Тобио. — Ты настолько тупой, что остальные твоей тупостью заражаются. Ты кого угодно в чём угодно убедишь. В ответ он получил долгий взгляд, а потом резкое цоканье языком. — Не верю, — заявил Хината, словно отвечая каким-то своим мыслям. Рука подпёрла подбородок, он уставился в пол. — Неправда. Вот совсем не верю. Но взглянул на Тобио, а потом тренер позвал их обратно на площадку, и Тобио подумал, что Хинате и самому хотелось поверить в его слова насчёт убеждения кого угодного в чём угодно. Возможно, мир бы только выиграл, если бы Хината и дальше думал, что не способен на подобное.

________________________________________

Время, заполненное занятиями, волейболом и тренировками, текло быстро. Годы, которые прежде казались Тобио бесконечным будущим, утекали с невероятной скоростью, и он даже оглянуться не успел, как наступило второе лето в университете, а на ход дней обращал внимание меньше, чем на постепенные изменения в команде. Теперь он на правах постоянного сеттера выходил играть во всех официальных матчах, заменяя Сато чаще, чем нам первом курсе. При этом Сато доброжелательным нравом Сугавары не обладал. На его лице отчётливо виднелось расстройство, а с Тобио он и вовсе почти не разговаривал. И хотя Тобио прекрасно осознавал вызванное им беспокойство и пытался минимизировать его при помощи неловких, но искренних попыток умиротворить старшекурсника, вину он испытать так и не смог. Отчасти это объяснялось его официальным статусом основного члена команды, но отчасти подстрекалось тем, что, когда он выходил на площадку, следом выпускали и Хинату. Это напоминало их первые месяцы в старшей школе, когда Хината нуждался в нём, чтобы доказать собственную полезность, но они становились только лучше вместе. Тренер был слишком умён, чтобы этого не заметить. Их совместная игра была зажигательной, превосходила всё, на что они были способны по отдельности. Зажигательная смесь, воспламенявшаяся на площадке, вовсе не угасала по окончании игры. Она горела ещё много дней, вспыхивала во всём: во взглядах, в работе, в прикосновениях. Праведность площадки всё одновременно усложняла и упрощала, чувства Тобио становились менее обременительными, но более напряжёнными. Хината всегда был из тех людей, которые любят прикасаться и сидеть слишком близко, но после матчей эта его привычка брала новые высоты… А обычная замкнутость Тобио, напротив, трещала по швам. Он позволял Хинате валяться у него на коленях. Он позволял Хинате толкать и тащить его, когда они решали, где усесться — всегда ближе, чем это было необходимо. И не имела никакого значения их дружба или то, что такие чувства испытывать совсем не полагалось. Важно было одно: одни были неразрывно связаны друг с другом. Хината тоже это чувствовал, пусть чувства у него и были другие. Они проявились в предложении Хинаты во время учёбы в университете жить вместе, виднелись в озадаченном выражении на лице в конце прошлого года, когда Тобио спросил, будут ли они продлевать договор аренды ещё на год. — Тебе здесь не нравится? — спросил тогда Хината. С его лица не сходила хмурость. — Знаю, до университета добираться далековато, но зато дешевле, чем… — Нет, мне здесь нравится. Просто не знал, нравится ли тебе. В реальности Тобио не знал, не изменилось ли мнение Хинаты к тому времени. Хината в университете обзавёлся множеством друзей, и Тобио думал, что Хината может захотеть жить с кем-нибудь ещё, с кем-нибудь попроще: с одним их тех, с кем ходил гулять в редкие внезапно образовавшие свободные вечера. С людьми, которых Тобио не встречал, потому что сам гулять не ходил, потому что был другим, потому что не интересовался теми вещами, которыми Хината занимался вне площадки. Он знал, что не испытывает те же потребности, что у прочих людей. Он хотел ладить с другими. Хотел, чтобы они были счастливы — но ему не обязательно было постоянно находить рядом, чтобы видеть их радость. Хината был единственным человеком, чья жизнь неизменно соотносилась с его собственной. Единственным человеком, за которым ему нужно было присматривать на ежедневной основе, чтобы чувствовать себя цельным. Но многие люди были важны для Хинаты, и он наслаждался тем, что не приносило Тобио никакой радости, и отчасти тот неизменно ожидал, что это изменит их отношения. Эта скрытая, тревожная часть его неизменно ждала, что приоритеты Хинаты изменятся. Но этого не происходило. Хината подумал, что Тобио спросил про квартиру, а не про их совместное проживание. То, что они живут вместе, было данностью. Это лишь означало, что Хината был уверен в их партнёрстве не меньше его самого, с чувствами или без таковых. Несмотря на вечерние гулянки, внеигровые интересы и невероятные различия в их характерах, их место было рядом друг с другом. Больше Тобио спрашивать не пытался. И теперь общий восторг после игр укреплял их дружбу всё сильнее. Вне бесконечных тренировок они смотрели кино, играли в приставку, ездили вместе с другими сокомандниками посмотреть игры других команд. У Тобио было мало друзей, ему и не нужно было много, но Хината был его лучшим другом, и в дождливый вечер четверга на диване рядом с Хинатой, который завывал от хохота над какой-то телепередачей, Тобио осознал, что счастлив как никогда прежде. Он не знал, ужасаться этому или радоваться. — Что с тобой? — спросил Хината. Он наконец отсмеялся над тем, что там его рассмешило, хотя и всё ещё вытирал слёзы с глаз. — Со мной? — Вид у тебя такой, будто от запора пучит. Тобио шлёпнул Хинату по голени. — Ничего подобного. Я ем много овощей. Больше тебя. — И в чём тогда дело? — Думаю о следующем матче, — соврал Тобио. Хината просиял и сел, хотя перед этим валялся как попало. Впился пальцами ног в бедро Тобио. — Самому не терпится, — просиял он. — Танака-сан сказал, что, возможно, у него получится прийти и посмотреть на нас в действии. Тобио кивнул. Если придёт, Танака будет болеть ещё и за Нишиною. Тобио почти мог услышать рёв старшеклассника, свист футболки, резко сдёрнутой, чтобы размахивать ею в воздухе. Он скучал по пасам Танаке. — И всё равно, — сказал Хината, — размышления о матче не придают человеку такой вид, будто у него запор. — Да-да. Они снова отвернулись к телевизору, и Тобио даже не предложил Хинате пойти в кровать, когда у того начали слипаться глаза. Он уже привык. Привык к чувству вины за те моменты, когда мог наблюдать за беззащитным Хинатой, а ведь когда-то пытался эти моменты не допустить. Теперь, когда Хината так полюбил засыпать под убаюкивающий шум телевизора, Тобио не возражал. Не то чтобы Хината не знал, что в такие вечера Тобио относил его в кровать на руках. Это не было тайной. Однако в этот вечер, опустившись на колени перед диваном, Тобио смотрел дольше, чем обычно. Его взгляд искал, искал и искал. Когда Хината засыпал, вся энергия его тела утекала под поверхность — никуда не исчезала, просто уходила глубже, оставляя полог тяжёлого молчания. Достаточно встряхнуть, и всё вернётся — непоседливая энергия, быстрые реакции, сверкающие глаза. Будить Хинату было всё равно что призывать силы природы. Тобио мог бы сделать это и наблюдать за трансформацией. Но не стал. Вместо этого он позволил себе смотреть, замечая поджатые руки, сильные плечи, обычно наглый рот. Каждая частичка его взывала к Тобио, но это был зов, на который нельзя было отвечать. Хината так выглядел не специально, он не перекраивал себя под образ, совпадающий со всеми предпочтениями Тобио. Это скорее все предпочтения Тобио перестроились под Хинату, переплавились в точную его копию. Это была его собственная вина — эта бесцельная влюблённость. Нельзя получить всё, чего желаешь. Нельзя даже выбрать, что именно будешь желать. Но это ничего, всё нормально. Дыхание Тобио повисало шёпотом в воздухе. Так было всегда: мяч, падающий на его стороне площадки, потерянное очко, очко, отданное соперникам. Это была жертва, которую совершаешь, чтобы играть дальше. Он встряхнулся. «Счастлив как никогда». Удивление от этой мысли, от собственного счастья, оставило его с чувством загнанности и беспокойства. Он смотрел на источник этого счастья, развалившийся на диване со спокойным во сне лицом. Возможно, эти закрытые глаза в будущем причинят ему боль. Возможно, всё разрушится — но волноваться смысла не было. Не в его характере было волноваться слишком долго. Жизнь есть жизнь, и Хината будет частью его жизни столько, сколько они будут играть вместе. Возможно, даже дольше. Нечего тут было волноваться. Тобио отвёл с лица Хинаты прядь волос, потом мазнул обычным, ничего не значащим поцелуем на ночь по его лбу, прямо над бровями. Хината не пошевелился, но его пальцы сжались на футболке Тобио, когда тот поднял его на руки. Тобио привык к этой реакции. Она ничего не значила, но от неё горло перехватывало. Каждый раз. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Когда Тобио опустил его на кровать, Хината что-то невнятно пробормотал и словно бы благодарно похлопал его по руке. Это убрало резкость из чувств Тобио — касание, которое вызвало у него усталую, тёплую улыбку. Хината был идиотом, даже во сне. Эта мысль утешала.

________________________________________

Вторая зима в университете вместе с пронизывающими ветрами принесла проблемы. Их первая совместная зима прошла спокойно, а вторая отыгралась за неё. Холод вынудил ограничить тренировки на улице, а ни один из них без нормальной дозы свежего воздуха в полную силу играть не мог. И всё же было что-то согревающее в том, чтобы вынужденно проводить вместе больше времени, так что у Тобио не получалось злиться на погоду, пусть даже она выбила его из идеальной рутины. Хотя обычно они ели в столовых, тут уже в ход пошли экспериментальные супы собственного изготовления — по большей части отвратительные, но зато их было забавно есть на спор — и ночи, занятые подготовкой к экзаменам, а ещё старый котацу, одолженный у дяди Хинаты, который улыбался так же широко и часто, как племянник. Казалось, ничто не могло добраться до них в их квартире, и почти ничто и не могло — кроме бури, из-за которой отрубилось электричество на районной подстанции, и тогда всё… ну. Тьма опустилась с лёгким гудением, все лампы моргнули и потухли. По всему зданию слышались крики — люди искали друг друга, — но ни Хината, ни Тобио ничего не сказали. Они устало ужинали после тренировки в молчании за маленьким кухонным столом, и для обоих было очевидно, что произошло. Несложно было соотнести штормовые предупреждения и внезапную темноту и вычислить причину. — У нас есть свечи? — спросил Хината. Хороший был вопрос. Тобио смутно припоминал, что то ли одному из них, то ли обоим родители выдали свечи примерно во время заселения, но вот куда они их положили? А спички им бонусом дали? — Я гляну, — сказал Тобио, проглотив кусок тушёного мяса, и встал. На ощупь прошёл до своей комнаты, открыл нижний ящик стола и, устроившись рядом, принялся перебирать содержимое, пока не нашёл две толстых свечи. Ещё десять минут поисков при подсветке фонарика на телефоне увенчались успехом в виде коробка спичек, и Тобио победоносно вернулся в кухню. Но вот когда он зажёг свечи, золотое свечение выхватило беспокойство на лице Хината, явно не имеющее отношение к успеху Тобио и его собственному поражению. Торжествующая ухмылка Тобио угасла. — В чём дело? — спросил он. — Отопление… Оно же у нас электрическое? Тобио пожал плечами. Звучало похоже на правду, но он в отоплении совсем не разбирался, как и в принципах работы электричества. Оно просто работало. — Значит, оно отключилось, — заявил Хината. «Ох». — Мы замёрзнем. — Не так уж и долго его не будет, — разумно заметил Тобио. Он никогда не слышал о массовых смертях из-за отключения электричества. — Да и не настолько сейчас холодно. — Очень холодно! — заныл Хината. Он подошёл к котацу и нырнул под него, но в тот день они его не включали. «Потому что, — подумал Тобио, — не настолько сейчас холодно». Околеть им пока не грозило, хотя, возможно, ночью действительно станет очень холодно. — Всё будет в порядке, — сказал он. — Просто наденем побольше одежды. Хината так и сделал, но спустя несколько часов даже Тобио стало зябко. Он устал, как после тренировки, так и от затянувшейся темноты, его тело в таком состоянии плохо воспринимало температуру. Тобио решил, что, если верить собственным ощущениям, было и правда очень холодно. У него кончик носа замёрз. — Я пойду в кровать, — сказал он, устав от необходимости держать руки открытыми ради карточной игры, на которой настоял Хината. Тобио сунул ладони под одеяло, в которое замотался, и задумался, сколько придётся отогреваться в постели. Силовые упражнения помогут, или же он только пропотеет и от этого замёрзнет ещё сильнее? Хината выбросил руку и схватил его за запястье. — Нужно спать вместе, — заявил он. На его плечах тоже было одеяло, а лицо побледнело от усталости и холода. И вот так, в одеяле, в такой позе, с требовательными нотками в голосе, Хината напоминал закалённого невзгодами генерала. — Нет, не нужно, — отбрил Тобио. Вот так просто. Он и подпрыгивающей штуке в своей груди сказал, что всё просто. Обхватившие запястье пальцы Хината стали жарким браслетом, хотя рука Хинаты в первые секунды тёплой не была. — Нет, но так нам будет теплее, а я замерзаю. Ты можешь искренне сказать, что предпочтёшь спать один? Это был нечестный вопрос. Тобио по множеству причин предпочёл бы не спать один, но лишь малое их количество напрямую относилось к сложившейся ситуации. Но всё же он ответил честно — после долгой, нерешительной паузы. — Нет. — Отлично! Моя кровать или твоя? Хината сиял усмешкой, явно довольный, что выиграл без лишних споров, и Тобио пришлось отвести взгляд, ощущая, как пылало лицо. «Моя кровать или твоя?» Это было… Это было нечто. Он и правда собирался согласиться на это? Собирался. — Твоя, — удалось выдавить ему. Иначе запах Хинаты на многие недели остался бы на его белье. А так это будет единоразовая акция, незнакомая территория, и потом Тобио сможет убедить себя, что ему это всё приснилось. Хината склонил голову набок, но даже если и хотел что-то спросить, то сдержался. Спустя мгновение кивнул. — Тогда иди переодевайся, — приказал он. — И побыстрее. Они расцепились, и подпрыгивающая штука в груди Тобио растеклась по всему телу, воцаряясь хаосом в желудке. Побыстрее? Это было невозможно, учитывая замёрзшие пальцы и истрёпанные нервы. Меньше всего Тобио должен был спешить забраться в постель к Хинате. Пусть даже воспринимал всё как неизбежность, норму и судьбу, он понимал, что тут всё было иначе. Он должен был отказаться, но передумать теперь выглядело бы очень подозрительно. И Тобио хотел… Руки дрожали. Он хотел быть близко хоть разок, вот так. Не он же устроил бурю, не он всё устроил с дурными намерениями и всё такое. Они с Хинатой просто реагировали соответственно обстоятельствам, а по пути ему удастся быть близко с Хинатой в темноте. Это он будет в постели Хинаты, а не какой-то незнакомец, появившийся из ниоткуда, чтобы забрать его у Тобио. Искушение было слишком сильным, чтобы ему сопротивляться. Он не торопился, надеясь успокоиться — но в итоге понял, что просто медлил. Тобио шёл до комнаты Хинаты в состоянии на грани паники, не желавшей отступать. Всё напоминало романтическое свидание, когда один из них забирается в кровать к другому в назначенный час, в тёмном доме, и это жутко смущало. И то, что, открывая дверь, Тобио держал в руке свечу, ситуацию только ухудшило — они словно притворялись, будто оказались в ином столетии. — Хей, — сказал Хината сквозь стучащие зубы. Свою свечу он уже погасил, и Тобио мигом последовал этому примеру, не желая ни видеть, ни быть увиденным. Теперь, оказавшись здесь, он хотел отойти, вжаться спиной в стену, но это лишь сделало бы ночь ещё более странной, чем она уже была. Тобио быстро забрался под одеяла к Хинате и напряжённо замер. Это было правильное решение. Хината подполз ближе, положил голову ему на плечо и свернулся калачиком. Руки у Хинаты были ледяные. — Ах, — вздохнул Хината в тело Тобио. Примерно так же он вздыхал по горячим булочкам с мясом, когда изнывал от голода после тренировки. Словно лучше этого в мире не было ничего. Тобио не знал, то ли оттолкнуть его и послать куда подальше, то ли прижать к себе. Тело Хинаты было единственным тёплым местом на кровати, одеяла ни чуточки не грели, сколько бы они ни дрожали. На какое-то время повисло молчание — Тобио замер, почти не дыша, не в силах шевельнуть бесполезными руками. — Давай, — сказал Хината, вдруг отодвинувшись. — Обними меня со спины. — Я тебе слуга, что ли? — огрызнулся Тобио, но больше от нервов, чем из-за раздражения. Казалось, его горло сжалось до ширины кончика иглы, словно он скрипнет, если попытается сказать больше. — А что, нет? — поинтересовался Хината и рассмеялся, получив пинок. — Пожалуйста? Тобио надеялся, что сердце не предаст его, стуча слишком громко, чтобы Хината почувствовал это биение. Он перевернулся, чтобы обхватить Хинату, подложив одну руку под подушку, а вторую закинув ему на живот. Было неудобно, потому что Тобио не знал, что делать с рукой, которая лежала на Хинате — казалось логичным обнять его, а этого делать было нельзя, — но при этом вполне неплохо. Все чувства переполнились близостью Хинаты, заглушившей всё остальное. Шампунь Хинаты, запах его кожи, прижатая вплотную знакомая фигура. Сильное, компактное тело, которое могло взлететь над площадкой, мускулистые ноги, толкавшие его во всё более высокие прыжки, и теперь всё это прижато… Тобио сглотнул. Он понимал, что его сердце билось слишком быстро, а тело, соответственно, нагревалось. Хината подвинулся к нему, чтобы лучше впитывать его тепло, и вздохнул. На какое-то мгновение Тобио охватила паника — а потом она превратилась в какое-то странное, незаслуженное ликование. Хината вжимался спиной в него, а не в какого-то незнакомца. В человека, которого знал долгие годы, с которым ссорился чаще, чем кто-либо из них смог бы сосчитать. В человека, которого поклялся победить. Гордость Тобио звенела во всём теле, пусть даже он понимал, что это всего лишь незначительное одномоментное счастье. Ситуация была такая непривычная, такая глупая, но почему-то они в ней оказались. На следующем выдохе Хината попробовал прижаться ещё сильнее. Это был уже перебор контакта: от груди до паха и дальше вниз, Тобио весь впереди прижимался к телу Хинаты. Это грозило скорыми проблемами, особенно когда каждый вдох пах Хинатой. «Это человек, — настаивало тело Тобио, — тот самый человек». Пока оно свои настояния держало при себе, Тобио не возражал — но Хината ещё подвинулся. У Тобио дыхание в горле перехватило. «Не делай так», — чуть не сказал он Хинате. И в последнюю секунду проглотил слова. Скажи он их, и следующим вопросом было бы «Почему?», а ответа у него не было. Тобио сжал зубы и попытался расслабиться. Расслабляться со сжатыми зубами и пытаясь не дышать оказалось сложно. Постепенно, с черепашьей скоростью, конечности отяжелели. Тобио всё ещё не мог отделаться от ощущения, будто его кровь неслась по венам со скоростью в тысячу километров в час, но делала она это в рамках неподвижного, тёплого и усталого тела. Утомление после тренировки помогало. А Хината, казалось, расслабился. Оставалось на это надеяться. — Кагеяма? Тяжесть исчезла, сменившись подгоняющим бить или бежать адреналином, но… нет, тело пока его не предало, как бы оно этого ни хотело. — Что? — Ты счастлив? — Чего? — Просто… Ты счастлив? Этот новый всплеск чепухи хотя бы позволил отвлечься. Тобио медленно выдохнул через нос, а потом спросил: — А что? — Мама спросила, счастлив ли я в университете. Я задумался. Ты счастлив? — Я кажусь несчастным? — Ты кажешься собой, — заявил Хината. — Не уверен, смогу ли определить, счастлив ты или нет. Я имею в виду, в целом по жизни, а не каждый день. Вот каждый день могу. — Я счастлив, — сказал Тобио. На автомате. Тобио действительно был счастлив — счастливее, чем когда-либо, как ему казалось несколько месяцев назад, — но ему пришло в голову, что он уже какое-то время избегал мыслей о будущем. Видение ограничивалось учёбой в университете, словно выпуск был чем-то вроде прыжка с обрыва, а не переходом на новый восхитительный этап жизни. Последующие ступени скрывались во мгле, неизменно включали в себя волейбол, но не дразнящее сияние сильных противников и удивительных матчей, как было раньше. Хината был его отражением в волейболе, но и только. Хината лучше справлялся с ролью нормального человека, общался с нормальными людьми, имел те же приоритеты, что и нормальные люди. Его жизнь после университета будет отличаться от жизни Тобио, и Тобио всё ещё не знал, как с этим справиться. Единственным, что он подготовил к будущему, было его тело: правильное питание, правильные тренировки, без перебора. Такое поведение было ему не в новинку. Он жил точно так же ближе к концу старшей школы, прежде чем понял, что они с Хинатой останутся вместе. Земля словно уходила из-под ног, будто отсутствие Хинаты могло выбить его из равновесия. Наверное, и правда могло. Без Хинаты мир вокруг обратится дырой. Тобио не будет всецело изолирован — у него действительно были друзья, к которым он мог бы обратиться при некоторой необходимости, — но он не был уверен, что найдёт кого-то, с кем сможет образовать такую же связь. Какая-то часть его усохнет за неиспользованием, а жизнь потускнеет. «Это угнетает». — А ты? — спросил он вдруг, отчаянно желая услышать от Хинаты утвердительный ответ. — Я? Да, конечно. Слова были какими-то странно обрезанными, и Тобио не понимал, почему. Потому что вопрос был бредовым? Наверное, именно так, не в характере Хинаты быть несчастным «в целом по жизни». Хината немного подвинулся, вздохнул и устроился поудобнее. Тобио лежал неподвижно. — Доброй ночи, Кагеяма. — Доброй ночи, — эхом отозвался Тобио. Он ждал, пока дыхание Хинаты изменится, размышляя о неопределённом будущем, которое может стать более тусклым и пустым, чем его жизнь в тот момент. Сама мысль об этом его не то чтобы напугала, но от неё стало… неуютно. Он подумал, что Хината мог бы остаться рядом, но тут не было никаких гарантий. Цели Хинаты могли измениться. Тобио не раз видел, как такое случалось с людьми — людьми, которых он, как ему казалось, до того момента понимал, людей, которые превосходно играли, но принимали решение не продолжать. Рано или поздно ему придётся подумать о том, чего он хотел для себя самого — присмотреться к профессиональным командам, городам, запасным стратегиям… Спустя, казалось, очень долгое время Хината дёрнулся — явно во сне, — чем вытащил Тобио из дрёмы в реальность. Тепло Хинаты согревало спереди и больше не казалось угрожающим, а Тобио вновь остро осознал его плотный вес на кровати. Тут, рядом. В кои-то веки никуда не бегущий. В таком положении лицо Тобио было очень близко к шее Хинаты — можно было даже запах кожи почувствовать. Весь Хината был таким близким, таким тёплым, и пока что они принадлежали друг другу. Тобио был благодарен. Он бы никогда не сказал Хинате, потому что это было бы банально, и Хината бы его задразнил, но благодарность — даже слишком слабое слово. Как бы часто Хината ни доставлял ему неудобства, сколько бы они из-за него ни опаздывали, как бы ни бесил не по его вине — всё было неважно. Всё стоило того, чтобы рядом был кто-то, кто мог предвосхитить его слова, кто понимал его. То, что ему хотелось обнять этого человека и держать рядом, было побочным эффектом, да и тот едва ли можно было назвать нежелательным. Это всего лишь была часть Тобио, естественная реакция на ситуацию. Такая же естественная, как дыхание. «Доброй ночи», — подумал он, охваченный этой дурацкой волной благодарности, и мазнул почти поцелуем по голой коже между воротником и затылком Хинаты. И почувствовал, как напрягся явно не спавший Хината. Вся усталость испарилась под жаром ужаса, как только пришло осознание. «Хината не спит, Хината не спит, он почувствовал, как я его поцеловал, теперь он знает, — слова крутились на бесконечном повторе, обгоняя друг друга в его мыслях. — Он знает, он знает, он знает». Мысли гремели так громко, что Тобио почти не замечал не нарушавшуюся с течением времени тишину. Хината напрягся, но ничего не сказал — не послышалось звонкого, озадаченного голоса с вопросом «Кагеяма?..» Горло горело от извинений, отговорок, но язык не поворачивался. Хината дышал очень ровно, что только выдавало: спящим он только притворялся. Хината не спросил «Почему ты поцеловал меня?» Не отпихнул его от себя. Хината почувствовал поцелуй, напрягся, а потом притворился, что ничего не было. У Тобио внутри всё обострилось от ужаса, чувства вины и стыда — но все эти мысли перевесило нарастающее, отупляющее чувство предательства, признавать которое не хотелось, но и сдержать не удавалось. Он всегда думал, что Хината не знал о его чувствах. Полагал, что если Хината обо всём узнает, то начнёт задавать вопросы. Но что, если всё было не так? Что, если Хината всё это время обо всём знал? Минуты шли. Хината ничего не говорил, да и правильный для этого момент уже прошёл, потерялся в текущем времени. Хината явно собирался притворяться дальше. Если так было всегда в их совместной жизни, сколько всего ещё Хината притворялся, что не замечает? Сколько взглядов, прикосновений? Насколько очевидным был Тобио? «Хината умеет читать людей. Он отлично читает людей». Это было ужасающее осознание — что это «чтение» может применяться и к Тобио. Хината понимал его, но про вот эту часть узнать был не должен. Она должна была быть такой неожиданной, что Хината не мог бы догадаться, не мог бы увидеть этого в нём. Но с чего бы этой конкретной эмоции чем-то отличаться? С чего бы Хинате читать всё, но проглядеть это? Почему Тобио вообще думал, что Хината ничего не знает, упорно верил, что Хината был ярким, и честным, и не имел секретов? Раз уж его самого это очень волновало, не научился бы притворяться даже Хината? Тобио чувствовал тошноту и жар. Хотелось сбежать в свою кровать и спрятаться под одеялами. Хотелось выяснить всё сейчас, просто наехать на Хинату и спросить, что тот знает, что думает… Но страх заставлял держаться настороже. Тобио лежал неподвижно, так же напряжённо, как Хината, и ждал, пока закончится ночь.