Приемлемый риск

Впервые осознав, что любит Кагеяму, Шоё почувствовал раздражение. Не именно потому что влюбился, но потому что влюбился в Кагеяму, а это казалось проигрышем. Он инстинктивно держал своё открытие в секрете, потому что в таком случае Кагеяма не узнал бы, что выиграл в таком важном деле — но то был лишь первый порыв. Шоё рано или поздно рассказал бы ему, сложись правильно обстоятельства. Только здравый смысл убеждал его хранить эту тайну. Возможно, осознание собственной влюблённости не должно было так шокировать. В конце концов, он уже давно к этому шёл. — А тебе, случайно, не нравится кто-то ещё? — спросила Мидори через неделю после расставания. Сверчки за окном тонко стрекотали, небо полыхало жаром, в кабинете было душно, несмотря на открытые окна и дуновения ветерка. Почему-то Шоё с Мидори после разрыва сблизились лучше прежнего, и это вселяло уверенность, что он всё сделал неправильно. Хотя, казалось, она даже не возражала, и Шоё был ей благодарен. Это случилось сразу после летних каникул их последнего года в старшей школе. И вот они сидели рядом за обедом, склонившись над партой между ними, чтобы никто не подслушал. Тобио постоянно исчезал, стоило только показаться Мидори, так что сегодня его тоже не было. — Кто-то ещё? — переспросил Шоё. Тёмные глаза Мидори были добрыми, обычно безмятежными, но тут она вскинула руки в подобии типичной для Ячи паники. — Я не обвиняю! Просто подумала, может… — А… Нет, никто, правда! Прости! — сбивчиво выпалил Шоё. Он сложил ладони и поклонился в знак извинения за то, что дало ей повод думать о его симпатиях к кому-то ещё. Поток воздуха остудил нервозный пот на шее, Мидори рассмеялась, а момент поселился на подкорке, стал воспоминанием, вехой: «всё ещё не в курсе». В то время его слова были правдой. Правдой, но всё же… он уже тогда начинал это чувствовать. Заметить было сложно из-за привычного наэлектризованного состояния, но всё же внутри было какое-то беспокойство, которому не получалось дать имени. Нечто, отказывавшееся уходить. Оно проявлялось в лёгкой неудовлетворённости всеми действиями, всеми достижениями. Оно толкало его дальше. Он не знал этому причины — его разум не знал этому причины — ровно до следующего лета, после поступления в университет. Они всей семьёй отправились в поездку. Прошло всего одиннадцать дней: одиннадцать дней с семьёй, проведённые на пляжах Окинавы в лазаниях по камням с Нацу и попытках сколотить достойную лигу пляжного волейбола на полном незнакомцев пляже. Он завёл друзей, но всё, что ему было нужно, это чтобы Кагеяма тоже был рядом. Шоё отправлял картинки и многострочные сообщения на каждый сдержанный, обрубающий общение ответ. Хуже того, он знал, что Кагеяма не специально убивает разговор на корню — почти чувствовал, как тот пытался продлить контакт, когда после долгих часов молчания присылал простое «Чем сейчас занимаешься?» Для Кагеямы такая инициатива в общении равнялась трёхстраничному любовному письму. Каждая ночь в бюджетном номере отеля, делимом напополам с Нацу, проходила без сна, а простыни казались слишком лёгкими. Тело полнилось яркой, требующей к себе внимания тоской. Он крутился, метался и ворочался. На вибрации телефона в одну из таких бесконечных ночей его кожа заболела, а сердце пустилось вскачь от жуткого облегчения. Разблокировать телефон и обнаружить сообщение от Кагеямы… Он словно в лотерею выиграл. — Нет, — простонал он спустя мгновение, осознав… что-то. Почти. Намёк так и маячил, пытаясь вырваться на поверхность. Шоё затолкнул его как можно глубже. «Не сейчас, не сейчас, не сейчас». Намёк позволил себе проявиться только несколько дней спустя, когда Шоё вернулся в их общую квартиру. Он стоял перед дверью и пытался найти ключи. От нетерпения — от нервозности? — руки дрожали. Шоё разочарованно вздохнул и скинул сумку, чтобы проверить все карманы. Куда же делся ключ? Он ведь не оставил его в Мияги, правда? Шоё как раз склонился над сумкой, чтобы заглянуть внутрь, когда дверь растворилась, и он удивлённо вздрогнул. — Не заперто, — сказал Кагеяма, открыв дверь, и ещё какое-то замечание явно было на полпути к выходу, когда умерло на языке, стоило только им встретиться взглядами. Момент затянулся; Шоё стоял на площадке, чувствуя, как сердце билось где-то в горле, а Кагеяма застыл в дверном проёме и казался чем-то больше жизни, таким знакомым, но незнакомым. Незнакомым в том смысле, который вызывал у Шоё робость и ощущение собственной нескладности. От расстройства хотелось топнуть ногой. «Только не Кагеяма, — думал он. А в то же время какая-то другая, нежеланная часть его твердила: — Конечно же Кагеяма». — Тупица, — наконец выдавил Кагеяма, а обиженный Шоё даже забыл, чем заслужил такое прозвание. «Дверь была не заперта, — через пару секунд вспомнил он. — Точно». Ещё мгновение ушло на то, чтобы собраться с разрозненными осколками своих мыслей, себя самого. — Разве тупица привёз бы тебе сувениры? — спросил Шоё с пылающими щеками. Он надеялся, что Кагеяма свяжет это с раздражением, а не с тем, что один его вид так сильно смутил Шоё. Кагеяма, вроде как, тоже покраснел — но время суток и тренировочная одежда объясняли это силовыми упражнениями, а не неловкостью. — Как сказать. А ты привёз? — Нет! — соврал Шоё. — Ты их не заслуживаешь. — Тогда, видимо, тупица не привёз бы, — заявил Кагеяма, и Шоё рванулся к нему. Итоговая потасовка помогла объяснить красоту щёк, хотя от неё сердце пустилось галопом, а жизнь грозилась больше никогда не стать прежней. Само это чувство выматывало до предела. Наконец Кагеяма выпутался из сплетения конечностей — пытаясь отдышаться, — чтобы внести сумку Шоё в квартиру и запереть за ними дверь. Звук повернувшегося замка гонгом отдался в груди Шоё. Он был дома… и всё стало по-другому. Он сам стал другим. Они кривобоко пробирались через разговор, который, оставалось надеяться, казался нормальным Кагеяме, но чувствовался неловким и натянутым Шоё, а потом ему удалось скрыться под предлогом необходимости отнести сумку в комнату. Прикрытие распаковки вещей дало ему время подумать. Первые несколько минут в голове царило полнейшее потрясение, подпитываемое осознанием собственного беспокойства и неровного биения сердца. Шоё прижал ладонь к груди. — Какого хрена? — тихо спросил он своё сердце. Видимо, факты были налицо. Ему нравился Кагеяма. В том самом смысле. Вид обнажённых рук Кагеямы, когда тот заносил его сумку в квартиру, ощущался ударом волны физической силы. Уверенность Шоё пошатнулась. Вдруг его место в мире — место, в котором он был уверен, — словно взлетело в воздух. Тело убеждало, что его место в мире — обхватывать Кагеяму кожа к коже. А разум шатало от потрясения. «Кагеяма». Понадобилось ещё несколько глубоких вдохов, несколько гулких ударов сердца, но он всё же пришёл в себя. Ему и раньше приходилось иметь дело с пугающими вещами, а это было всего лишь очередной пугающей вещью. «Боже, Кагеяма». В конце концов он успокоился достаточно, чтобы задуматься, как следует поступить. Шоё не хотел уступать победу Кагеяме, дать ему такую власть над собой, но неужели он так всю жизнь и проведёт со своим предавшим его ради Кагеямы сердцем, с необходимостью притворяться, что всё нормально? Сначала Шоё думал, что нет. Сначала он думал, что просто скажет всё напрямую и обвинит Кагеяму в проведении какого-то тёмного обряда, чтобы Шоё в него влюбился. Но потом… Шоё сглотнул. Разум наткнулся на воспоминание из прошлого лета, того краткого промежутка времени, когда он встречался с Мидори. Тогда они единственный раз вообще говорили о любви, и Кагеяму всё это дико взбесило. — Тебе так часто признавались, — попытался напомнить Шоё после нескольких неудачных попыток разговорить своего непривычно надувшегося друга. — Почему ты ни с одной так и не согласился встречаться? Если Кагеяма завидовал, что Шоё опередил его в любви — а это казалось наиболее вероятной причиной для его фигового настроения в последнее время, — решение проблемы было очевидным. Шоё как-нибудь всё разрулил бы: он не хотел расставаться с Мидори, но и с этой версией Кагеямы постоянно иметь дело тоже не желал. Если бы Кагеяма тоже начал с кем-нибудь встречаться, все проблемы были бы решены. — С чего бы мне? — Ради… Ради опыта! Не пришлось бы беспокоиться, что я тебя в чём-то обошёл. И, наверное… — Шоё потёр затылок. Он понимал, чего ему полагалось хотеть, но это казалось чем-то слишком отдалённым. По большей части его ослепляло то, что он понравился настолько милой и умной девушке, так восхищала сама перспектива с кем-то встречаться, что Шоё не задумываясь принял признание. Конечно он согласился встречаться с Мидори. А кто бы не? И если Кагеяма отстранялся и молчал из-за зависти, вокруг было полно девчонок — как минимум, три, — которым он нравился. Шоё знал это наверняка, потому что все они просили у него совета, как подойти к Кагеяме. — И? — подозрительно прищурился Кагеяма. — Ради всякой любовной фигни? — попытался Шоё. Он не любил Мидори, но это и не должно было случиться вот так сразу. Она ему нравилась, и от разговоров с ней внутренности словно бы просились наружу, словно он был переполнен бабочками, пытавшимися сбежать. — Ну и зачем мне любовная фигня? — спросил Кагеяма. Он не смотрел на Хинату, хотя они и сидели рядом. Возле спортзала, взмокшие от пота. — Для удовлетворения потребностей? Слово «потребностей» он произнёс так, словно оно было жутко грязным, и что-то в таком его ответе смутило Шоё. Даже мысль о том, что у Кагеямы были потребности, смущала, стоило только об этом задуматься. — Не говори об этом так! — Но ведь ты же это имел в виду? — Не только это! — Мне это не нужно, — заявил Кагеяма. Вид у него был всё ещё раздражённый, а брови сошлись на переносице. — Мне ни от кого ничего не нужно. — Нельзя жениться на волейболе, — беспардонно высказал Шоё, не понимая, зачем Кагеяма всё так усложнял. А Кагеяма с силой толкнул его. Это не был игривый тычок — скорее проявление злости. Шоё понимал разницу. — Я не хочу жениться на волейболе, — сказал Кагеяма. — Ну, тогда чего ты хочешь? — спросил Шоё. Он тоже злился. Кагеяма последнее время был очень холоден, словно они снова вернулись в первый класс старшей школы. Но ведь теперь они были друзьями. А друзья разговаривают. Они разговаривают обо всём, и всё же Кагеяма вёл себя так, словно не желал иметь никакого отношения к этому новшеству в жизни Шоё. — Я хочу остаться один! — крикнул Кагеяма. — Не все похожи на тебя. Я хочу не того же, чего хочешь ты. — Все хотят любви! — Не все! Заткнись, Хината! Просто перестань меня доставать! Шоё чуть не кинулся на него, словно ответ можно было бы выбить кулаками. И чего Кагеяма так разозлился? Почему сама мысль о любви его так расстраивала? — Говоришь так, будто это что-то отвратительное, — наконец пробормотал Шоё. Он пытался говорить так, словно всё это — штука надуманная, но он действительно беспокоился: из-за того, как Кагеяма исчезал, стоило только появиться Мидори, как без лишних размышлений отбривал всех, кто ему признавался. Казалось, истина могла скрываться в этом — и Кагеяма это подозрение подтвердил. — Так и есть, — заявил Кагеяма. — Не хочу иметь с этим ничего общего, так что прекращай и больше никогда со мной об этом не заговаривай. Он поднялся на ноги, и на этом их разговор закончился. Шоё, конечно, не собирался подчиняться Кагеяме — если бы захотел снова поговорить с ним о любви, то поговорил бы, — но отвращение Кагеямы ко всему хотя бы отдалённо романтическому было… примечательным. Шоё замечал это снова и снова, в том, как Кагеяма выглядел во время романтических сцен в фильмах, как смотрел на держащиеся на публике за руки пары, как мог обсудить всю телепередачу без упоминаний о том, что думает о каком-либо симпатичном участнике, как бы Шоё его к этому ни подталкивал. Возможно, Кагеяма не питал к любви ненависти. Возможно, он просто был странным и сложным — но если Кагеяма начнёт испытывать отвращение к Шоё, это будет больно. Он перестанет смотреть на него, понимая, какие у него в этот момент могут быть мысли? Как они будут играть? Придётся ли Шоё съехать? Шоё не был трусом. Он от природы стремился встретиться лицом к лицу с чем угодно, с кем угодно, сколько бы страшных вещей и людей ни таилось в уборной жизни — но только в этом случае, только в этот раз, Шоё выбрал безопасный путь. Перед турниром он сгоняет в туалет по большому, а уборных и вовсе будет избегать. Из всего плохого, что могло бы с ним случиться, ненависть к нему Кагеямы была хуже всего. Из-за решения ничего не говорить Кагеяме он словно почувствовал себя лет на пять старше. Это казалось взрослым поступком — охранить кого-то от боли, — но ещё и поступком отстойным. — У тебя там тысячи шмоток, что ли? — спросил из коридора Кагеяма, нарушив тревожные размышления Шоё. Одного того, что он стоял за дверью, хватило, чтобы Шоё загнанно ахнул, вновь прижав ладонь к груди над сердцем. — Какого хрена, Кагеяма! Не подкрадывайся. — Я тебе вопрос задал! — Ты подкрался! — Боже, боже, это будет просто невозможно. Нужно сказать ему, нужно сказать ему, но… Шоё сглотнул, сделал глубокий вдох. Попытался успокоиться. — Получишь свои сувениры, когда я этого захочу! Ты их всё равно не заслуживаешь. — Идиот, — высказался Кагеяма. Он толкнул дверь, и вот Шоё был в своей комнате уже не один, оказался под наблюдением. Теперь его видели во всей красе, сидящим на полу скрестив ноги. Кагеяма возвышался над ним в дверном проёме, и выражение на его лице было… «Ох». Сердце Шоё, казалось, ухнуло в желудок, покоряясь судьбе, но всё ещё желая подняться и восстать против волны здравого смысла. Кагеяма улыбался одной из своих не жутких, полномасштабных улыбок — одной из тех, которые делали его человечным и красивым. Не просто красивым. Он выглядел… «Не думай о слове «сияющий», — взмолился к самому себе Шоё и всё же смог задавить эту мысль. Вместо этого он выдавил скомканное: — Ты хочешь получить подарки, или как? Кагеяма сел прямо в дверном проёме, и если он и не сиял, то как минимум светился. Он выглядел счастливым. Шоё сглотнул. — Хочу, — произнёс Кагеяма. — Очевидно. — Тогда прекращай называть меня идиотом, — чопорно приказал Шоё, поднимая обёрнутую прямоугольную коробку. — Прекращу, — согласился Кагеяма, и Шоё протянул ему коробку. Забрав её, Кагеяма мельком бросил взгляд на Шоё. — На какое-то время. Шоё зашипел, и месяцем раньше он мог бы толкнуть Кагеяму за такой запрещённый приём, и они бы начали бороться, но теперь руки спокойно лежали на коленях. Они казались какими-то чужими, и Шоё задумался, будет ли он когда-нибудь снова чувствовать себя с Кагеямой нормально. Ему этого уже не хватало, но по большей части решение приносило радость. Что бы там Кагеяма ни думал о любви, это не отразится на их игре. Учитывая его отношение к любви, Кагеяма ни в кого не влюбится, не бросит Шоё. Возможно, у них не получится жить вместе всегда, но с этой проблемой Шоё придётся разбираться уже в будущем. А на тот момент они с Кагеямой оставались друзьями, жили бок о бок и играли вместе практически от рассвета до заката, и этого было достаточно. Это могло оставлять прорехи во вполне удовлетворительной в прочих смыслах жизни, но и так было хорошо. Шоё не мог достичь этой цели, поэтому мог гнаться за другими. Одно упущенное очко, возможность заработать другие. В этом весь смысл. Его представление о норме подстроится, и всё будет так, будто ничего и не менялось. В этом он был абсолютно уверен.

________________________________________

Как и предполагал, Шоё привык любить Кагеяму — и привык гораздо быстрее, чем ожидал, словно любовь к нему не была таким уж отклонением от нормы. Где-то в процессе Шоё даже начал испытывать самодовольство. Конечно, было совсем не просто грезить о волосах Кагеямы, или глазах, или руках, когда это ни к чему не вело. Было совсем не просто смотреть на Кагеяму во время тренировок и чувствовать, будто собственный язык готов проглотить — но и в этом были плюсы. Например: замечая, как другие люди смотрят на Кагеяму так же, как он, Шоё понимал, что никому из них не светит жить вместе с Кагеямой, или играть с ним в волейбол, или вообще хоть сколько-то с ним сблизиться. Иногда Шоё разглядывал сидевшего рядом Кагеяму на занятиях — длинные линии тела, идеальное в своей красоте лицо, наработанная уверенность движений рук — и не мог не усмехаться, чувствуя, как ликующе стучит сердце. Красавчик рядом с ним был его лучшим другом. Могло бы быть намного хуже — например, если бы Кагеяма вдруг узнал, что Шоё считает его красавчиком. Шоё бы в этом ни за что не признался, даже если бы Кагеяме вдруг пересадили мозг, отчего тот всё же переключился бы на симпатию ко всяким любовно-морковным штучкам. — Что? — спросил Кагеяма во время очередного приступа таких вот самодовольных размышлений Шоё. Занятие по анатомии ещё не началось, и Кагеяма заметил окрылённый вид Шоё. Тот не ответил — был слишком занят разглядыванием волос Кагеямы с хорошо скрытым восхищением. Они были слегка уложены, немного растрёпаны — он начал так делать на третьем году старшей школы, когда Шоё сказал, что так выглядит намного круче. Это и правда выглядело круто — типа небрежно, словно он только что вскочил с кровати. — Что? — выпрямился на стуле Кагеяма. Он был таким высоким, что парта казалась слишком маленькой. На это смотреть тоже было приятно. — Ничего, — ответил Шоё, но с его губ не сходила улыбка, так что Кагеяма ему не поверил. Кагеяма протянул руку и схватил Шоё за волосы, хотя и дёрнул едва-едва. Это напоминало скорее ласку, чем нетерпеливый жест, и Шоё пришлось силой воли сжимать горло, чтобы не вздохнуть от удовольствия. Он уже давно с нетерпением ждал каждого раза, когда Кагеяма потянет его за волосы. А если Шоё снова отрастит волосы подлиннее, Кагеяма будет чаще их касаться? Стоило это обдумать. — Говори, — приказал Кагеяма. Спустя мгновение он отдёрнул руку. По всей видимости, хватание за волосы было жестом скорее инстинктивным, чем умышленным — Кагеяма до этого момента был сонным. «Больше раздражать Кагеяму, когда он сонный», — сделал мысленную пометку Шоё. — Твои волосы, — тем временем сказал он вслух. Руки Кагеямы тут же взлетели, чтобы ощупать голову. — Да я не про то, что они плохо выглядят, придурок. Кагеяма замер и нахмурился. Руки опустились. При виде этого неуверенного взгляда у Шоё появились мурашки — и идея. — Давай, — сказал он, протянув обе руки. Кагеяма наклонился к нему, подставляясь, хотя исправлять ничего и не нужно было. Шоё запустил пальцы в шелковистые тёмные волосы — на тот момент лишь слегка навощённые спереди, но ничто не идеально. Шоё потянул пряди в притворной попытке уложить их иначе. Он наслаждался ощущениями, вспоминая, какими за всё это время узнал эти волосы. Большей частью ему вспомнились все те разы, когда он видел Кагеяму сразу после душа — завёрнутым в одно лишь низко сидящее на бёдрах полотенце. Образ ярко оживал перед глазами, пока его пальцы двигались в волосах Кагеямы. Кагеяма, конечно, не разгуливал по дому вот так, в полотенце, но ему приходилось после купания проходить по коридору между ванной и комнатой Хинаты, у которого от мельком уловленных картинок внутри всё полыхало ярким пламенем. Никто из тех, кто сейчас украдкой бросал на них взгляды, никогда не сможет увидеть Кагеяму в одном полотенце, с расслабленным лицом, размышляющим о своих делах, в то время как его тело было достойно воспевания хором ангелов. Никто не увидит ямочки на пояснице, очертания мускулов, какие-то совершенно непристойные в своём совершенстве ключицы. У Шоё были все основания для самодовольства. А ещё у него были все основания желать прикоснуться к Кагеяме, но на тот момент он трогал его уже слишком долго. Так что если Шоё не хотел огрести нагоняй, пора было остановиться. — Ладно, — с сожалением сказал он и отстранился. — Идеально. — Что-то я в этом сомневаюсь. Не глядя на него, Кагеяма выпрямился и повернулся к доске. Вскинул руку, чтобы подозрительно потрогать чёлку, и не встречался взглядом с Шоё — оно и к лучшему, потому что тот снова уставился на него с тоской. Ладони всё ещё покалывало от ощущения волос Кагеямы. Шоё словно сделал что-то запрещённое, но ведь сначала получил на это разрешение. Он был не виноват. Шоё поёрзал на сиденье, ожидая, пока профессор начнёт лекцию. Возможно, Кагеяма и не был ему ни парнем, ни любовником, ни кем-то ещё из области романтических отношений, чего бы хотелось Шоё, но он оставался его другом, и соперником, и сокомадником, а ещё подпускал его ближе, чем кого бы то ни было. Кагеяма никогда не ставил под сомнение право Шоё на пребывание рядом с собой, так же как и Шоё не сомневался в обратном. А это значило больше, чем любой поцелуй. Этого было достаточно. Шоё твёрдо решил, что этого достаточно, значит, так оно и было.

________________________________________

Прежде чем реальность навалилась и спихнула Шоё на полосу односторонней влюблённости, у него в университете образовалась куча дружеских групп. Ребята с курса, ребята из команды, люди, бросающие мячи или фрисби в общественных местах. Его постоянно куда-то звали, а заодно звали и Кагеяму — но тот сходил ровно на одну вечеринку (третью у Шоё) и всё время буравил всех таким взглядом, словно пытался решить математическую задачку. Казалось, Кагеяма пришёл только для того, чтобы всё проверить и убедиться, что Шоё в безопасности и не свалится где-нибудь пьяный и побитый. После этой однократной вылазки Кагеяма больше ни на какие вечеринки не ходил, так что явно решил, что Шоё в безопасности, а самому ему во всём этом участвовать было совсем не интересно. — Люди вечно делают из моего появления событие, — однажды вечером сказал Кагеяма, когда Шоё позвал его с собой, больше по привычке, чем обнадёженно. И слова Кагеямы были правдой, но Шоё чуть ли не удивился от такой наблюдательности. — Это потому что ты никуда не ходишь и с людьми не тусуешься. Так что когда ты появляешься, это действительно событие. Народ радуется, что ты пришёл, потому что их выбрал кто-то очень разборчивый. — Но я их не выбирал. Они просто люди, с которыми мы встречаемся из-за тебя. Шоё рассмеялся. — Да, но ты решил прийти. — Потому что ты этого хотел. — Ну, да. Шоё пытался не улыбаться слишком широко — но безнадёжно. Он любил, когда Кагеяма ждал его, ходил везде вместе с ним. Он бы радовался, если бы Кагеяма время от времени ходил с ним на вечеринки, но тот хотя бы соглашался на вылазки покидать фрисби или поиграть в флагбол в редкие дни без тренировок. — В любом случае, я не пойду. — Отвечая, Кагеяма даже не поднял взгляд от ногтя, который как раз подпиливал. — И не понимаю, зачем ты всё ещё спрашиваешь. Шоё вздохнул. Правда была в том, что все эти вечеринки теряли часть своего блеска, пусть даже он очень любил гомон и смех. Спустя какое-то время люди вокруг напивались сильнее его, словно в гонке какой-то участвовали, и Кагеямы не было рядом, зато угроза возможного осуждения с его стороны — была. Уже давно, хотя и после осознания собственной влюблённости, Шоё так и подмывало напиться в дрова, чтобы без зазрений совести признаться Кагеяме в чувствах — но он боялся, что тогда Кагеяме будет противно по двум причинам: из-за любви и из-за пьянства. Не говоря уже о том, что от выпивки Шоё подташнивало, а ему не требовались дополнительные проблемы с желудком, которых и так уже хватало. Поэтому пил он немного, ему нравились люди, с которыми он проводил время на этих вечеринках, но Кагеямы там не было, и Шоё его недоставало. Но он всё равно пошёл, в тот вечер и в другие. Иногда на больших сборищах Шоё присматривался к симпатичным людям — к людям, которые порой с интересом смотрели на него в ответ, — и крутил в голове мысли вроде «Я мог бы поцеловать этого человека, если бы захотел». Он замечал, как кто-то во время разговора тяжело смотрел на его губы, и вдруг понимал, что если бы подал какой-то знак, то мог бы что-то… сделать. Сделать то, чего не делал с Мидори, потому что в то время даже прогулок держась за руки хватало, чтобы довести его чуть ли не до сердечного приступа. Но люди в университете были намного старше, намного взрослее, так что ему казалось, что держание за руки для них бы ничего не значило. Они бы подумали, что он совсем невинный, раз когда-то чувствовал себя так. То, что он мог бы поцеловать кого-то, не имело значения. Ему было любопытно — но почему-то мысли о Кагеяме дома останавливали его, словно они были в моногамных отношениях, о которых знал только Шоё. Это было действительно глупо — он сам понимал, что это глупо, но не мог избавиться от чувства, что не может целовать никого другого, кроме того, кто ему нравится. А человек, который ему нравился, целоваться не хотел. Бледнел от одного вида поцелуев в телепередаче. Говорил не обсуждать с ним такие вещи. Шоё смотрел на симпатичных людей на вечеринках — но этим всё и ограничивалось. Ему было любопытно узнать про поцелуи, про нечто большее, чем поцелуи, но удовлетворение любопытства с кем-то, кто не был Кагеямой, просто ради интереса, каково это, того просто не стоило. Во всяком случае, пока. Возможно, однажды, когда всё это будет чувствоваться не так ярко — когда сравнение с Кагеямой перестанет лишать красок каждого возможного партнёра для поцелуя, — но пока нет. Возможно, этого так никогда и не случится, но Шоё пытался об этом не думать.

________________________________________

Мяч перемещался между ними туда-сюда неровными дугами по полу спортзала. Знакомая поверхность так и подмывала ударить вместо того, чтобы аккуратно катать, но каждая мышца в его теле дрожала от переутомления, и если бы Шоё рискнул встать, то наверняка тут же рухнул бы на месте. Собственно, именно так он и оказался на полу: упал и притворился, будто просто сел. — Посиди со мной, — сказал он Кагеяме для укрепления прикрытия. — Я устал. Кагеяма сел. Шоё заметил, как дрожали его сложенные ноги, и поэтому понял, что перенапряглись оба. Если бы Кагеяма начал ругать его, Шоё бы это озвучил, но ни единого признака подступающей лекции не наблюдалось. Перекатывание мяча всецело заняло их отупевшие от утомления мысли на долгое время. — Если бы не мог играть в волейбол, — наконец, в этом уютном молчании одном на двоих, сказал Шоё, — то чем бы ты занялся? Кагеяма задумался. — Другой вид спорта… — Нельзя. Никакого спорта. — Будто спорта вообще не существует? — Вроде того, да. Тут Кагеяма задумался надолго. Взял мяч в заложники, перекатывая его между ладонями, невидяще глядя куда-то вдаль. Тишину в зале нарушали лишь шлепки его рук по неритмично катавшемуся мячу. Шоё наблюдал. Ему нравилось, что Кагеяма больше не огрызался на все эти внезапные вопросы. Напротив, он принимал их всерьёз, оценивал вероятности, словно мог всё время мира посвятить Шоё. Именно так Шоё во втором классе старшей школы понял, что они стали друзьями: Кагеяма начал потакать ему, насколько бы тупыми ни были вопросы. Конечно, время от времени Кагеяма всё так же орал и ругался, но в то время это казалось лишь следствием привычки, а теперь выглядело даже какой-то общей шуткой — словно так Шоё развлекал их обоих. Просто этим они и занимались — спорили. Если бы не спорили, это ощущалось бы как жизнь без риса, или без синего цвета, или ещё чего-то такого. К тому же они оба по-своему раздражали. Шоё достаточно повзрослел, чтобы это признать. Возможно, однажды он даже это выскажет, просто чтобы Кагеяма мог возразить, а Шоё заявил, что тот просто осознаёт себя не так хорошо, как он сам. И это действительно взбесит Кагеяму. Шоё чуть не улыбнулся, представив это. — Каллиграфия? — предположил Кагеяма, но в голосе его уверенности не было ни на гран. Шоё нахмурился. — У тебя почерк ничуть не лучше моего. И я не уверен, что этим можно зарабатывать. — Ну не знаю… Это ведь требует точности, верно? — Это искусство, — заявил Шоё тоном, который приберегал для вещей, в которых они оба были в равной степени плохи. Искусство. Кагеяма нахмурился. — А учителя физкультуры ещё будут, если в мире нет спорта? — Нет. И учитель из тебя получится ужасный. — Заткнись! Я учил тебя, так ведь? — Ты научил меня ценить хороших учителей. Шоё сделал пас, а Кагеяма поймал мяч и бросил обратно. Шоё с лёгкостью принял, не прекращая смеяться. Он прижал мяч к груди с улыбкой, грозившей расколоть его лицо, радуясь тому, что смог вызвать такой подъём у такого усталого Кагеямы. Хотя он не преувеличивал. Кагеяма был ужасным учителем. Он вообще не понимал, почему у него спрашивали совета насчёт подач. Кагеяма с прищуром посмотрел на него. А потом его лицо прояснилось, он вздохнул. — Ну, а ты кем бы стал? — Я бы работал с детьми, — тут же ответил Шоё, напрягая бицепс. — У меня же энергия через край! Преподавал, или что-то такое. Или, может, подался бы в такое место, где можно играть с детьми, пока родители не придут с работы. Шоё ожидал от Кагеямы слов, что он и сам в учительстве так себе, но этого не случилось. — Тебе правда нравятся дети? — вдруг спросил Кагеяма. Шоё пожал плечами. — Это всего лишь фантазия. — Фиговая фантазия. Шоё рассмеялся, увидев загнанное выражение на лице Кагеямы. А потом прокатил мяч обратно к нему. — Я просто пытаюсь узнать тебя получше! Ну, знаешь, все твои самые глубоко сокрытые, самые тёмные секреты. «Будто в мире без спорта ты бы занялся каллиграфией». Об этом даже думать было странно. — Ты и так всё обо мне знаешь, — сказал Кагеяма и поднял голову, встречаясь взглядом с Шоё. — Мы для этого знаем друг друга уже слишком долго. Их переглядки всё длились и длились — важные и без слов, — и в мыслях Шоё возникали вопросы. А если возникали вопросы, то они не знали друг о друге всё. Верно же? Он вскинул брови. — Ой ли? — Ты рассказываешь мне о своих туалетных привычках, — высказал Кагеяма. — И рассказываешь так много, что лучше бы нет. Шоё от души расхохотался, и спустя мгновение Кагеяма тоже улыбнулся. Теперь его улыбки были расслабленными, и добрыми, и частыми, и при виде их Шоё вечно казалось, будто он попал под сияние солнца. Не прямо такого всеобъемлющего, будто на пустом поле, но словно в лесу. Прохладный воздух, ветерок — а между ветвей прогалы с солнечным светом. Внезапное тепло — вот какими были улыбки Кагеямы. — Если не буду рассказывать тебе о консистенции своих какашек, как ты поймёшь, что я здоров? Кагеяма тяжело вздохнул. — Мог бы хотя бы без лишних деталей. — Чтобы было скучно? — Это я уж как-нибудь переживу. Их взгляды встретились — и спустя мгновение оба разразились хохотом, усталость проявилась в веселье от плохой шутки. По молчаливому соглашению они ещё какое-то время катали мяч, и Шоё надеялся, что Кагеяма обдумывал свою просьбу о меньшей детальности отчётов по испражнениям. «Какое оскорбление». — Ты уже готов идти? — спросил Кагеяма. — У меня мышцы занемели. — Ну конечно занемели. Кагеяма не без труда встал, явно пытаясь скрыть, насколько у него самого всё ломило. Шоё вскинул руки. — Подними меня. — В следующий раз не переусердствуй. — Ты тоже перетрудился. — Знаю. Кагеяма поднял его за руки, и Шоё подавил порыв обрушиться на его в притворной неуклюжести. То, что было между ними, казалось хорошим, естественным чувством; разрушать это не хотелось. Он учился жить со своей влюблённостью, как и не позволять ей окрашивать каждый момент его жизни. Шоё в процессе обязательно выяснит, как провести черту, как добиться желаемого без излишних требований или безвозвратных перемен. Кагеяма спокойно отошёл, позволив Шоё без сопротивления уронить руки, и домой они пошли на привычном расстоянии между ними — если не считать случайных подталкиваний. А тем временем в мыслях Шоё, куда никто не мог заглянуть, царила картинка того, каково было бы им держаться за руки.

________________________________________

— Думаешь, ты всегда будешь любить его? — тонко спросила Ячи по телефону спустя восемь месяцев после начала новой, окрашенной любовью к Кагеяме жизни. В её словах звучала мечтательность. Шоё чуть не подавился. — Всегда? Ячи тоже будто чуть не поперхнулась, и голос её прозвучал очень высоко: — Это было слишком? Я просто… ну, казалось, будто ты и правда собрался сдаться. А ещё моя мама, она рассказывала о ком-то, кто ей нравился в старшей школе, и это ни к чему не привело, и она думала, что будет любить этого человека вечно, но, в конце концов, смогла двигаться дальше, конечно, и… — Тш, — прервал Шоё, не давая Ячи в процессе объяснений израсходовать весь кислород. — Но ведь тут всё иначе? В трубке повисла тишина. — Ну, для меня это не просто человек, который мне нравится. Кагеяма — мой партнёр. Пусть даже не… не в том смысле… Всё хорошо, понимаешь?! И снова это молчание. Дыхание Ячи на грани слышимости. А когда она заговорила, в её голосе звучало что-то похожее на грусть. — А… ну да. Ну, так и есть. — Не грусти, Ячи-сан. Я же не грущу. — Я не грущу! — возразила она. И после долгого молчания продолжила: — Будет грустно, если вы прекратите быть друзьями, вот и всё. — А с чего нам прекращать? — С того… Ну… — Она мешкала. — Да говори уже! — Так ведь вечно в кино бывает, да? Люди устают быть рядом с человеком, которого хотят, но с которыми быть не могут, поэтому им приходится начать новую жизнь, они под грустную музыку уезжают из города, но ты знаешь, что это к лучшему, и я просто легко себе это представляю, и мне от этого тошно, и я не хочу, чтобы это случилось с тобой, но если так будет лучше, то… Шоё начал смеяться. — Этого не случится, Ячи-сан. Обещаю. — Но если так будет лучше, то так и должно быть! Ты не можешь оставаться с ним только ради меня! При звуке открывшейся входной двери смех замер в горле Шоё, и он чуть не на полметра подпрыгнул на диване. Он крикнул взволнованное «С возвращением!» на Кагеямово «Я дома», а голосовые связки болели от сдерживаемых тайн. Почему-то ему казалось, будто тема телефонного разговора была у него на лбу написана, словно Кагеяма мог вот-вот всё узнать. Шоё крепко, скрытно сжал телефон. — А… Передавай Кагеяме привет, — приказала Ячи. Её голос пробился через мглу паники. — Передам, — пообещал он. Оглянулся через спинку дивана на Кагеяму в прихожей, который как раз согнулся, чтобы разуться, отставив на деревянный пол пакеты с продуктами. «Будет грустно, если вы прекратите быть друзьями». Но этого не случится. У них был волейбол. У них всегда будет волейбол. «А если не будет?» От ощущения потери всё внутри заледенело. Пару секунд Шоё в неприятном ступоре тупо таращился на Кагеяму. — Ячи-сан передаёт привет, — наконец удалось проговорить ему. Кагеяма выпрямился и встретился с ним взглядом — высокий и бесстрастный, как всегда. Он кивнул. — И ей привет. — Он тоже передаёт привет, — передал Шоё. Он не отрывал взгляд от Кагеямы, который принялся тереть губы. — У меня что-то на лице? — через пару секунд спросил Кагеяма. «Типично». Шоё шумно выдохнул, представляя, как с воздухом его тело покидает страх. Кагеяма был Кагеямой. Он всегда будет Кагеямой. Разве тут было чего бояться? Пока не было. Шоё ещё раз глубоко вдохнул. — Нос, — сказал он, и на сердце стало теплее при виде невольно растянувшегося в улыбке рта Кагеямы. — Тупица, — сказал Кагеяма. С теплотой, как показалось Шоё. Шоё упал обратно на диван. — Мне пора, Ячи-сан. — А, д-да… Можем созвониться, если у тебя снова будут проблемы с учёбой! — О, конечно. Она рассмеялась. — Не говори с такой уверенностью. — Ничего не могу поделать. Пока! Он скинул звонок и уронил телефон, не поднимаясь, чтобы помочь Кагеяме разобрать продукты. Вместо этого Шоё наблюдал, как Кагеяма прошёл в кухню и плюхнул пакеты на кухонную стойку, а потом на мгновение скрылся за одной из дверей между кухней и гостиной, и Шоё переметнулся на другую сторону дивана, чтобы продолжать наблюдать, упиваясь Кагеямой, словно тот был драгоценным источником — таким, который однажды может иссякнуть. — Что говорит Ячи-сан? — поинтересовался Кагеяма. — Да просто болтали про учёбу. — Шоё задумался на мгновение. — И… про кино. Кагеяма посмотрел на него, так что волосы взметнулись в такт движению. «Мило». — Она что-то посоветовала? Шоё отмахнулся от его энтузиазма. У Кагеямы долгое время было довольно неоднозначное отношение к кино и телевидению, но в последнем классе старшей школы кто-то из прежних семпаев — Шоё не был уверен, кто именно, но разрывался между Сугой и Энношитой — сказал Кагеяме, что кино поможет ему в плане «понимания человеческого поведения». Шоё думал, что этот совет был шуткой, но Кагеяма воспринял его всерьёз, поэтому теперь, когда оба не выматывались до предела, они устраивали по вечерам просмотры фильмов. Ну, когда Кагеяма не выматывался. Шоё был только рад отрубиться на диване и по максимуму влезть в личное пространство Кагеямы под прикрытием попыток устроиться поудобнее. Чем бы он ни касался Кагеямы, эту часть тела всегда словно покалывало, желудок прихватывало, а всё тело словно наливалось солнечным светом. Эти ощущения были лучшей частью любого кино. — Ничего нового, — ответил он, и Кагеяма разочарованно кивнул. — Но можем что-нибудь подобрать. На воскресенье. Их взгляды встретились. Между ними что-то ощущалось, внезапное тяжёлое напряжение, заставлявшее нервничать. Порой такое случалось, когда они смотрели друг на друга и появлялось это странное чувство, будто Кагеяма всё знал, будто их идеальное взаимопонимание работало на каком-то подсознательном уровне и выдавало все тайны Шоё — но потом момент уходил, так случилось и с этим. Кагеяма снова кивнул, и Шоё отвернулся. Лишь его собственные оттенённые влечением чувства убеждали его в наличии напряжения, которого на самом деле не было. Вот и всё, просто такое время от времени случалось. Но что, если это было не просто его воображение? Что, если это было настоящее напряжение, точно как в кино, и на самом деле их чувства были взаимными? Что, если бы они смогли встречаться? Шоё прикрыл глаза и позволил себе представить, как взобрался бы на кухонную стойку и схватил за руку пытавшегося разложить продукты Кагеяму. Он бы заставил его замереть перед собой, а потом наклонился и вдохнул полной грудью его запах. После этого, с заполненными Кагеямой лёгкими, Шоё бы обхватил руками и ногами слишком высокое тело Кагеямы и целовал его, пока оба не почувствовали бы себя раскрасневшимися, беспокойными, неудовлетворёнными, точно как чувствовал себя в этот момент Шоё. Только оба. Представлять себе такие картины было довольно приятно, да и никому это вреда не причиняло. Шоё частенько этим занимался. Он покосился на Кагеяму, а потом вновь погрузился в свои мысли. В воображении ожило нечто действительно невозможное: у Кагеямы мозги отключились от желания, потому что он хотел всё это, хотел Шоё. Что дальше? Кагеяма теряет контроль — слетает с катушек от сексуального желания, конечно же, — срывает с Шоё одежду, оглаживает ладонями кожу. Шоё почувствовал жар воображаемого прикосновения Кагеямы на своём реальном теле. Он подумал, что Кагеяма никак не сможет насытиться — контактом, кожей Шоё. Их футболки окажутся на кухонном полу, и Шоё сможет почувствовать обнажённую грудь Кагеямы на своей, почувствовать, как она поднимается и опускается при дыхании, гладкую кожу, скользящую по его собственной. Если бы они так тесно переплелись, Шоё не смог бы осознавать больше ничего, кроме Кагеямы. Представил, как Кагеяма прижмётся к нему стояком, желая Шоё так же отчаянно, как тот желал его. Шоё представил, что всё это было бы частью их нормальной каждодневной жизни. Пороховая бочка страсти, готовая вспыхнуть от одного взгляда, порыва. Всё тело затопило тоскливое желание. Он болезненно вздохнул и открыл глаза. Кагеяма что-то фальшиво напевал, раскладывая коробки в холодильнике, и вид у него был всё таким же чистым и бесстрастным, привычно ненавидящим любовь. Всецело недосягаемым. Шоё поднял телефон и написал Энношите с просьбой посоветовать какое-нибудь кино.

________________________________________

С укреплением влюблённости Шоё Кагеяма всё больше и больше сводил его с ума, что было довольно неожиданно. Шоё должен был привыкнуть ко всему этому, чтобы больше ничего на него не влияло и не удивляло, но всё выходило совсем не так. Конечно, Кагеяма всегда сводил его с ума, но теперь это сумасшествие приобрело иные оттенки и текстуры. Это было уже не просто бесконечное желание получить подачу, смешанное с раздражением от множества недостатков характера Кагеямы. Теперь многое из того, что делал Кагеяма, становилось пыткой Шоё, и с каждым днём таких моментов было всё больше. Но кое-что особенно мучило его или, во всяком случае, заставляло проводить бессонные ночи с чувством, будто тело развинчивается на куски. Приходилось сжимать зубы на простынях, стеная от отчаяния. Это заставляло его строить планы. Он был бы куда тупее, чем на самом деле, если бы не понимал, что Кагеяма относил его в постель каждый раз, стоило ему уснуть на диване. Вычислить это не составило труда. Больше никто этого сделать не мог, а Шоё сильно сомневался, что ходит во сне. Кроме того, в голове вечно мерцали затуманенные сном воспоминания о том, как кто-то несёт его, а ещё запах Кагеямы после душа, и сильные руки, и тихие стоны физического напряжения. Он бы отключился от блаженства, если бы к тому моменту уже не отключился от усталости. Наслаждение его полусонного тела от этого ритуала само по себе служило доказательством, что переносил его именно Кагеяма; но Шоё с ума сходил от отчаянного разочарования, что ни разу не испытал это в бодрствующем состоянии. Факты были налицо: Кагеяма частенько переносил его в кровать. Чтобы Кагеяма отнёс Шоё в его спальню, ему нужно было лишь заснуть в гостиной; но если он засыпал там, то не мог испытать это в полную силу. А если он не уснёт, то и Кагеяма его не понесёт, сколько бы Шоё ни кричал, что хочет спать и желательно с доставкой до кровати. Кагеяма лишь мрачно смотрел и говорил, что в слуги не нанимался. Да и вид у него от таких просьб был смущённый, так что Шоё наконец все эти попытки отбросил. Не та кнопка, на которую стоило давить. Но то, чего Кагеяма не знал, не могло ему навредить. Если Шоё притворится уснувшим, то его отнесут. Он запомнит, запечатлеет в разуме этот опыт и будет вечно мысленно его переживать. Это был идеальный план. Он оставался идеальным пять вечеров подряд — вот только каждый раз Шоё, притворяясь уснувшим, действительно засыпал из-за усталости после тренировки. Но вот этот вечер станет тем самым: вечером, когда он наконец преуспеет. Тихое клацанье кусачек Кагеямы, подравнивавшего ногти, стало идеальным звуковым сопровождением для исполнения плана Шоё. По телевизору крутили какое-то игровое шоу, громкие аплодисменты и смех которого уменьшали вероятность нечаянно заснуть. Шоё не закрыл глаза, но веки опустил. Из-под полуопущенных ресниц он наблюдал, как Кагеяма отложил кусачки и достал пилку. Кагеяма всецело погрузился в процесс, хотя и занимался этим очень часто. Наблюдать тоже было очень увлекательно: тщательность и аккуратность, с которой Кагеяма приводил в форму свои ногти, были под стать настоящему профессионалу. Он настолько уверенно этим занимался, его спокойное, сосредоточенное лицо открыто представало взгляду наблюдателя. Это было нечто личное, и у Шоё внутри становилось легко-легко от понимания, что ему позволено видеть это — позволено видеть всё. Кагеяма нравился ему весь, целиком, но его руки — особенно, и видеть их вот так было уже прекрасно. «Кому нужно порно?» — задался он вопросом, прежде чем осознал, что просто размяк от дрёмы, и порно наверняка занимало свою нишу, вроде того. Настало время дальнейшего осуществления плана, насколько бы прекрасными ни были руки Кагеямы. Шоё закрыл глаза и вздохнул, подвинулся, чтобы улечься поудобнее — как делал всегда, прежде чем отрубиться. Кагеяма встал с дивана что-то сделать — он уже искупался, так что не было ясно наверняка, что именно, — и мир Шоё сузился до единственной задачи удержаться и не уснуть, несмотря на ноющие от упражнений конечности, так и умолявшие об отдыхе. Диван был удобный, позволявший устроиться просто идеально. Шоё сопротивлялся подступающей дрёме, удерживая в мыслях образ Кагеямы, несущего его на руках. Даже если сам Кагеяма считал это раздражающей задачей, даже если с его стороны никаких чувств не было, хотелось увидеть, с каким лицом он носит Шоё на руках. Кагеяма наконец вернулся, и случилось это совсем не быстро. Сон уже начал затягивать Шоё, несмотря на все его усилия. Но тут он снова проснулся — и держался, когда Кагеяма подошёл к дивану и присел на корточки перед его закрытыми глазами. Осторожный палец смахнул чёлку Шоё, и тот затаил дыхание… и подпрыгнул, когда Кагеяма щёлкнул его по лбу. Глаза сами собой распахнулись. — Эй, — буркнул Кагеяма, и его лицо оказалось совсем близко. — Хватит притворяться. — Как ты понял? — надулся Шоё. В этот раз его план был идеальным, на самом деле идеальным. Он ведь отлично притворялся, да? Кагеяма сидел на корточках напротив него, явно собирался взять его на руки. — Думал, я не пойму? Ты же через раз тут засыпаешь. Пора уже начинать нормально ложиться в кровать. — Лёжа в кровати я просыпаюсь, — заявил Шоё. «И мне нравится знать, что ты меня туда относишь». Кагеяма вздохнул. Шоё ожидал дальнейшего выговора, но этого не случилось. Вместо этого Кагеяма настороженно поглядывал на него краем глаза. — Тебе так хочется бесплатную доставку до постели? Что ты даже притворился? Шоё был в замешательстве. Неужели был шанс на то, что Кагеяма побалует его? Это будет не то же самое — Шоё так и не узнает, как Кагеяма выглядел во все прошлые разы, — но уже что-то. — Ну да! — Почему? Потому что Шоё влюбился в него, и было не так уж и много способов поёрзать на диване, чтобы нечаянно коснуться Кагеямы. Лимит этих способов он уже и так практически исчерпал. А оказаться у него на руках… Шоё сжал зубы, не давая вылететь тоскливому вздоху. — Потому что это должно быть весело. Кагеяма таращился на него ещё пару секунд — волосы влажные после душа, губы поджаты так, будто он не мог определиться, что делать с Шоё. А тот и сам не знал, что с собой делать — но потом Кагеяма встал. На мгновение показалось, что Шоё сейчас немилосердно покинут, но Кагеяма нагнулся, оперся руками по обе стороны от него… и закинул себе на плечи — совершенно неудобно, так что рёбра сдавило, а дышать стало тяжело. Комната завертелась перед глазами, и Кагеяма выпрямился. — Я не так хотел! — жаловался Шоё. — Неси меня аккуратно! — Ногами пользуйся. — Не могу! — Пользуйся ногами до того, как начнёшь умолять меня отнести тебя. — Поставь меня на пол, Гадкояма. — Так теперь ты хочешь на пол? В голосе Кагеямы зазвучало веселье, Шоё это слышал. Ну, хоть кто-то хорошо проводил время. Шоё не стал настаивать на том, чтобы его поставили на ноги. С такой высоты пол, казалось, был очень, очень далеко. Или дело было просто в том, что, если бы Кагеяма его отпустил, Шоё упал бы головой вниз? Он проглотил всё разнообразие комментариев, так и просившихся на язык, решив выбрать молчание, и Кагеяма понёс его в спальню. — Придурок, — высказался Шоё, как только оказался в безопасности собственной кровати. Он подпрыгнул несколько раз под скрипучий аккомпанемент пружин — его сбросили с высоты без каких-либо церемоний. Кагеяма совершенно спокойно возвышался над ним. — Это я-то придурок? У Шоё дыхание перехватило от взгляда Кагеямы. Воздух словно наэлектризовался. Они вечно в шутку боролись, для них это было так же привычно, как дышать, но тут всё происходило в спальне, и Кагеяма выглядел… как-то. Серьёзно. Словно мог в любой момент прыгнуть на Шоё и скрутить его, но уже не в шуточной манере. Не как бывало во время их притворных драк. Не мог он ничего такого думать. Шоё навоображал себе желание там, где такового не было; но даже мысль о том, что Кагеяма испытывал искушение, вызывала у Шоё желание сделать ему предложение — как он поступил бы ещё год назад, если бы не возобладал инстинкт самосохранения. «Глупая идея». Действительно ли глупая, когда ему так сильно хотелось ощутить прикосновения Кагеямы? — А подоткнуть мне одеялко не собираешься? — спросил Шоё немного заплетающимся языком. — Я тебя прибить собираюсь, — проворчал Кагеяма, но даже не сдвинулся с места, чтобы исполнить угрозу. Его кулаки и правда сжимались и разжимались, но это было несерьёзно — Шоё умел различать. Шоё вздохнул, постаравшись сделать это как можно более громко и обиженно. — Спасибо за то, что донёс, наверное. — Вот ни разу не пожалуйста. Шоё забрался под одеяло, хотя холодно не было. Отвёл взгляд. — И за то, что раньше доносил, тоже спасибо. — Вот… Пожалуйста? Не пожалуйста? — …идиот, — быстро закончил Кагеяма. Глубоко вдохнул. Шоё взглянул на него: высокое тело, идеально сформированные, умелые руки, поза, выдававшая какую-то беспомощность. Всего этого было слишком много и недостаточно. «Думаешь, ты всегда будешь любить его?» — услышал он в памяти голос Ячи. Он не знал наверняка. Возможно ли всегда чувствовать такое к человеку? Это чувство поблекнет, или же их связь на площадке будет поддерживать в нём жизнь, когда обычная влюблённость давно закончилась бы? Шоё не знал, чего хочет. Не знал, хотел ли, чтобы это продолжалось вечно, стоит ли безопасный путь, когда Кагеяма навсегда останется его партнёром, вот этих моментов, когда казалось, будто его вот-вот разорвёт на части от разочарования. Хотелось бы знать. — Я пошёл спать, — после долгого молчания внезапно, натянуто заявил Кагеяма и развернулся к выходу. — Тебя донести? — спросил Шоё, не желая, чтобы Кагеяма выглядел так странно. Он сам, может, и расстроился, но Кагеяме-то расстраиваться было не обязательно. Кагеяма не повернулся, не засмеялся. — Спи уже, тупица, — только и сказал он, и Шоё понадобилось немало времени, чтобы исполнить этот приказ.

________________________________________

Глобальный поворот в любовной жизни Шоё случился неожиданно. Никто не мог бы его предсказать — или, во всяком случае, сам Шоё точно не мог. Он просто жил как обычно. Отслеживал мелкие вехи своей влюблённости: три месяца, шесть месяцев, год, пятнадцать месяцев. Ничего особо не изменилось. С каждой воображаемой вехой у него всё лучше получалось найти способ выжать максимум из всего, что было ему доступно, но в остальном всё оставалось неизменным. Кагеяма ему многое спускал с рук. Действительно многое — и Шоё прекрасно знал, как добиться от него всего возможного. Нужно было просто надавить в правильное время, применить лесть, выстроить план и отступить, когда рассчитывать уже не на что. Он был ниндзя, на цыпочках крадущимся по соловьиному полу Кагеямы, экспертом по всему, что касалось Кагеямы. Знал, когда можно улечься головой на колени Кагеямы и при этом не огрести. Чувствовал, когда звенящее напряжение матча позволит усесться на диван слишком близко к Кагеяме, не вызвав при этом желание потолкаться. Знал, когда лучше притвориться уставшим, чтобы Кагеяма поддерживал его на ногах. В общем, Шоё отлично знал, как добыть каждую крупицу близости из их отношений, и по большей части не давил сильнее дозволенного. Попросить Кагеяму спать вместе, когда отключилось электричество, было уже перебором — началом чего-то нового. Но тогда Шоё этого ещё не понимал. Тогда это была уже привычная попытка проверить, что ему спустят с рук. — Моя кровать или твоя? — услышал он собственный вопрос. Слишком поздно, чтобы сдержаться, слишком поздно, чтобы подумать, хорошая ли это вообще идея. Ответа от Кагеямы пришлось ждать долго. Шоё видел, как тот сглатывает. Ему грозил нагоняй? Он подобрался. — Твоя, — наконец выдавил Кагеяма, и у Шоё внизу живота всё сжалось от какого-то щекотного удовольствия. Кагеяма в его постели. Шоё нередко об этом фантазировал — но, опять же, он не меньше фантазировал и о том, как пробрался бы в постель к Кагеяме. И всё же не верилось, что всё это должно было произойти взаправду; и Шоё даже почти обрадовался, когда у него появилось немного времени собраться с духом, пока Кагеяма готовился ко сну. Длилось это недолго, Шоё нырнул под одеяла и устроился ждать. Тут дело было не в тепле, и не в выживании. Конечно, квартира промёрзла, но они бы не околели до смерти, даже если бы не спали в одной кровати. Дело было в возможности хоть немного почувствовать вкус жизни, которая могла бы быть, будь Кагеяма другим. Шоё было позволено это испытать. Никто из них не умрёт от единичной ночёвки в одной кровати. И всё же его сердце готово было взорваться, когда дверь комнаты открылась, Кагеяма задул свечу и скользнул в кровать рядом. Зубы стучали, но внутри всё пылало жаркой болью, и Кагеяма подпустил его ближе, волнуясь о его замёрзших руках. Чистый запах Кагеямы словно облаком окутал Шоё, и тот облегчённо вздохнул. «Это рай». Спустя пару мгновений он понял: Кагеяма вскоре заметит, что они лежат, как в сериалах парочки после секса, и оттолкнёт его. Вместо того, чтобы цепляться за проклятую позу, Шоё всю свою энергию вложил в то, чтобы заставить Кагеяму обнять его со спины, потому что это уже больше напоминало положение, в котором двое людей попытались бы согреться. Он придал голосу идеальную смесь требовательности и непринуждённости, чтобы Кагеяма не задумался лишний раз о том, стоит ли вообще так приближаться, или это уже слишком странно. Сработало. Длинное тело Кагеямы сплавилось с его — идеально сложенное для того, чтобы окутать Шоё, и тот содрогнулся от наслаждения. Шоё вспомнил обнажённое тело Кагеямы — кожу, уверенную силу мышц туловища, грудь, руки. От понимания того, что это идеальное тело находилось позади него, хотелось во что-нибудь вжаться бёдрами, но конечно же в тот момент было нельзя. Они лежали в обнимку. Кагеяма точно заметил бы любые тайные движения со стороны Шоё. У него ушло немало времени, чтобы успокоиться, но в конце концов ему удалось. Шоё представил, что у них всё иначе — представил их любовниками, привыкшими быть вместе. Ночь была лишь одной из множества, когда они лежали в одной кровати, тесно прижавшись друг к другу. Фантазия казалась слишком реальной и слишком нереальной одновременно. Желание комом стояло в горле, а в разуме крутилась мысль, не стоит ли сделать Кагеяме некое предложение — устроить всё так, чтобы можно было выплеснуть все эти чувства. Насколько отвратительным он покажется Кагеяме из-за такого предложения? А если Шоё притворится, что всё это просто для физической разрядки, как-нибудь свяжет это с волейболом, Кагеяма согласится? «Ты мерзкий», — представились слова Кагеямы. Представить было легко: закрытое выражение лица, скривившиеся губы. Именно так Кагеяма смотрел на романтические сцены. «Проклятье». Шоё свернул эти болезненно сладкие мысли и сосредоточился на реальности. Задумался, как случалось частенько, о том, каким видел мир Кагеяма. Какие тот испытывал чувства. Кагеяма всегда был невероятно нейтральным, даже в отношении того, чем, казалось, наслаждался. Неужели волейбол был единственным, что действительно волновало Кагеяму? С неделю назад мама Шоё спросила его, счастлив ли он в университете. Он был счастлив; но этот вопрос заставил задуматься, каковы стандарты счастья для Кагеямы. Волейбол? Молоко? Этого уже было не слишком мало — Шоё знал, что волейбол может долгие годы наполнять душу, — но то, что эти вещи были единственными радостями Кагеямы, намекало на пустоту. Более того, это намекало на… одиночество. — Кагеяма? — позвал Шоё. Кагеяма за его спиной дёрнулся. — Что? — Ты счастлив? — Чего? Ну конечно же, он не понял. Шоё вздохнул и попытался объяснить: — Просто… Ты счастлив? — А что? — Мама спросила, счастлив ли я в университете. Я задумался. Ты счастлив? — Я кажусь несчастным? — Ты кажешься собой, — ответил Хината. — Не уверен, смогу ли определить, счастлив ты или нет. Я имею в виду, в целом по жизни, а не каждый день. Вот каждый день могу. Повисло долгое молчание. Слишком долгое, как показалось Шоё. Любой счастливый человек уже ответил бы, а если Кагеяма не был счастлив, то ему стоило так и сказать и позволить Шоё помочь… — Я счастлив, — наконец сказал Кагеяма, прерывая дикий шквал мыслей. Просто так: «Я счастлив». Шоё не был уверен, что верит. — А ты? — спросил Кагеяма. — Я? Да, конечно. Шоё снова подумал, как бы всё обставить, как сформулировать предложение. «Ты в моём вкусе, Кагеяма, и я знаю, что ты считаешь любовь мерзостью, но ты как-то говорил про физические потребности, так что, как думаешь, может…» Шоё вздохнул и поёрзал, устраиваясь поудобнее. Кагеяма позади него был твёрдой стеной — восхитительный и всё такой же недосягаемый. Возможно, однажды это изменится, если Шоё подберёт правильные слова. «Как же, мечтай». В любом случае, это решение было не для поздней ночи под влиянием ощущения прижатого к нему Кагеямы. Шоё лучше обдумает это утром. — Доброй ночи, Кагеяма, — произнёс он. — Доброй ночи. Он позволил своему телу расслабиться. Было немножко грустно. Объятие Кагеямы должно было приносить приятные ощущения, и ему действительно было приятно, но ещё из-за этого так сильно хотелось большего, что оно почти того не стоило. Хотелось схватить лежавшую на нём руку Кагеямы и плотно прижать к себе. Хотелось закинуть руку назад, обхватить Кагеяму за затылок, повернуться и поцеловать его — вот так, пока они лежали, вжавшись друг в друга. Хотелось, чтобы Кагеяма ответил, хотел ответить. Тело дрожало на грани чего-то непонятного, тёплая близость Кагеямы казалась пыткой, но Шоё упорно держал глаза закрытыми и впитывал, сохранял ощущение Кагеямы за спиной, дыхания на затылке. В конце концов болезненное желание уйдёт, а воспоминание останется; уж Шоё постарается всё запомнить. Это было не самое спокойное время в жизни Шоё, но он был уже на грани дрёмы, когда Кагеяма снова пошевелился — не сильно. Рука слегка напряглась, тело подвинулось, чтобы голова оказалась ближе. А мгновение спустя что-то коснулось шеи Шоё. Губы Кагеямы — в мягком, но совершенно чётко определяемом поцелуе. Кровь в венах Шоё словно застыла. Поцелуй. Это был поцелуй. Не случайный, не просто скользнувшие при движении губы. Кагеяма намеренно поцеловал его — словно на ночь, словно это было нормально, когда он думал, что Шоё спит. Лёд в крови Шоё растаял, а потом обернулся пламенеющим потоком. «Какого хрена?» Он усилием воли заставлял себя лежать неподвижно, дышать ровно. Не было ни повторного жеста, ни пояснения. Кагеяма, наверное, думал, что Шоё крепко спит, иначе ни за что не сделал бы этого, и Шоё изо всех сил старался изображать спящего. «Кагеяма меня поцеловал». Шоё лежал неподвижно, чувствуя, как сердце неслось галопом, и пытаясь вычислить, что всё это значило.

________________________________________

Когда он проснулся, Кагеямы уже не было, хотя утро стояло раннее. Хреново. Ему-то хотелось первым делом по утру увидеть лицо спящего рядом Кагеямы. Хотелось разглядывать его и думать: «Этот невозмутимый спящий парень меня поцеловал». А потом ему хотелось вернуть поцелуй, хотя это могло и не получить одобрения. Шоё размышлял об этом прошлой ночью все те долгие минуты, пока не уснул. Кагеяма не поцеловал его, пока он бодрствовал, и это не был поцелуй в стиле «бери меня, я весь твой». И хотя это не вписывалось ни в какие нормальные стандарты платонического поцелуя — да кто вообще целует людей сзади в шею? — возможно, именно таким этот поцелуй и был. Сухим и ни на что не претендующим. Странно, конечно, целовать спящего друга, но оставалась вероятность, что со стороны Кагеямы это было лишь незначительное проявление симпатии, прямо как когда Шоё требовалось запрыгнуть на него после игры. Иногда чувства возобладали и приходилось действовать, уж в этом-то Шоё прекрасно разбирался. Но он надеялся… Боже, как же он надеялся. Прозвенел будильник. Шоё даже вскрикнул — настолько глубоко он ушёл от реальности, когда прозвучал сигнал. Шоё быстро выключил звук и подскочил на кровати, тяжело дыша. «Тренировка, тренировка…» Он собрался на полном автомате. Надеть одежду для тренировки под спортивный костюм — ради экономии времени, — провести руками по волосам, быстро умыться… а потом у Шоё чуть сердце не остановилось, когда он влетел в кухню и увидел Кагеяму. Оба замерли на мгновение, уставившись друг на друга. «Вчера ночью он поцеловал меня в шею». Выражение лица Кагеямы было нечитаемым, тело — напряжённым. «Что?» — Ты рано свалил! А если бы я замёрз? — напустился на него Шоё. Требовательные капризы были нейтральной территорией, они должны были успокоить то, что повисло в воздухе между ними. Чем бы оно ни было. — Отопление включили. В этих словах не было ни капли мягкости, и Кагеяма сразу же отвернулся. Поставил завтрак на стол и сел, не поворачиваясь к Шоё — буквально отвернувшись от него. — Какого хрена, Кагеяма? Ты злишься? Я тебя пнул? — Да, — ответил Кагеяма. — О. Тогда прости. Я не привык спать с кем-то. Кагеяма молчал. Он часто молчал за завтраком, но тут молчание было зловещим. Почему? — Ну, хотя бы электричество вернулось! — заявил Шоё в надежде, что Кагеяма хоть немного смягчится. Если тот и смягчился, то ничем себя не выдал. Это же как сильно Шоё его пнул? Ох, ну… Шоё попытался. Им просто придётся справляться, пока Кагеяма не переборет то, что бы там его ни глодало. Шоё плюхнулся со своим завтраком напротив Кагеямы, хотя тот с мрачным видом упорно смотрел в сторону. Словно Шоё рядом даже не было. Обычно по утрам Кагеяма мог хотя бы улыбку из себя выдавить, даже когда был не в настроении. Шоё порой опирался на это, заряжался энергией. Но тут… Ещё один взгляд на Кагеяму получился не менее зловещим, если не более. Шоё принялся за завтрак и поборол острое желание пнуть парня, которого всего пару минут назад так хотел поцеловать. Еда ухнула в желудок, но никаких объяснений внезапной насупленности Кагеямы так и не родилось. Шоё хмуро уставился в тарелку. Кагеяме просто нужно перебороть это, вот и всё.

________________________________________

Настроение так и не улучшилось. Ни в тот день, ни в следующий, ни через один, хотя они и совершенно неожиданно победили в тренировочном матче. Кагеяма дулся так, как никогда прежде, и Шоё даже вспомнились те времена в старшей школе, когда они поссорились из-за своей первой быстрой — когда Кагеяма хотел делать всё как прежде, а Шоё настаивал на переменах. Всё привычное тепло и движения между ними куда-то делись, оставив за собой лишь холодное молчание, которым явно упивался Кагеяма. Он словно наказывал Шоё за тот вынужденный сон не в своей кровати, но почему? Тогда Кагеяма вроде бы не расстроился. Или он по пробуждении решил, что это было странно? Шоё во сне пробормотал что-то странное? — Скажи, в чём дело, — выпалил Шоё в кафетерии на следующий день после матча. Вокруг было полно людей; а Кагеяма лишь мельком взглянул на него. — Нет. «Ах». Кагеяма впервые не обозвал его тупицей и не бросил ёмкое «ничего». После обеда они вместе шли домой, от их дыхания в воздухе как обычно повисали облачка, совершенно не понимая, что между ними всё выбилось из привычного единения. — Скажи мне, что не так, — настаивал Шоё, сунув руки в карманы и уткнувшись носом в шарф; спортивная сумка подпрыгивала на бедре. Кагеяма шёл точно так же, хотя вид у него был более закрытый. — Ничего не так, — ответил Кагеяма. Всё катилось назад. Шоё взглянул на него. Если бы он решил пробежать остаток пути до их квартиры, Кагеяма попытался бы его обогнать? Рванул бы следом? В обычной ситуации ответом было бы «ну конечно», но в тот день казалось, что всё случилось бы иначе. Шоё не хотел пробовать и доказывать правоту своих предположений. Он поднял взгляд к тёмному небу, видневшемуся за жёлтым светом фонарей. Что можно было сделать или сказать, чтобы растормошить Кагеяму? Обычно на это уходило не больше суток. А тут прошло уже трое, а Кагеяма так и не смягчился. — Я сделал что-то плохое? — спросил Шоё. — Нет. — То есть ты меня не наказываешь? Кагеяма резко вдохнул, а потом хмуро уставился на тротуар. — С чего бы мне это делать? — Потому что я сделал тебе что-то плохое. — Ну… Такого не было. Просто забей, Шоё. Я устал. И как это Шоё предполагалось забить? Ему не понравилось, как Кагеяма произнёс его имя — словно обычное, привычное «Хината» было лишь притворством, для которого он слишком устал. С чего это Кагеяма назвал его Шоё теперь, когда явно злился? Однако Шоё, нехарактерно для себя, решил пока отложить этот вопрос — хотя он и звучал в груди эхом того привычного состояния, когда Шоё постоянно пропускал подачи и мяч мог в полную силу ударить его в грудь и вышибить дыхание. Шоё не знал, как подступиться, когда Кагеяма не давал ни единого намёка. Может, стоило просто забороть его, повалить и кричать, пока тот не признается, что не так? Если всё продолжится в том же духе, так и получится. Придётся просто рискнуть при вероятности ещё сильнее оттолкнуть от себя Кагеяму. Эта мысль испугала Шоё больше, чем ему хотелось признать. Тем вечером, в соответствии с их не-ссорой, Кагеяма без предупреждений отправился спать раньше. Шоё дулся в прекрасно освещённой гостиной. Он всю прошлую ночь проспал на диване и думал, что Кагеяма хоть как-то проявит желание отнести его в кровать, но тот, казалось, даже не заметил, что Шоё уснул в гостиной. Возможно, Кагеяма и сам просто уснул. Намеренно, или нет, всё равно было больно. Уже давно отруб на диване вошёл в привычку — так, чтобы потом проснуться уже в собственной кровати. Кагеяма не отлынивал от своих напряжных обязанностей ни разу с тех пор, как они стали регулярными. Но всё меняется. И вот Шоё сверлил взглядом оставленный на котацу ноутбук Кагеямы. Там могла быть информация — информация, которой у него не было, а Кагеяма бы точно не поделился. Спустя мгновение виноватого взвешивания вероятностей Шоё взял ноутбук и свернулся вокруг него на диване. Он просто поищет какое-то объяснение, а потом поймёт, как поддержать Кагеяму в проблеме, с какой бы тот ни боролся. Некоторым людям нужно, чтобы кто-то сунул нос в их дела, и Кагеяма был именно таким. Чем больше Шоё об этом думал, тем больше убеждался, что Кагеяму доставала какая-то фигня извне их общего мира, и тот просто не хотел его в это посвящать. Это был самый логичный вариант. Он открыл почтовый клиент, принялся высматривать письма от семьи, или от кого-то из университета, или от членов других команд. Что-то случилось с кем-то из родственников? Или кто-то пытается переманить Кагеяму? Или его спортивную стипендию отменили? Быстрый взгляд на входящие ничего подозрительного не выявил — зато зацепился за письмо от сайта, через который они нашли эту квартиру, и в нём был незнакомый адрес где-то возле универа. Повисло долгое, очень долгое мгновение молчания. Дыхание перехватило в горле, взгляд скользил по предпросмотру письма. Поначалу Шоё подумал, что тут какая-то ошибка, что он читал отрывок, который можно было понять превратно. Он снова и снова перечитывал, и правда медленно просачивалась в его разум. И наконец стало невозможно больше отрицать. Кагеяма спрашивал насчёт другой квартиры. Шоё чуть не отшвырнул ноутбук на пол, словно пластик жёгся огнём. А так и было. Кагеяма подыскивал другое жильё. «Какого хрена?» Какое-то время Шоё кипел от злости, желая лишь ворваться в спальню Кагеямы и грубо разбудить его, потребовать ответы. Хотелось бить, зажимать, пинаться, пока Кагеяма не начнёт отвечать, пока не закричит и не выдавит, что же было не так. Порыв было сложно подавить, но Шоё ждал, пока не смог взять его под контроль, отчаянно сжимая руки. Они дрожали. Он весь дрожал. Возможно, он сам был виноват, что полез в чужую переписку без разрешения, но что ещё ему оставалось делать, когда Кагеяма ничего не говорил? Шоё встал. Сердце в груди отбивало заполошный ритм, который никак не мог утихомирить внезапно подступавшую тошноту. Он же всё распланировал. Пожертвовал многим, чтобы они с Кагеямой могли остаться вместе. Так почему несмотря на это всё рушилось? Почему Кагеяма всё равно пытался уйти? Не успев даже принять это решение, он уже стоял у закрытой двери спальни Кагеямы. Изнутри не доносилось ни звука, но Кагеяма и не храпел, пока не простужался. Он мог спать или нет — невозможно было определить. Шоё как можно тише открыл дверь. Крошечная спальня за ней была погружена во тьму, свет сочился лишь от лампы в коридоре. Шагнув внутрь, Шоё увидел Кагеяму, лежавшего спиной к двери, отстранённого даже во время отдыха. Шоё обошёл кровать, всматриваясь в темноту. Кагеяма спал? Глаза точно были закрыты. Он выглядел утомлённым, и так было уже несколько дней. Почти безжизненным. Шоё присел на пятки напротив лица Кагеямы, чтобы лучше присмотреться. Теперь он сидел лицом к свету из коридора, так что разглядеть что-то было сложно, но разум сам заполнял неясности в серой мозаике образов Кагеямы из памяти и реальности. Кагеяма спал. Гнев от просмотра письма об аренде утих. Может, Кагеяма спрашивал для кого-то другого — а может, и нет. Может, он правда хотел съехать. Что бы там его ни вспугнуло, Шоё не хотел, чтобы всё так и оставалось. Он не хотел отпускать. «Он поцеловал меня», — подумалось ему. Кагеяма поцеловал Шоё, когда думал, что тот спит. А теперь спал сам Кагеяма. Шоё наклонился. Почему это Кагеяме можно было целовать его спящего, а наоборот нельзя? Если Шоё тоже поцелует его, это будет справедливо. Можно было сделать это хоть сейчас — оставалось лишь ещё немного придвинуться. Шоё опустился на колени, оперся ладонями на кровать. «Мы дали обещание, — подумал он, захваченный вновь вспыхнувшим гневом и паникой. — Мы должны были всегда быть вместе, ты не можешь просто уйти…» Он прижался поцелуем к губам Кагеямы — как можно мягче, как бы ни горело, ни кололо всё внутри. Шоё всю жизнь будет следовать за Кагеямой, если понадобится; они ведь условились, когда им было пятнадцать. У таких обещаний нет срока давности. Неужели Кагеяма забыл? Прошло мгновение, потом ещё одно, а его губы не отрывались от Кагеямы. Каждой дрожащей, неуверенной частичкой себя он желал этого поцелуя-реванша — но, к его удивлению, молчаливые губы Кагеямы никак особо не чувствовались. Спокойная поверхность, никаких пений ангелов. Поцелуй не убрал и десятой доли обуревавшей Шоё тревоги. Он отстранился. Разочарование приторно, тяжело набухало в горле, словно вот-вот — и хлынут слёзы; но вдруг Кагеяма резко вскинул руку, потянулся, ухватил его за затылок. Шоё ахнул, когда Кагеяма притянул его к себе, и на этот раз соприкосновение их губ ощущалось словно иная вселенная. «Я целую Кагеяму. Нет, он целует меня». Разницу обусловила рука на затылке Шоё. Кагеяма не отступал, Шоё не мог отодвинуться. Он не хотел отодвигаться. Не знал, как целовать не спящего человека — не как в сериалах делают, а когда собственный рот открыт и прижимается ко рту Кагеямы. А когда Кагеяма приоткрыл губы, Шоё почувствовал прикосновение языка, с которым понятия не имел, что делать, но которое ему понравилось. Кагеяма, казалось, тоже не знал, что делать, и спустя мгновение опустил руку, они отстранились. Шоё хватал ртом воздух, его тело казалось таким лёгким, словно могло взлететь. Он уставился на окутанное тенями лицо Кагеямы. Его собственное лицо было выставлено напоказ светом из коридора, и в затянувшемся молчании Кагеяма мог всецело его рассмотреть. Какие мысли были у него в голове? «Забей на то, что думает он, — тупо думал Шоё. — Что думаешь ты сам?» Внутри поселилась пустота. Перед глазами кружили звёзды. «Думай», — приказывал он себе, желая понять, что сейчас произошло. Кагеяма притянул его в поцелуй. Не как в тот раз — не в возможно платонический поцелуй на ночь. Этот поцелуй значит что-то ещё. Просто должен был. В платонических поцелуях язык не используется. Внутри всё тянуло от мысли, что язык Кагеямы коснулся его губ. Не прямо уж в настоящем взрослом поцелуе, но уже на полшага ближе к этому. Это было больше, чем Шоё когда-либо делал или чувствовал хоть с кем-то. — Ничего? — спросил Кагеяма. Шоё моргнул. У него ушло немало времени на осознание слов Кагеямы — настолько затуманился разум. — Что ничего? — Ничего не скажешь? Я так и не узнаю, что это был за эксперимент? Я разочарован. Голос Кагеямы звучал низко и почти зловеще. Он стал тем Кагеямой, которым был всю неделю — странно мрачным, который смотрел на Шоё так, словно тот одним своим существованием ему на нервы действовал. Вот только теперь всё обострилось. Словно все эти взгляды теперь действительно выражали неприязнь — теперь, в свете этих резких слов. Так значит, он действительно злился. Мог бы и сказать. Шоё мрачно уставился на него. — Я надеялся, что ты превратишься обратно из лягушки. Не прокатило. Так Кагеяма играл с ним? Не играл же? Но, возможно, он думал, что это Шоё с ним играл. Это бы объяснило взгляд, будто Кагеяма был готов его задушить. Шоё встал, но лишь для того, чтобы опереться коленом на кровать. Кагеяма сел, округлив глаза. Чего бы он там ни ожидал, но точно не того, что Шоё приблизится. Шоё наклонился, вглядываясь в лицо Кагеямы, больше не скрытое от света. В ответ на него посмотрела уязвимость, хотя незнакомый с Кагеямой человек её бы и не увидел. Дикий взгляд широко распахнутых глаз, чуть приоткрытые губы. Смущённый гнев мог в любой момент прорваться, но пока нет. Шоё сжал одеяло по обе стороны от бёдер Кагеямы и придвинулся. Он его поцеловал. Не пока Кагеяма спал. Не потому что Кагеяма его притянул. Просто наклонился и сделал это. И надеялся, что его не отшвырнут. Прозвучал сдавленный звук, но Кагеяма не ударил. Его губы под губами Шоё не сопротивлялись, а потом и вовсе раскрылись. Недостаток опыта не осадил воображение — Шоё целовал Кагеяму так, как представлял тысячи раз, теряясь в реальных ощущениях, но не мешкая. Он с осторожностью, с наслаждением касался губами губ Кагеямы. Зубы в реальном поцелуе ощущались как-то непонятно, было странно проводить языком по губам Кагеямы, но все сюрпризы оказались приятными. И то, как Кагеяма открылся ему, когда он протолкнул язык вперёд, было лучшим сюрпризом. Словно Кагеяма этого хотел — хотел отдаться. Действительно хотел отдаться. Но момент с отдачей долгой не продлился. Вскоре Кагеяма вскинул руки, с силой ухватился за голову Шоё, запустив пальцы в волосы — но не потянул его от себя. Рот Кагеямы жадно открылся, язык толкался в язык Шоё, словно они боролись, а не целовались. Шоё поперхнулся и попытался показать всё, на что способен, понимая, что делает всё неправильно, но не обращая на это внимания. Он прижимался к Кагеяме, и они целовались отчаянно, и руки Кагеямы запутались в его волосах, а рваные выдохи Кагеямы были так близко, что ощущались собственными. Их языки сплетались, вкус рта Кагеямы теперь стал знаком Шоё, и его сердце пело от ликования. Он теперь никак не смог бы позабыть этот вкус, это ощущение. Никак не смог бы вернуться к тому, что было до этого поцелуя. Кагеяма прижимал его к себе, явно отчаянно желая всецело заполучить его близость после стольких дней холодного молчания. «Да, — думал Шоё под аккомпанемент стучащей в ушах крови. — Да!» Кагеяма искупался перед сном и пах точно как всегда после душа — чисто и восхитительно, соблазнительно, и в кои-то веки Шоё не обязательно было держать дистанцию. Руки Кагеямы не давали ему отстраниться хоть на какую-то дистанцию как таковую. Все эти мышцы — всё это умелое, натренированное тело — было менее чем на расстоянии вздоха, и Шоё ухватил полные кулаки футболки, чтобы так всё и оставалось. Всегда, если получится. Они ведь дали обещание?