Здесь и сейчас

Винокурня встречает горячим чаем от Аделинды и запахом дорогого дерева. Совсем не хочется тяжело говорить, хочется принять душ и уснуть в обнимку с Дилюком, как в детстве. С маленьким Дилюком. Взрослый Рагнвиндр проводит мужчину в кабинет. — Ну и? — Для начала убери меч. — Дело в… — Название страны противно застряло в горле и сводило живот. Он так и не смог. — в твоей родине? Кэйа часто закивал и опустил глаза. Глаз. Дилюк спокойно оставил меч в углу комнаты. Кэйа положил свой в противоположный и присел. — Можешь не бояться, я поумнел. Много времени прошло. — Я все помню. — Кэйа почему-то говорил очень тихо, и собеседнику пришлось приблизиться. — Что? — Я все помню. Вообще все, что было до того как мы встретились. — Детство? — Дилюк все сокращал расстояние. Это его близкий человек, и вроде нет ничего плохого, но что-то мешает. — Да, детство. — Кэйа немного раздражался. Он завидовал Дилюку, жутко завидовал, — если можно так сказать. — Хорошо, а почему ты застываешь ни с того ни с сего? Кэйа засмеялся, что злило Дилюка. Он не знает. Конечно, откуда бы ему знать? Ребенок винного магната, у которого детство это волшебное время. Возможно, смерть матери, но, он был уверен, Крепус не винил Дилюка, и ребенок не чувствовал ответственность за всех вокруг. Его любили, его благодарили с самых пеленок. А Кэйе никто не сказал спасибо. Некому. Никого он не уберег. — Дилюк. У меня было два брата и две сестры. Двоюродные сестры, братья, племянники. Друзья тоже. Были. Глупый Дилюк не понимал. Догадывался, но не понимал, а потому только завороженно смотрел на этот театр одного актера. Альберих активно жестикулировал, и интонации были очень и очень яркими. Чтобы не было так больно. — Я их очень любил, но все рушилось. Все уже было разрушено. Были… Пожары, и люди как будто обезумели. — мужчина жмурился и тяжело дышал. — я никого не уберег. Никого из тех, кого любил. — Ты был ребенком. — И что?! Дети не такие беспомощные. Я просто не готов был отдать жизнь за них. — Кэйа, они бы хотели, чтоб ты жил. — Да, ты прав. Я должен был выжить. А знаешь почему? — гробовое молчание, и голос надрывается. Чтобы этого не было видно, шепчет, — Потому что я был их последней надеждой. Я должен был им помочь. Дилюк беспокойно бегал глазами по комнате и поджимал губы, не зная что ответить. Ему тяжело, это понятно. Но ведь Кэйа был совсем маленьким! Как он мог спасти целую нацию? — Ты знал как им помочь? — мужчина наконец сел рядом и старался смотреть в лицо. Не получалось, потому что его тщательно закрывали. — Не знал. Они все превратились в монстров. И каждый день я вырезаю их десятками. Пауза. — Что случилось с твоими близкими? Кэйа рассмеялся, кажется, еще больнее и взглянул наконец в глаза. Улыбка была практически безумной. — Они все умерли. — Сами? — Дилюк, ты издеваешься? Ты издеваешься?! — с тем же истерическим смехом мужчина хватает друга за плечо. — Все, все до единого погибли. Не все по моей вине, но каждый. — Кэйа прерывисто вздохнул, — каждая на моих глазах. — Ты был ребенком. — уже гораздо тише говорит Рагнвиндр. Но раз все дорогие люди ему погибли, не превратились ли в монстров другие, те, кто делал ужасные вещи? Истерика немного унялась. — Моя сестра умерла от болезни, а мама не выдержала. Было тяжело, но я хорошо справлялся. А потом мы остались дома с маленьким братишкой. — каждое слово он как будто выдавливал. Говорить буквально было сложно. А Дилюк слушал и не находил слов. — и следила за нами сестричка, Лайргетта, страше меня на пару лет. Она была очень добрая, мы с ней часто гуляли. Она всегда покупала мне замороженные в крио фрукты, а с братишкой всегда была рада поиграть. С ней было очень весело. Она столько смеялась и шутила, а мы всегда хотели с ней побыть, поэтому нас и оставляли чаще всего. Наверное, детей любила. И всегда слушала. Помнишь, я цветков боялся? Я всегда старался маме нарвать чего-то покрасивей, чтобы порадовать ее. А она злилась, но я ее не слушал. А потом рассказал сестричке. Она спокойно и долго мне объясняла, что мама просто беспокоилась обо мне, и цветы могут быть опасными. И вот ее я послушал. Дилюк сочувствующе положил руку на плечо, ожидая, что ее сбросят. Но капитану было уже все равно. Монолог продолжился, но голос подрагивал и срывался — А потом… Когда мы были втроем, к нам стали ломиться в дверь. Лайргетта спрятала нас, но братишка совсем маленький был. Ему интересно все, вот и вышел. А ее… — Кэйа надавил руками на глаза. Тело начинало потряхивать, а хрустальные глаза стали совсем пустые, и смотрели как будто в никуда. — С нее одежду сорвали. Я тогда не понимал, почему они ее лапали, но она так кричала… И никто не пришел на помощь, никто! Они пустили ее по кругу, били и рвали волосы. А потом кто-то достал нож… Дилюк хотел сказать Альбериху, чтобы тот прекратил, но слова застыли. У винодела было хорошее воображение. Лучше бы его не было. Да, он должен был злиться, но разве можно остаться равнодушным, когда рассказывают вот это? Ведь он не зверь. А Кэйе уже нужно было договорить. Иначе это так и останется в нем. — Она так кричала, что я думал у меня сердце остановится. А когда ее пырнули пятый раз, перестала, только хрипела… Но эти твари не останавливались, — Кэйа больше не был в ступоре. В нем закипала ярость. — они продолжали, даже когда ее сердце совсем остановилось, пока она не похолодела. А затем просто оставили ее труп. А я дышать не мог от ужаса! Зато меня не нашли. Братишка им навстречу вышел. Улыбался, маленький. Они его задушили чем-то из одежды и забрали все, что было в доме. Они смеялись. Ржали, сволочи! — мужчина ударил по изголовью кровати так, что оно чуть не разлетелось. Рагнвиндр дернулся и схватил его за запястье. — Кэй… — Я до вечера просидел возле мертвой сестры. Еще не знал, что за белесая жидкость на ней. Сначала еще пытался разбудить малого, тряс его. А он, кроха, синий весь. Я даже пошевелиться не мог, даже не моргал, по-моему. Потом не помню. Помню, что отец плакал долго. А я нет. Только кричал, не слышал, но уши закладывалось. А потом я нож кухонный взял и перину бил. Представлял, что это они. Как же я их ненавижу. Всего ужасного, что есть в этом мире, они заслуживают в десятикратном размере! Ненавижу! Н Е Н А В И Ж У! Кэйа подскочил с места и вопил, с огромным трудом подавляя желание раскрошить мебель на волокна. К счастью, Дилюку физической силы не занимать. Крепко сжав чужие руки, он попытался удержать их одной рукой, а другой взял за щеку — Кэйа! Кэйа, тише. Ты здесь, со мной в Мондштадте. Все хорошо, это все прошло. Все хорошо… Взгляд голубых глаз потихоньку становился осмысленным от настойчивого повторения, но тяжелое дыхание и крупная дрожь оставались. Дилюк понимал эти чувства, как никто другой. Его преследовал тот день, когда он не смог ничего сделать для отца. А Кэйю это добило. Зная, на что способен Дилюк, он все ему рассказал. И если бы только его выслушали… Если бы Дилюк понял, что больно не только ему. Если бы Кэйа хотя бы день помолчал. Если бы он был рядом тогда. Но Крепус умер, и никто не смог его спасти. Точно так же, как и Кэйа не смог спасти ни единого человека, который был ему дорог. Винодел осторожно усадил друга обратно, наблюдая как тот сжимает пальцы, а по щекам катятся слезы. Альберих забыл, что он сильный, и не плачет никогда-никогда. — Ты не виноват, Кэй. Все люди остались живы. Ты, твой отец. Тот странный путешественник с повязкой. А те, кто были монстрами, ими же и остались. — Скажи, Дилюк, что сделали хиличурлы, сидящие у костра или мирно спящие на поляне? Чем они заслужили смерть? — Кэйа, убийцы тоже сидят у костра и мирно спят. Общаются, радуются, грустят, едят вкусную еду, смешно шутят. Но они нападают и убивают людей, а иногда и что похуже. И ведь не всех противников мы убиваем, верно? — Да, верно, сражаемся с ними до изнеможения. — Тем более среди них такие же убийцы твоих братьев и сестер. — Я знаю, Дилюк. Я только поэтому до сих пор сражаюсь. Я бы не выдержал. — Выдержал бы. Повисло молчание. Кэйа не хотел продолжать спорить, но и соглашаться с ложью не хотел. Да и слов как-то не было, а поэтому он мог только… — Надо же, даже не пытаешься меня убить. — Архонты, Кэйа! Ты серьезно? Дилюк хотел сказать, что после такого язвить невозможно, но внезапно понял, что каждую едкую фразу или комплимент он говорил в таком же состоянии, и с той же кашей в голове. Да уж, порой стоит послушать сердце, а не слепо следовать наставлениям отца. Если вечный лгун и алкоголик ему раскрылся, то они все еще достаточно близки. — Сколько тебе было? — мужчина снова стал хмурым. — Я не знаю. Я не помню, сколько мне лет. Около двадцати пяти, это точно. Может, 23, а может 26. Может вообще под тридцать. Когда все вокруг вот так, забываешь считать месяцы и годы. — Я понял. Мне жаль. Кэйа усмехается. К чему тут жалость? Он же не ребенок, он уже все проебал. Это было давно, а от вины нельзя избавиться, что бы он не делал. Но Дилюк, кажется, хотя бы не злится, это уже радует. Более того, он даже сочувствует. Значит, можно продолжать. — Знаешь, больше всего я боялся, что полюблю вас, и с тобой случиться что-то такое. Я безумно боялся. Боюсь. — слова почти не слышны, но Дилюк все понял. — Я понимаю. Я… тоже. Молчание. Такое неловкое, что просто ужас. Нужно разрядить, рассмеяться и перевести в шутку, но Альберих впервые сдерживает такой порыв и смотрит на друга. Раз Дилюк смог не прийти в ярость, то Кэйа сможет не соврать.