Беспредел на пределе

— Я же говорил, ты похож на девушку! - Осаму смеётся, закинув голову, наблюдая ещё парочку взглядов со спины на его немногоуважаемого друга. — Заткнись, Дазай.- шипит Чуя, -Кто бы говорил, вообще. Ты то не лучше, тощий как шпала и лёгкий, сама женственность. — Оу, ну если ты так считаешь… — парень кокетливо накручивает локон на свой пальчик. — Ой, пошел ты…-Накахара ускоряет шаг, но небольшой рост ограничивает его возможности, и, потому бывший напарник нагоняет Чую в два шага. — Хах, не ведёшься на мои чары? Ну и пожалуйста. Но что насчёт …спора? Ты же не трус, чтобы отказаться, мм? — Сам ты трус, бинтованный.- Чуя прямо пятой точкой чувствует подвох, но отказ слишком дорого обойдется его и так пошатанной мужской гордости. — Отличненько, — лицо Дазая так и сияет, — Тогда вот условия: мы переодеваемся в платьица и валим в какой-нибудь бар. Кого из нас первым попытаются склеить — тот и женственней. — …- мысли Чуи были крайне неприличными, и он сдерживается изо всех сил, чтобы не обматерить Осаму на всю улицу. — Я так и знал, что ты согласишься. Кстати, у тебя платье то есть? — Есть. — ворчит Чуя, не думая особо. — Что, правда? — Дазай едва сдерживает смех. — ВСМЫСЛЕ, НЕТ. Нет у меня платий…у Коё возьму. — красный от злости (или смущения) Чуя бросает своему ненавистному дружку "Встречаемся в семь, здесь», и валит от греха подальше. Вдруг это чудище в бинтах выспросит у него ещё что-нибудь лишнее. — Хах, значит правда есть. Даже интересно, кому выпало счастье (или несчастье) видеть Чихуахуа в платье?..- насвистывая свою любимую песенку Дазай шел…выбирать платье, черт возьми. Это кажется ему забавным. *** — О боги, как ваше имя прекрасная незнакомка, я готов прямо сейчас утопиться вместе с Вами! — Дазай громко говорит и смеётся почти в голос, завидев Чую с распущенными рыжими волосами и черном платье. — З А Т К Н И С Ь!!!!!!! — в дополнение к столь милому наряду идет яркий румянец на щечках Накахары. — И вообще, я когда шел, думал, что это девушка тут стоит…-в обратку кидает шпильку, что не долетает до Дазая не по причине его непробиваемости собственным оружием, а по причине несообразности ее самой. — Ой, правда? Мне идёт ведь? — Осаму крутится в длинном платье небесного цвета простого покроя, но с летящей юбкой. — Нет, поехавший придурок…- Чуя закатывает глаза и немного завидует, его платье было…более облегающим. Как-то не подумала рыжая головушка, что в бар можно одеть длинное платье. — Эх, не любишь ты меня…-Осаму обиженно дует губки и идёт к какому-то незнакомому Накахаре злачному месту. Рыженький злобненький гномик в платье плетется за ним, проклиная день, час и год, когда он встретил Дазая. Сумерки окутывали город, наполняя его приятной полутьмой. В ней особенно ярко выделялась неоновая, несуразная вывеска с надписью:"Morgana». — Почему именно этот бар? — Чуя недовольно косится, атмосфера сего заведения не внушает ему никакого доверия. — Наименьшая вероятность встретить кого-то из знакомых. Нет, ну если ты хочешь покрасоваться перед кем-то из порта или агентства в этом наряде, то я не против, можешь идти в другой. — Черт бы тебя побрал…- шипит Накахара, проходя за бинтованным в дверь. Внутри атмосферка не лучше. Полупьяные люди, запах алкоголя и тел, консервная* музыка с долбящими по перепонкам битами и скучающий бармен. Прелестно. — Чуечка, стой у барной стойки, это привлечет внимание.- отпускает смешок Осаму и скрывается в толпе. Тут, навиду, среди всех и все равно в одиночестве вероятность быть одаренным мужским вниманием приближается к нулю. — Милый наряд. Вот же ж… Только е г о Дазаю и не хватало. Неважно. Осаму оборачивается и дарит ярчацшую улыбку человеку, отметившему его платье. — Только не домогайся, ладно, Федь?) — улыбочка переквалифицировалась в насмешливо-издевательскую. — И не думал. Тебя можно только снять. — хмыкает Достоевский, оглядывая Осаму. — Сколько за ночь? — Недорого. Один подкат. Федор аж давится. — К тебе что-ли? — Ко мне ещё успеешь подкатить. Думаешь, я тут разгуливаю аки «жигало какое-то», словами Куникиды, просто так? — Ну а вдруг? — Неа, не угадал.- с этими словами Осаму коротко раскрыл суть спора. — Любопытно. Ну то, что вы оба идиоты, это я понял. — А сейчас иди к Чуе и подкати. — Боже милостивый, я не буду подкатывать к этому рыжему недоразумению, столь подверженному твоим провокациям. — Достоевский скрестил руки на груди, — Ну тебе сложно чтоль, Федь.- Осаму смотрит жалобно, как котенок. Федор невольно отмечает, что в платье и с невинным взглядом Дазай очень милый вполне терпим. — Да, сложно. — Так и знал, что у тебя никакого опыта с девушками, — Осаму фыркает и наставительно продолжает, — Ну смотри, там ничего сложного, просто подойди, пару раз скажи: "Девушка!» и полапай чуть ниже спины. — Если ты так ко всем подкатываешь, я искренне соболезную твоим девушкам, — Федор поднимает бровь, кривя губы в усмешке. — Ну давай к тебе по другому подкачу? -Дазай жалеет о своей затее. На секунду воцарилось молчание. Каждый молится только о том, чтобы не выдать лишнего. Неловкую тишину прерывает громкий, бешеный и не оставляющий сомнения в своей принадлежности крик: — САМ ТЫ НА ДЕВУШКУ ПОХОЖ, ОСТОЛОП БЕЛОБРЫСЫЙ!!!!! Федор и Дазай стартуют вместе. Осаму уже готовится применять способность, так как некоторые бокалы начали взлетать, а Достоевский …ну он просто знает, что здесь только один «белобрысый остолоп», способный связаться с рыжим недоразумением. Вскоре взору открывается прекрасная, даже живописная картина: Гоголь способностью держит за шкирку активно брыкающегося Накахару, так же активно разбрасывающегося всяческого рода ругательствами. — Эй, успокойся, рыжик, ты уже проиграл, — Дазай касается руки Чуи и готовые взлетать предметы со звоном падают обратно. — И без тебя понял, урод бинтованный, — огрызается Чую, милостиво поставленный Гоголем на землю. — а ты не пялься, патлатый! — Гоголю. Накахара валит из бара недовольный и готовый разорваться от стыда и праведного гнева. Николай, в свою очередь, скользит внутрь толпы, скрывая волосами горящие щеки и совершенно не замечая Достоевского, пришедшего, между прочим на помощь. — Мда уж, а я думал Коля непробиваемый…- Федор складывает руки на груди и смотрит прямо на Дазая. — Хах, ну может у него кризис ориентации? — Осаму разводит руками, улыбаясь. — Основываясь на твоём виде, кризис ориентации здесь только у тебя. — Брось, тебе что, ни капельки не нравится? — парень крутится, чтобы показать разлетающуюся лазурными волнами юбку. Федор отвернулся и, (вау, неужели так бывает?) оставив комментарий Дазая без внимания направился к центру этой не особо удачной вселенной — барной стойке. Отметив, что этот раунд остался за ним, Дазай идёт за Федором, потому что их развлечений тут остался только алкоголь. И тот посредственный. Но пьянящий славно, Дазай запоминает лишь отрывки вечера. *** Осаму цедит свой аппероль шприц. Какой-то по счету. Единственное, что Дазай может сказать, что не первый и не второй. Дальше не считается. Федор закидывает в себя также неподдающуюся подсчёту отвёртку. Дазай смеётся, что у того уже целый ящик инструментов. Достоевский незло ухмыляется и говорит, что с таким количеством апероля парень давно уже должен быть в Италии. Оба находят, что это отличный тост и заказывают по стакану виски, чтобы выпить друг за друга. Так же друзья делают? Хотя они не друзья. Так. Враги-собутыльники. *** Час спустя в квартире Доста. — Напомни-ка, почему ты пьяный в драбодан, в платье и с гитарой сидишь в моем кресле, в моей квартире? — Хм, может быть потому что кто-то такой же пьяный очень хотел снять «девушку в небесном платье», но позвал её на чай? — И ты будешь чай? — Неа. Во мне ещё жив апероль и последний виски. — Как знаешь. Федор льет себе в кружку заварку, нещадно разбавляя жидкость коньяком — Забавный чай — Какой гость, такой и чай. — Не спорю. Дазай перебирает пальцами струны гитары. — Кстати, а гитара то откуда? — Эээ… Скоммуниздил в баре. Она лежала такая бесхозная, что нельзя было не подобрать. На самом деле Осаму обменял гитару у Коли Гоголя на номер «невероятной рыжей бестии, что зажигает пламень в душе бедного клоуна», но это Федору знать необязательно. — Понятно. Внезапно Осаму начинает играть знакомый мотив. Тонкие пальцы легко скользят по струнам, выстраивая любимую мелодию. ~/Мою первую любовь звали Ненависть Что презирала все таблетки от депресии У неё дома было книг, просто завались Герой погиб — литературное месиво Может быть с нею летать — классно Вас остановят менты — бежать Мама не пустит тебя — опасно Ты не ребёнок, но любишь играть \~ — Тебе нравится? — Осаму улыбается солнечно-ослепительно, слишком ярко для ночи. — Нравится. — Достоевский пожимает плечами, а на губах его играет улыбка. — Ты, кстати, понял хоть сам о чем песня? — Не очень. Я просто подглядел ее в плейлисте одного демона. — глаза почти режет от такого света. Его света. — Я так и понял. — Федор немного расслабляется и опускается в кресло, прикрывая глаза. Его голос звучит тихо.- Песня красивая. Про чью-то первую и удивительную любовь. Про ужасно привлекательную девушку. Да только привлекала она не внешностью. Живостью. С ней, наверное, лирический герой чувствовал себя живым. Но девушка опасна. Нельзя с ней быть, точно потонешь. Или сгоришь. И оттого хочется ее близости ещё больше. — и добавляет ещё тише. — Иногда мне кажется, что за пресловутым «она» кто-то зашифровал тебя. Дазай слушает внимательно, чуть наклонив голову и стараясь понять демона. — Интересно. Но если уж и говорить про приятягательных и опасных, то на ум скорее приходишь ты сам. — Говорят, что мы похожи. — Говорят. Федор глаз не открывает, а Осаму меняет мелодию. Из нежно-лиричной она становится дерзко-заинтересованной. Достоевский думает, что это очень подходит Дазаю, вслушиваясь в слова песни. ~/Every single time i'm around You say you're bisexual I really wanna hold you Do you have a boyfriend I wanna be your boyfriend? ~/(1) — Забавно.- Федор всё-таки открывает глаза, немного прищуренно смотря на Осаму. Он ни капли не сомневается в том, что тот осознает о чем поёт. — А может так случиться, что демон или Бог бисексуален?-глаза Осаму смеются и заглядывают в аметистовые омуты. — Возможно. — Тогда он мог стать бы моим парнем. — Возможно. Теперь улыбаются оба. Позволять себе так много чувств, казалось для обоих странным, но чем-то приятным. Как будто друг другу можно доверять. Ну или свалить на зашкаливающий уровень алкоголя в крови. Мелодия вновь меняется в руках Осаму. Она становится мягче, приятнее слуху. Как будто летний ветерок или сумерки жаркого дня. Федору нравится, он садится рядом и вслушивается. Дазай смотрит прямо ему в глаза и поёт. ~/Tell me something nice Like flowers and blue skies I will follow you home All though my lips are blue and I'm cold I don't wanna be your friend I wanna kiss your lips I wanna kiss you until I lose my breath~/(2) Прохладные руки ложатся на щеки Дазая. Те горят. От алкоголя. От смущения. От огня в крови, что дарит Достоевский. Они слишком близко. Непозволительно. Внезапно, их губы соприкасаются. Дазаю кажется, что где-то взрывается сверхновая, как минимум. Где-то — в его душе. Которая, не подавала признаков жизни очень и очень давно. Федору ничего не кажется. Он отстраняется и смотрит, будто препарируя. — Я уже боюсь твоей следующей песни. — Ну и мыслишки у Вас, Федор Михайлович. Отложу-ка я гитарку, от греха подальше.- Дазай действительно откладывает гитару и совсем не жалеет о том, что Достоевский только шутит. Совсем не злится на себя, что ожидает чего-то от демона. — Мои, как ты выразился, "мыслишки», пугают меня самого. — Даже стало интересно, что может напугать великого и ужасного.- голос не звучит обиженно. Дазай не собирает остатки пьяных надежд. — Конкретно сейчас я думаю о том, что влюбился в парня в небесном платье. — нечитаемый взгляд. — А что, если он тоже влюбился?-или все же собирает? — Кажется, это называют взаимностью чувств. — Кажется. *** Просыпаться с похмелья — ужасная вещь, скажу я вам. Но если проснуться в тёплых и любимых объятиях, то жизнь не кажется такой нетерпимой. Об этом думал Дазай утром, обнаружив себя в квартире, кровати и руках Достоевского. А ещё о том, что Куникида взбесится, только узнав, но ему не привыкать. Голова откровенно раскалывается, половина ночи канула в небытие. Но какая разница… Осаму готов с Фёдором и в небытие. — Доброе утро, солнце.- мягкий поцелуй в макушку и сонный голос Достоевского слишком притягательны. Слишком. — Доброе…- Дазай прикрывает глаза и кладет ладони на чужие холодные руки, блаженно улыбаясь. Он чувствует себя ж и в ы м.