Беспредел на пределе

Дазай ну просто нещадно опаздывает в ВДА. Поэтому крики Куникиды — совсем не неожиданность. — Да где тебя носит, Дазай? — злой очкастый взгляд летит прямо в парня. — Если я скажу, что напился в хлам с Достоевским, тебя это устроит? — в правду верится труднее всего, не так ли? — Мог бы придумать чего и поинтереснее, — Куникида утыкается в комп почти носом, словно так он точно вникнет в тот, несомненно, чрезвычайно важный документ. Осаму же неспешно идёт к своему месту, параллельно зависая в своих мыслях. Подумать было о чем. Любит ли он Достоевского? Перед глазами тут же рисуется изящными мазками лик Федора. Длинноватые и мягкие волосы, аристократическая бледность, граничащая с болезненной, руки Бога и глаза. Глаза будто кристаллы. Холодные, неживые. Идеально — фиалковые. Выражающие все и ничего. Но больше всего, конечно, Дазаю нравилась улыбка. Столь редкая, почти незаметная, но до скрежета искренняя. Его улыбка, улыбка для Осаму. Л и ч н а я. — Скумбрия, черт тебя дери! — кто-то настойчиво трясет Дазая за плечо, а потом с размаху даёт пощёчину. Личность, совершавшую вышеописанные действия, угадать несложно. — Мм? Чуя, я всегда знал, что ты любишь по — жёстче, но не тут же.- Осаму смотрит почти ласково, смеясь. — Ага, разбежался. ВЗГЛЯНИ НА МОЙ ТЕЛЕФОН, БОЛЬНОЙ ТЫ СУИЦИДНИК. — в Дазая летит мобильник, и тот перехватывает его в полете, разглядывая сообщения. А их было много. От одного номера. Предположительно Гоголя. По крайней мере, так отметил про себя Осаму, не делая поспешных выводов. Однако манера задавать вопросы и отвечать на них же всё-таки выдавала автора со светлой макушкой и косой. — Он же ещё чоканутей тебя, — Чуя ходит туда-сюда, но уже не злится. Куникида, похоже, решил покинуть сий дурдом. Ну и правильно. — Да ладно, расслабились. Ответь ему, — Дазай не видит в Гоголе ничего плохого. Весёлый товарищ. Ну садист, но с кем не бывает? — Ты издеваешься? Хотя о чем я, естественно издеваешься. — Неа. Реально, ответь. Он же тебя разве что утопиться не звал. А так и в парк, и кафе, и цирк даже. — Цирк у меня каждый день, — Накахара выхватывает телефон и прожигает Дазая взглядом несколько секунд. Тот лишь невинно улыбается. — Ладно, напишу что-нибудь…- Чуя сваливает. Через окно. — Эх, и даже спасибо не сказал. А я ведь такой чуткий и тонкий психолог, натолкнул на правильное решение. — в момент пламенной речи Дазая Куникида возвращается, ничуть не менее раздраженный. — Себя натолкни на правильное решение и начни работать. — Доппо поправляет очки. — Это неправильное решение, оно мне не нравится, — Дазай крутится на кресле, заложив руки за голову. — И за что тебя тут только держат? — За красивые глазки, не так ли? — Так себе они, между прочим. — Ты просто за-ви-ду-ешь.- Осаму на миг задумывается о своих глазах. Не так уж плохи они, раз Федор видит в них что-то. Дазаю все равно что. Лишь бы о н смотрел. Прохладный ветер дует из совершенно случайно открытого окна. Осаму чуть вздрагивает, поведя плечами. Холодно. Хорошо. — Да закрой ты окно, простудиться же можно.-Куникида вздыхает тяжело, выражая все, что думает о суицидниках, и встает сам. — Сегодня ты бесполезнее, чем обычно. — Просто никто не захватывает мир, скучно, — Осаму накручивает локон на палец. — Да уж, даже крыса-Достоевский притих. Как ты там говорил? Пил с ним в баре? Похоже, он ушел в запой. Ничем иным я не могу объяснить его бездействие. Дазай хмыкает, но молчит. Хотя объяснить может. Но Доппо совершенно не обязательно знать детали. — Есть что-нибудь интересное? — Отчёты. — Очень интересно, пойду сожгу их. — Ты их никогда не писал, чтобы сжечь. — И то верно. С обворожительной улыбочкой Дазай покидает офис ВДА, не имея никакого желания сидеть там в душном совсем не от тепла погоды кабинете. На улице осень. Холодно-промозглая. И дождь. Мелкий, приятный. Осаму подставляет лицо каплям, будто они способны смыть с него груз внутренних размышлений. Вдруг мгновение Дазая нарушил чих. Громкий. Его собственный. «Да уж, Куникида, оказывается, ещё и ворона. Накаркал. Я не болел даже после экстренного купания зимой.» С такими мыслями Осаму идёт домой. Ну как домой. В свою квартиру. Там не было никого уже слишком давно. Если вообще кто-то был. Сам он себя кем-то не считал. Сложно назвать это место домом. Дазай открывает дверь, не замечая, что она была незаперта. Ну подумаешь забыл закрыть квартиру на ключ. Беда какая. Когда твои мысли занимает бренность существования и кое-какой демон до таких мелочей совсем нет дела. — Апчхи.- Осаму чихает громко, чувствуя неприятное жжение. — Будь здоров. У него точно глюки и температура. Не может же в квартире Дазая быть о н. Не, не может. Но чьи-то руки обхватывают сзади, а голос шепчет на ухо. — Сюрприз, кстати. — Я думал, ты не любишь сюрпризы. — Но ты же любишь. — Ладно, ты пра...Аапчхи — резкий чих прерывает Дазая. — И где можно было простудиться? — Федор разворачивает Осаму к себе и смотрит так непривычно, так ласково. Дазаю кажется, будто льды Коцита начали таять. Достоевскому ничего не кажется, он кладет на плечи Осаму свою меховую мантию. — Так должно быть теплее. Ответом ему были кивок и улыбка. Дазай чувствует себя безоружным. Почти обнаженным. Чувства, что зарождались между этими двумя, явно не предполагают ношения их прежних масок. Это странно, иногда сложно. И в тоже время привлекательно-затягивающе. Как и сам Достоевский. — Знаешь… Все сказанное этой ночью ведь правда. Я действительно тебя люблю. Если вообще могу кого-то любить. — глаза Федора грустные как жизнь и густые как южные ночи. Топиться в них одно удовольствие. — Знаешь, я тоже сомневался в этом. Но ты развеял мои сомнения. — Дазай делает шаг и снова оказывается в кольце рук. Похоже на ловушку, но нет никаких моральных сил и прав отойти хотя бы на миллиметр. Осаму бесповоротно тонет в чужих глазах и целует Достоевского. Губы Федора искусанные, но бесконечно нежные. Как будто не он простреливал Дазая насквозь. Как будто не он отравил его тогда. «А вдруг все это были своеобразные ухаживания?» Осаму чуть ли не хихикает. Немного похоже на истерику. Неважно. Вскоре Федор отстраняется и прижимает того к себе. Достоевский чувствует тепло Дазая. «Почему же ты сияешь так ярко? Почему ты стал единственным смыслом?» *** Дазая кажется сразил жар. Он плохо помнит что было дальше. Помнит только ласковые прикосновения холодных губ ко лбу и горячую чашку чая в руках. Как бы глупо это не звучало, Осаму было достаточно. Достаточно, чтобы впервые почувствовать себя действительно дома. Почувствовать себя любимым. Просто почувствовать не пустоту в душе, а что-то теплое, приятное, называемое «любовью». Кажется, он лежит на коленях Федора, а голова откровенно раскалывается. Но Осаму улыбается. Кому нужна эта голова, если есть Достоевский рядом? Живой, не ледяной, любимый. — Ты так красиво улыбаешься по-настоящему, — Федор ерошит чужие волосы рукой, с затаенным беспокойством отмечая, что жар ещё держится.- даже интересно, о чем ты думаешь… — Я думаю о том, что было бы неплохо засыпать и просыпаться каждый день с тобой. Чтобы говорить друг другу «доброе утро» и «спокойной ночи». Я ужасно банален, не правда ли?.. — Может быть. Но я не против.- На самом деле Федор с удовольствием бы воплотил эти слова в жизнь. Повисла тишина, Осаму ещё что-то обдумывает. — Останешься? — в жидких, коньячно-пьянящих глазах плескается надежда. — Конечно. Дазай улыбается ещё шире и, кажется, засыпает. Через некоторое время жар спадает и Достоевский ложится рядом. Его сразу опутывают теплые объятия, а мило посапывающий Осаму прижимается ближе. На душе Федора так тепло и спокойно, будто бы он не глава преступной организации, а просто влюбленный идиот. Что не было далеко от правды.