Drabbles

АУ, где Т/и и Юнги любили друг друга, но из-за несчастного случая девушка погибла. Юнги упивается горем, а влюбленный Хосок, прикрываясь лучшей дружбой, хочет спасти его.

— Эй, ты тут? Басит твердым голосом Хосок, в сидячем положении опираясь спиной о дверь шкафа. В ответ одно молчание. Ни звука, ни шороха — ни-че-го. — Хуёво, да? Хосок невыносимо сильно хочет услышать голос лучшего друга, что засел в тёмной, тесной и до жути скупой для воздуха коробке. Юнги всегда прятался в шкафу, начиная с самого раннего детства, когда ругались мать с отцом или когда он хотел побыть в тишине наедине со своими мыслями. Почти все свои тягостные думы он пропустил через квадратный фильтр, что называется шкафом для вещей. Все они куда-то отправлялись, а самые живучие остались с ним по сих пор, а есть те, что пришли совсем недавно. Именно из-за них Юнги сейчас в скрюченной позе сидел в закрытом помещении и почти умолял деревянные стены раздавить его тело, что, кажется, устало. А Хосок знает, почему его лучший друг сейчас снова заперся ото всех. Прекрасно всё знает и не имеет даже малейшего шанса помочь, ведь Юнги не примет эту помощь. — Ну ты это… не грузись, друг. Пришедшему ужасно противно говорить такие бессмысленные слова, ведь сам понимает, что по щелчку пальцев не успокоить воющую бурю в груди. — Ага, — наконец отвечает охрипший, накуренный до умопомрачения голос. — Не грузись… — вторит Юнги. А Хосоку видимо мало этого, он продолжает лечить душу, которая не желает выздоровления, которой до всратого безразличия чужое желание эмоциональной стабильности. Сердце Юнги просто хочет отыскать покой. — Завязывай уже со всем этим… — пытается со сталью в голосе сказать Хосок, хотя у самого зубы скрипят от себя же и своего долбанного хотения счастья для друга. Потому что ему ужасно больно видеть такого Юнги: разбитого, апатичного и почти безжизненного, — который собственноручно роет себе яму и напрямую шагает в неё, совсем не обращая внимание на своих знакомых, которые боятся потерять сына и друга. — …и возьми себя в руки, — заканчивает Хосок, а Юнги наконец поворачивает голову и сосредотачивает внимание на светящейся щёлке, что проникает в душную коробку. — Взять в руки? — начинает загнанный в стенки парень. — Взять себя в руки?! Т/и больше нет, а вместе с ней и исчезли мои силы на будущее! Отец, мать, друзья — все вы пытаетесь вернуть меня. А вы спросили меня, хочу ли я освободиться от мыслей о ней?! Нет! Ни в коем случае! Назовите меня мазохистом, нытиком, жалким ушлёпком, что убивает себя из-за мертвеца! Мне по херам! Она всё еще нужна, и я не собираюсь отказываться от неё! Голос внутри задыхается, еле успевая глотать слезы от горя, а Хосок сильно кусает кулак, сдерживая крик беспомощности. Он понимает, знает и чувствует боль друга. — Хосок, я хочу к ней… сильно… очень сильно хочу обнять её, прижаться крепко-крепко, так тесно, чтобы ощутить её каждой своей микроклеточкой души. Чёрт…мне пиздец плохо без неё. Хосок! Хосок, пожалуйста, разреши, умоляю отпусти меня, а, Хосок? Позволь увидеться с ней, прошу. А лучший друг молчит долго, не желая отвечать на мольбу Юнги, которому нужно это чёртово разрешение, ему нужна поддержка, ему нужен кто-то, кто встанет с ним на одну сторону. Юнги нужен лучший друг Хосок. А второй просто не в силах согласиться с первым, Чон знает, как сам будет убиваться грузом смерти друга, который подпишет собственными руками. Как же сильно Хосок хочет увидеть улыбку самого близкого человека в его Вселенной, как же сильно парень не хочет отпускать самого дорого человека в его жизни, как же сильно друг желает жизнь лучшему другу. Но всё, что может сделать, так это сказать, почти беззвучно для себя, но столько громко для парня внутри шкафа: — Будь счастлив, Юнги.