Тысячи роз

Глубокое мерное дыхание заполнило комнату. Киллуа заснул, оставив Курапику наедине с осознанием того, что только что случилось. Он лежал на боку, словно неохотно, лениво закрыв рукой половину лица. Взъерошенные волосы очаровательно растрепались по подушке. Слишком долго смотреть значило разрешить сердцу впустить ещё больше привязанности к нему, и Курапика не позволил этого. Киллуа был сравним с пожаром пламени, легко вспыхивающим в тёмном тоннеле, ослепительным зарядом молнии в непроглядном мраке небес. Луч света, подобный Киллуа, не мог принадлежать всепоглощающей буре мщения – сердцу Курапики.

***

Киллуа проснулся в шесть, в одиночестве и с противно ноющей головой. Быстро одевшись, он спустился вниз. Чуть только зайдя на кухню, недоверчиво вскинул бровь: представшая его взору картина не вызвала иной реакции. Курапика бережно наполнял ярко-розовый ланч-бокс сэндвичем в форме осьминога, дольками яблока, кусочком сыра и крошечной упаковкой сока. Ответственный нянь также не забыл и о милых детских салфеточках, изрисованных домашними животными сплошь и поперёк. — Разве это не должно быть заботой прислуги? Курапика повернулся к нему и... закатил глаза. Киллуа это точно видел. — Можно и так подумать, однако, после нескольких покушений я предпочитаю собирать ей обед сам. — Неужели, — прошипел Киллуа, — кто-то считает её угрозой? Курапика надписал что-то на салфетке. — Скажи это жителям Какина. Они подозревают любого, кто однажды может занять место Церридниха. Киллуа подошёл ближе, наклонился над столом. — Люди жестоки. Даже к детям, — мягко заключил он. Они встретились взглядами и поняли друг друга, не сказав ни слова. "Я знаю", — хотелось ответить каждому. Неумолимость судьбы, не единожды бившей их со всей строгостью, забрала в итоге самое дорогое: свободу Киллуа и семью Курапики. На какое-то короткое мгновение Киллуа снова захотелось его поцеловать, возможно, потому, что Курапика был ещё одним прелестным созданием, сумевшим очаровать его; а может, за этим кроется что-то большее. Может, никто, кроме него, так не понимал Киллуа. Хорошо, что прошлой ночью Курапика сказал правду: он ничего к нему не чувствует. Не случись этого, Киллуа бы не нашёл в себе силы идти вперёд, концентрируясь на более реалистичных вещах. — Планируешь сегодня наведаться во дворец? — сделал вывод Курапика, оглядев его костюм и галстук. — Я согласился на это, — вздохнул Киллуа в ответ на напряжённое выражение Курапики. — Может, всё сложится гораздо лучше, нежели мы представляем. — Например, как по волшебству, влюбишься в одну из королевских женщин? — Курапика схватил его за плечи и звучал крайне расстроено. — Ты же знаешь: этого не случится, — странный блеск засиял в глазах. — Появись там сегодня, если ты обещал это родителям, но я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. — Ладно, — слова Курапики не произвели должного впечатления, но он не видел смысла злить его ещё больше. — Хорошо, можешь помогать, чем сможешь, — Курапика ослабил хватку, и на лице Киллуа появилось нечто похожее на искреннюю улыбку. — Хорошо проведи день! С любовью, Курапика, — Киллуа подобрал исписанную Курута салфетку и зачитал её вслух, после чего заливисто рассмеялся. — Она вообще умеет читать? — Она знает слова "день" и "любовь", — ответил смущённый Курапика, зардевшись румянцем, отчего Золдик захохотал только громче. Киллуа заметил, что всё это время Курапика непрестанно посматривал на него. Загипнотизирован тем, как отлично он смотрится, что ли? — Это очень мило с твоей стороны. Кто-то даже сказал бы... очаровательно, — Киллуа пустил в ход свой маленький специальный приёмчик – невероятно фантастическое подмигивание. Одна из его поклонниц в Йоркнью описала это так. Курапика прикусил губу и отвернулся. — Пора идти, ну же, — не мог не ухмыльнуться Золдик.

***

— Я могу... — Уобл замолчала, прерываемая кашлем. Её упрямство умилило Киллуа. — Я всё ещё могу идти в сад! Курапика приложил ладонь к едва выглядывающему из-под бледно-розовых одеял лбу малышки. Он нежно улыбнулся улыбкой, предназначающейся только ей. — С жаром это невозможно... Давай так — ты останешься дома лечиться, а я куплю тебе игрушку, какую захочешь. Киллуа фыркнул: да её комната уже совсем как магазин игрушек. По полу небрежно разбросаны горы плюшевых мишек (Курапика упоминал, что Уобл – настоящий сорванец), на полке в линеечку стоят куклы, одетые во все платья, какие только можно представить, да и лишь тренировки, устраиваемые для него семьёй Золдиков, спасли Киллуа от падения из-за дюжины трёхколёсных велосипедов, раскиданных по ковру. Ко всему этому, у Киллуа была хорошая причина верить, что покупка как минимум половины игрушек здесь — ответственность Курапики. — А можно не игрушку? — мило спросила Уобл, помещая палец в рот. — Ну, если так, куплю конфету... — Я хочу парня! Курапика посмотрел на неё так строго, что следивший за всей разворачивающейся сценой Киллуа чуть не согнулся пополам от смеха. — Билл опять разрешил тебе смотреть ситкомы для подростков, не так ли? — вздохнул Курапика, закрывая глаза. — О, Господи... — Не-а, — протянула Уобл, активно качая головой, из-за чего золотые завитки волос растрепались, — с Киллуа покончено, и мне нужно двигаться дальше! Иллуми так сказал! Показалось, будто время остановилось, когда было произнесено имя Иллуми. Обменявшись взглядами с Курапикой, Киллуа ощутил нарастающий стук сердца, болезненный и беспорядочный. Он знал, что Курапика чувствует то же самое, просто не показывает этого. — Ты познакомилась с кем-то по имени Иллуми? Когда это было? — тон Курапики необычайно мягок: всё для того, чтобы не напугать девочку. — Вчера, на самом деле, — послышался безжизненный голос от двери. Иллуми вошёл с нечитаемой, невозможной для распознавания эмоцией, вальсирующей в глубине его тёмных глаз. За пять лет он нисколько не поменялся внешне, если брать во внимание всё, кроме официального стиля, прослеживающегося в одежде: по-прежнему высокий, с такими же длинными волосами и пустым выражением в глазах; по-прежнему ужасающий, вызывающий в Киллуа и Курапике напряжение лишь одним своим присутствием. Он в упор посмотрел на Киллуа, но Курапика взял инициативу в свои руки до того, как кто-то из них мог что-то сказать. — Мне нужно тебя на пару слов. Наедине, — холодно промолвил он. Иллуми перевёл немигающий взгляд на Курапику; всё то же пустое выражение. Курапика шагнул вперёд. Распутываясь, цепи на правой руке с лязгом сталкивались друг о друга. — Ну хорошо. Поговорим здесь, если ты этого хочешь. — Всё это время Киллуа был у тебя? — он звучал почти что заинтересованным. — Это заставляет волноваться, зная его... Курапика ударил Иллуми, и вокруг его глаза начало набухать лиловое пятно. Но Иллуми даже не попытался дать отпор, а только наблюдал за Курапикой — тем, как он трясётся от ярости и крепко сжимает цепи. — Что же ты хотел сказать? — То, чего ты жаждешь, не случится, — процедил сквозь зубы Курапика, меж тем как его глаза загорались алым. — И не смей даже приближаться к Уобл, — с этими словами радужки его глаз засияли ещё ярче. Он был неописуем в этот момент: одновременно отважный и изящный, ужасающий, но ошеломительный. — М-м? — наклонил голову Иллуми. — Я не нахожу это разумным. В конце концов, Уобл скоро будет моей племянницей, — каким-то образом улыбка, пересекшая лицо, сделала его ещё меньше похожим на человека. — О, и поторопись с предложением, иначе Церридних поверит слухам о тебе, Кил.

***

Курапика был потрясён больше всех. Убедивший его сесть на лавочку Киллуа сейчас обхватил голову руками. — Ты ведь об этом не знал? — голос Курапики звучал так... отдалённо. — Конечно, нет! Отец сказал, они хотели свести меня с Фугетсу, не Ойто, — Киллуа сжал кулаки. — Видать, Иллуми заметил в Уобл какой-то потенциал и захотел, чтобы она была наследницей после меня, — он выругался вполголоса. — И о каких ещё слухах он говорил? — Думаю, я догадываюсь, — Курапика посмотрел Киллуа прямо в глаза и поведал, как наказал Уобл никому не рассказывать о поцелуе. — Киллуа, это не смешно. Но тот продолжал смеяться, приложив ладонь ко лбу, ловя взгляд Курапики. — Вот как, мы с тобой всегда в дураках, скажешь, нет? Меня казнят, если Церридних всерьёз начнёт подозревать, что я гей, а ты можешь потерять Уобл. — Даже не заикайся. Этого не... — Не случится? Ну, это ещё неточно, учитывая, что ты так и не пересказал мне план действий. На его пристальный взгляд Курута не ответил. — Узнаешь рано или поздно, но сейчас тебе лучше остаться в неведении. Когда Курапика в таком состоянии, с ним невозможно спорить. Киллуа молча положил руку на мягкую ладонь Курута, чуть больше его собственной. Установилась тишина, изредка прерываемая журчанием воды, описывающей дугу над фонтаном; воздух заполнился сладким ароматом всех мыслимых цветов. Дымчатые глаза Курапики на пару мгновений остановились на губах Киллуа, тщательно их осматривая, после чего плавно переместились на траву; Курапика отдёрнул руку с опущенным взглядом. — Это небезопасно делать здесь. Да и будь мы в любом другом месте, я уже сказал, что не заинтересован. — Это самая наглая ложь из всех, что ты себе позволял, — остроумная реплика была оставлена без ответа, из-за чего воцарившаяся между ними тишина показалась гнетущей обоим. — Я не хочу жениться на ней, если это значит, что Уобл придётся пройти через всё, через что пришлось пройти мне, — он вспомнил электрошок, изоляцию, работу, которую приходилось выполнять против желания. — Знаю. Киллуа хотел сказать больше, но не стал.

***

Они были в полном одиночестве. Её волосы собраны в пучок, за исключением двух обрамлявших лицо шелковистых прядей. У неё розовые губы и румяный цвет кожи, а золотистое платье под светом бального зала сияет совсем по-особенному. Несмотря на свои тридцать два, ей ни за что не дашь больше двадцати пяти. Только сейчас некое открытие поразило Киллуа — он понял, как глупо было надеяться на то, что он когда-либо сумеет влюбиться в женщину. С тёмными глазами и доброй улыбкой, Ойто была буквально идеалом женской красоты, но он по-прежнему ничего не чувствовал. Также было бы и с её падчерицей, Фугетсу. Она отхлебнула чая, которого принёс Билл на их встречу. — Если Церридних согласился на этот брак, то боюсь, вряд ли что-то можно будет сделать, — она криво улыбнулась. — Немногие, кто вступают с ним в открытую схватку, остаются живыми в конце. Киллуа не знал, как обрисовать намерения его семьи касательно Уобл. Очевидно, никто и не пытался объяснить ей, что он из поместья убийц, не дворян. — Я знаю, но... — Киллуа опешил и внезапно замолчал, его глаза глубоко раскрыты. Сжимая горло, синея, Ойто упала на пол, кашляя кровью. Немногим спустя она замерла, закрыв глаза, так и оставшись неподвижной. Киллуа даже не стал проверять пульс: очевидно, что она была мертва.