власти твоей нет надо мной

***

      Какая             нелепая                   оплошность.       Самая нелепая в его жизни. Умел выкрутасничать на сцене, лукавствовать притворно, строить гримасы за чужими спинами, глядеть печально — получай действительно злую шутку. Копиа ни в коем случае не удостоин смерти. Он не должен был погибнуть этим вечером.       — Я не заслуживал твоей защиты. Почему ты не ушёл, когда я просил тебя об этом?       — Всё просто, — еле слышно отвечает кардинал, плутовато, но слабо улыбаясь, — ведь ты сам говорил мне, что власти твоей нет надо мной.       В помещении стало настолько тихо, что в ушах Третьего омерзительно зазвенел оглушительный треск статики. Это поёт пустота. Она сипит от ужаса и беззвучно кричит, как истерзанное в клочья животное.       Маленький алый всполох средь непоколебимой тьмы — лишь отсвет фар проезжающего под окнами запоздалого автомобиля. Плеск размызганной под колёсами лужи. Удаляющийся полунеслышный рёв на повороте — и — снова порожнее молчание.       — Ты не можешь покинуть меня и Духовенство настолько просто — я не смогу вернуться, и некому больше держать власть. Что будет с нашими людьми, Карди? Что, чёрт возьми, ты наделал? Да кто я такой без тебя? — Эмеритус припадает на колени рядом с младшим братом и осторожно приподнимает его голову, чтобы в последний раз (во что он неистово отказывается верить) заглянуть в его потускневшие цветные глаза.       — Возвращайся домой. Ступай, только налегке, пока это всё не зря.       — Не умирай, крысёныш, — из горла Третьего вырывается неясный булькающий звук, а дальше шею мучительно сдавливает тисками. До наседающей раз за разом, выворачивающей наизнанку тошноты.       — Мне кажется, что Он уже рядом со мной. Помолись за меня, пожалуйста. Я нырну и в чистый огонь, если так надо, — преодолевая очередную судорогу, Копиа старательно прижимается к груди обнимающего его черноволосого пройдохи. Тяжёлые слёзы того падают ему на взлохмаченную макушку, щедро угостившиеся чёрно-белой краской вождя, — возвращайся домой, пожалуйста. Скажи снова, что виновен во всем был я. Так будет лучше.       Что-то внутри ломается надвое — невероятно стремительно и очень больно. Эмеритус хочет выразить недоуменное возмущение, но живо сникает. Это не сон. Он больше не увидит грез — надеется.       Ведь кошмары — это             всего-навсего омрачённые                   грёзы.       Брат? Больше некому его так называть. Последнее тепло стирается в забвенном мраке. Возможно, он ещё не сожран инфернальной бездной. Однако дышать тьмой невообразимо тяжело, перед глазами нет по-прежнему ни единого проблеска света.       — Как ты мог оставить меня? — мечется, угнетаемый иступлённым страхом и обессиленной злобой, не стараясь признать своих ошибок. Шёпот черноволосого скатывается до беззвучного вопля.       Серая комнатёнка погружается в темноту снова, потому что его разные глаза медленно закрываются. Грудь разрывает изнутри, и обжигает, обжигает лёгкие холод, яростный, как ветра осенние.       — Почему ты оставил меня? — трясётся Третий вновь, но Копиа больше не отвечает ему. Душа русоволосого на цыпочках покинула изломанное тело. Но Эмеритус надеется, что никак не обагренную душную клетку. Лишь бы только избежать боли. Лишь бы только согреть его своим ледовитым теплом.       «Мне очень жаль», — отзывается гнусавый голос кардинала глубоко в его разуме. И становится жутко настолько, что дыхание сковывает. — «Мне очень жаль», — стучит молоточками непрестанно в голове бедокура.       В этот вечер льет дождь, шумит и не умолкает — точно неспроста.       И уже не столько важно, что дальше будет с Духовенством.       Важно лишь то, что о Копиа останется только память, запечатленная в неживых цветах, любящих мглу, сырость и проникновенный холод.