Гроза

Утро давно уже стало недобрым временем в жизни Андрея Ивановича. Дряхлое семидесятитрехлетнее тело, скрученное сыростью подземелья, днем черпало силы в пылу интриг при дворе и пыточном рвении в застенках. Днем великий инквизитор России чувствовал себя деятельным, значимым и успешным. Он, сын бедного дворянина, в эпоху преобразований сумел показать себя активным и ревностным служителем идей Петра I. Быстро усвоил науку придворного этикета, овладел приемами вежливого приятного обхождения и научился так вести разговор, что собеседник вопреки здравому смыслу в какой-то момент проникался к нему доверием и высказывал сокровенные мысли. Молодой Ушаков без всяких зазрений совести использовал свой психологический талант в корыстных целях, выдавая царю «воров» и вырастая в его глазах в образе честного «патриота». Так он был пожалован званием обер-фискала, но, по-видимому, тонкий нюх Петра, позволявший ему хорошо разбираться в людях, подсказывал, что этот человек достоин только такой должности, и новых повышений Андрей Иванович не получал. Удача дала ему новую козырную карту при воцарении Анны Ивановны, и Ушаков с толком разыграл ее. Он правильно определил настроение общества в отношении кондиций Верховного Совета, призванных ограничить самодержавную власть императрицы, и поддержал единственное способное реализоваться в действительности политическое направление: подписался под прошением дворянства отменить кондиции. Уверенная в его преданности Анна Ивановна доверила ему стать главой Тайной канцелярии. Из статуса главного доносчика он перешел в статус главного следователя, судьи и палача. Здесь его способности развернулись во всем цвете. Он утратил способность улавливать направление ветра, но мастерски компенсировал это хитростью и изворотливостью. Ушаков поддерживал Бирона, но вошел в милость Анны Леопольдовны. Отказался содействовать Елизавете в осуществлении переворота, но благополучно удержался в должности и сохранил влиятельное положение после ее воцарения. В бурном и неспокойном XVIII веке, Ушаков обнаружил феноменальную способность убеждать сильных мира сего в собственной верности и надежности, что делало его совершенно неуязвимым. Он безжалостно пытал в застенках бывших друзей, свергнутых очередным переворотом, без труда заводя в то же время новых друзей в новой власти. Такая биография давала ему повод видеть себя не только чрезвычайно умным, но и стоящим на вершине общества. Ведь даже те, кто по должности и близости к монарху стояли выше, имели лишь иллюзию монументальности, и только он был по-настоящему несвержим. Такое самоощущение способно «врачевать» недуги подобно морфию. Однако ночью мысль сознанию не подвластна, и старая плоть лишалась эликсира. Поэтому каждое утро встречало великого инквизитора адской болью в спине и ногах. Утро 28 июля одарило Андрея Ивановича еще и приступом мигрени. То ли унылый моросящий дождь был тому причиной, то ли наглые, упрямые заговорщицы, не желающие говорить то, что нужно. Но, в отличие от Трубецкого, Ушаков умел сдерживать собственное нетерпение и счел правильным пока не допрашивать Лопухину и Бестужеву с пристрастием. Имея многолетний опыт допросов в застенках, главный полицейский хорошо познал все нюансы палаческого дела. Он рассмотрел, что слабые женщины, как ни странно, оказались сильны духом, и опасался, что рано примененная пытка может привести их к смерти раньше, чем сломить. Необходимо вначале ослабить их души, чтобы телесная мука стала той последней каплей, которая заставляет человека забыть о совести и достоинстве и делает его куклой, подвластной чужой воле. Другое дело Ванька, физически крепкий, но потерявший рассудок от страха, едва успев переступить порог Тайной канцелярии. «Но он, похоже, и так уже рассказал все, что знал. Правда можно заставить рассказать и то, чего не знал, — думал Ушаков, расхаживая по кабинету у себя дома с перетянутой полотенцем головой. — Так и поступим, но прежде допросим тех, кого он назвал. Вернее будет». Инквизитор достал из кармана золотые часы: без четверти девять, а в десять уговаривались с Лестоком встретиться в ведомстве. Ничего не поделаешь. Пришлось одеться и, натянув на раскалывающуюся надвое голову парик, ехать. Служба. День выдался утомительным и бестолковым. Допрашивали многих людей, но будто толкли воду в ступе. Привели к допросу Зыбина. — Что слышал от Лопухиной о принцессе? — Отзывалась с сожалением. — Почему не донес, почему не радел о пользе государства? — Не донес, боясь истязаний. Но сам унимал ее, говоря, что слова ее подозрительны и он может от них пропасть. Так и вышло, — сокрушенно крутил головой Зыбин. — Что она? — грозно, теряя терпение, подгоняли судьи. — Сказала: «Разве тебе будет первый кнут?» — падал голос обвиняемого. — Верно сказала, хоть и не первый, а кнут тебе будет. Вот как! — ядовито и раздраженно усмехались следователи. — Поносительные слова на ее величество слыхал ли? — Слыхал, но не от Лопухиной. От кого не упомню. Вызвали Наталью Федоровну. — Говорила с Зыбиным о принцессе и сулила ли ему кнут? Невозмутимо: — Нет. — Поносительные слова об императрице говорила? — Только, как уже показала: «Суди ее Бог», — отвечала упрямая арестантка. Что происходит — недоумевали про себя судьи — почему, вместо того чтобы раскиснуть от пребывания в казематах, они становятся только тверже. Черт бы побрал этих баб! Взяли в застенок Лопухина. Указал на присутствовавших при разговорах Софью Лилиенфельд и Нила Акинфова. Поехали к Лилиенфельд. Растерянная, перепуганная, беременная. Повезли в дом Елизаветы Петровны на Красной улице. — Наталья Лопухина и Анна Бестужева говорили, что императрица непорядочно живет, всюду ездит и бегает… Бывали при этом княгиня Гагарина с мужем и Степан Лопухин, — трясясь и плача, щебетала Софья. Смутили судей большой живот и отекшее лицо с коричневыми усиками над верхней губой. Отпустили под домашний арест. Приволокли в казематы Акинфова. Хлопал глазами, разводил руками, ничего вразумительного так и не сказал. — Слыхал разговоры о принцессе? — Так, случается, говорят люди, недавно ведь то было. — Что говорили Лопухины, Бестужева?.. — Так, разве упомнишь, кто что сказал… — Поносительные слова о ее величестве слыхал от оных преступников? — Пожимал плечами. — Может, Ванька и сболтнул чего под хмельком, точно не припомню… Судьи вернулись в верхние полицейские палаты, составили донесение Елизавете и разъехались по домам. «С утра не задался день. Даже голова не унялась. Проклятье! — скрипя зубами, думал великий инквизитор, стаскивая чужие пышные локоны и сжимая руками жидковолосый череп. — Ничего, завтра будет по-другому».

* * *

Иван Лопухин проснулся от холода. Было раннее утро, шел дождь, забивался в зарешеченное окошко. У стены уже образовалась небольшая грязная лужа. Сырость зримо насыщала воздух. Иван сел, обхватив руками колени, тоскливо смотрел вверх на серые косые капли, на струящуюся по стене воду. Зябко, безнадежно, страшно. У него уже не осталось сил бояться буйно, метаться по камере, злиться на доносчиков, неумело просить о помощи святых заступников, в которых он, в общем-то, не верил. Он сидел на куче мокрой соломы и тихо плакал внутри себя. Не знал узник, что все происходившее с ним до этого дня — только прелюдия, и совсем скоро придется ему взойти на следующую ступень тяжелых испытаний. А в тот же ранний час ждал аудиенции у императрицы лейб-хирург, жаждущий власти. Елизавета проснулась рано, если можно назвать сном беспокойную дремоту с частыми пробуждениями и долгими минутами бессонницы, занятыми безудержно-гневными думами. Настроение ни к черту. Недоброе обстоятельство для арестантов. Императрица села у зеркала и увидела неотдохнувшее лицо с темными кругами под усталыми, потускневшими глазами. Еще более зловещий знак для заговорщиков. Засуетились фрейлины, совершая утренний туалет ее величества, умывали розовой водой, смазывали ароматическими маслами, осторожно и боязливо массировали утратившие свежесть щеки. Елизавета недовольна результатом, туалет затягивался, переминался у дверей Лесток, а Иван получал короткую отсрочку своей участи. Наконец, коже возвращено здоровое сияние, царственные очи снова блестят, но нужно еще подтемнить угольной суспензией ресницы, подвести французской помадой губы, пудрой обмахнуть румяные щеки. Подрисовав величественное лицо, девушки занялись прической. Императрица критично взглядывала на зеркальное отражение их стараний. — Вы что, окосели?! Прическа набок сдвинута! Фрейлина с испугу уронила черепаховый гребень, который, падая, чуть оцарапал мраморную кожу монаршего плеча. Царица в сердцах наградила негодницу звонкой пощечиной. Но плакать не сметь, не говоря о том, чтоб руку к горящей щеке поднести. И нужно быстро и аккуратно исправить прическу. А царская оплеуха — это, в конце концов, честь! Так что, глотай слезы, улыбайся и делай свою работу. Руки дрожали, локоны проскальзывали меж пальцев, а Иван мог немного посидеть спокойно на своей сырой лежанке. Но вот парад государыни приведен в полный порядок, она выходит в приемную, где уж заждался Лесток. Ее величество быстро пробегает глазами отчет следственной комиссии, выслушивает устный доклад медика с его комментариями и указывает: «Учинить над Иваном Лопухиным розыск. В том его розыскивать и допрашивать, что по злому умыслу учинить хотел, в поношении были ли согласники, кто с ним в намерении к измене состоял». Мчалась карета сиятельного хирурга в полицейские палаты, тряслись кудри огромного парика, нервно постукивали друг о друга сцепленные на золоченом животе пальцы в алмазах и изумрудах, истекали последние минуты первого акта грозы. Крепкие, энергичные ноги медика, обутые в узкие туфли с бриллиантовыми пряжками, спрыгнули на мощеный камнем внутренний двор Петропавловской крепости, резво ступили по пыльному, дощатому полу Кронверкской куртины. Глава инквизиции получил письменное указание императрицы. И кованые сапоги караульных зашагали по тесному коридору подземелья. Настороженно прислушивался Иван, обратный отсчет времени ронял секунды, вливаясь в сердечный ритм. Три, два, один… шаги затихли, скрежет, скрип… — На допрос. Один, два, три — неловко двигались млеющие ноги узника — это уже акт второй. — Будешь говорить нам правду?! — тигром разъяренным взрычал Ушаков. — Все скажу, — сухой язык заплетался, не слушался. Старательно повторял Иван все, что слышал от родителей, знакомых, что сам когда-либо говорил. В первый же день замазал он собственную совесть заверениями в том, что не было ж никакого преступления, так с чего запираться. Ну, отошлют в деревни, пусть. Не погибать же… Истово винился в том, что злословил о государыне и присяге изменил. Но, что еще нужно злым судьям? Смотрят коршунами. — Что учинить против ее величества и в поврежденье государства хотел? — Так, ничего не хотел, — божился Иван, крестился. — Тогда кто такие намерения имел? — Ни о ком того не знаю… — Ну, хватит! — Оглушительно треснул по столу кулаком Ушаков. — Полно мы тебя лелеяли! Теперь по-другому поговорим. Федя! — Из проема в стене появился высокий широкоплечий человек в кожаном фартуке с тяжелым взглядом из-под густых бровей. — Займись им, — обыденно кинул ему Ушаков, складывая в папку опросные листы. Призрак из ночных кошмаров обрел плоть. Иван перестал чувствовать руки, ноги, забыв о дворянской и просто мужской гордости, упал он на колени. Молитвенно сложив руки, пополз к надменным судьям. Слезы текли из наивных, широко перепуганных глаз. — Сжальтесь, — навзрыд хрипло умолял он. — Размыслите! Стал бы я покрывать сторонних людей, когда уже… предал мать, отца… ближних!.. Палач с помощником схватили Ивана за руки, потащили на виску(1). Обвиняемый задергался, рвался, молотил ногами по полу, пытался подошвами уцепиться за каменные выщербины. — Пощадите! — кричал он. — Я сказал… сказал все. Больше я ничего не знаю. Смилуйтесь! Не надо! Его прижали к полу, заломили руки, а он тянул вверх русоволосую, с застрявшими соломинками голову и исступленно, задыхаясь, все просил судей поверить ему, не мучить. — Пожалуйста! — умолял Ваня, плача. Но никто и не думал его слушать, вздернули над полом на вывороченных руках. Подождали, пока немного поутих бешеный крик. — Говори, — спокойно велел Ушаков, — что знаешь о замышляемом перевороте в пользу принца Иоанна. — Но, я не знаю… Ничего не знаю, — коротко выкрикивал Иван, не успевая набрать воздух в перехваченные жестокой мукой легкие. — Не хочешь, значит, признаваться, — покачал головой инквизитор и кивнул палачу: — Познакомь-ка его с кнутом. Кат замахнулся. Трехметровый бич, со свистом разрезав воздух, опустился на обнаженную, блестящую липким потом спину. Брызнула в стороны кровь. Утробно-животным стал вопль, шнурком вылетела из безумно разинутого рта слюна и повисла длинной нитью на подбородке. Ушаков махнул головой, и не успевший опомниться Иван получил второй удар. Горячей струей стекла по ногам безысходно-предательская, уничижающая влага. Брезгливо и презрительно посмотрели судьи на образовавшуюся под ногами Ивана прозрачную лужицу. К концу допроса она окрасилась в яркий багряный цвет. Еще девять раз налетал кнут на сведенное судорогой тело. Судьи, сатанея, кричали в лицо Лопухина требования сознаться в организации заговора, почти напрямую принуждали указать на причастность к злому умыслу братьев Бестужевых. Но Иван, будто не понимая, чего от него хотят, повторял свои прежние признания. Истошно кричал, рыдал, но вместо новых показаний твердил: — Не знаю… Не слышал… Не виноват… Обескураженные следователи велели снять потерявшего сознание арестанта с дыбы и унести в камеру. Такого результата, а точнее его отсутствия, от пытки Ивана никто из них не ожидал. С Лестока слетела маска самодовольного благочестия, обнажив личину примитивно откровенной корысти. — Какого черта! — раздраженно твердил он, шагая взад-вперед и растирая изящными туфлями капли еще не запекшейся крови. — Какого черта этот щенок вдруг уперся? Нам надо, чтобы он назвал вице-канцлера или хотя бы его брата. — Он яростно взглядывал на своих соратников. Черканул ребром ладони по шее, — позарез надо! А иначе, что мы из кожи вон лезем день и ночь, как каторжные? Без этих показаний вся эта затея — пшик! — Хирург с сатирической усмешкой размахнул руки и чуть присел. Трубецкой стал высказывать Ушакову, что надо было найти палача получше: — Этот никуда не годится. Раз такого сопляка разговорить не сумел, значит, дела своего не знает! — злобно посмотрел он на приводящего в порядок рабочее место ката, но поймал на себе угрюмый взгляд и осекся. Глава Тайной канцелярии думал свою серьезную думу. — Неужели, — озвучил он вслух мысли, потирая лоб. Тонкая сухая кожа свободно двигалась за пальцами, как будто ни к чему не крепилась. — Неужели, этот мягкотелый недоросль имеет внутри крепкий стержень? — произнес он, не отрывая взгляда от стола. — И что? — нервно спросил Лесток. — Ничего, — словно отряхиваясь от размышлений, посмотрел на него Андрей Иванович. — Это всего лишь несколько осложняет казавшуюся простой задачу.

***

— И как это понимать?! — раздраженно спрашивала Елизавета, потрясая перед лицом смущенного Лестока его отчетом. — Ты говорил мне, что пристрастие Ваньки даст особо весомые доказательства вины заговорщиков, против обычного увещевания. И что в итоге? Он ничего не добавил к прежним показаниям! — Она нервно расхаживала по кабинету. — Но, ваше величество, — смиренно оправдывался лейб-медик, — моя вина лишь в том, что не разглядел в мальчишке преступника злобного и упорного. Одного пристращения оказалось недостаточно. Но его признание — это дело времени. Мы непременно получим доказательства, уверяю вас, — говорил он, следуя за императрицей след в след, то разводя руками, то прикладывая их к пышному жабо. — А если нет? — Она резко остановилась и обернулась к Лестоку, гневно глядя ему в глаза. — Ты убеждаешь меня дать согласие на ваши жестокие методы, а в итоге преступник остается тверд в своем запирательстве. К чему тогда мои душевные страдания? — Простите меня, ваше величество, — склонился хирург в поклоне, — я преклоняюсь пред вашим великодушием и милосердием, простираемым столь далеко, что даже истинные злодеи попадают под их благость. Но ваш разум, который так же велик, как и ваша сердечность, наверняка, и без моего напоминания говорит вам, что попустительство преступникам в их злодейских намерениях недопустимо. Что до доказательств заговора, то они имеются, я уже имел честь доводить их до вашего сведения. Речь идет только об уточнении круга лиц, замешанных в тех умыслах, — произнес он вкрадчивым голосом и сделал многозначительную паузу. — И поверьте, решительные действия просто необходимы, а польза будет непременно, хоть и чуть позже, чем нами думалось. Елизавета досадливо поморщилась, выстрелила в Лестока горящим взглядом. — Так пойди и принеси мне реальные доказательства этой пользы. Ты слышишь, Герман, реальные! Хирург, снова склоняясь в поклоне и пятясь, выскользнул за дверь. Елизавета села в кресло и, облокотясь об письменный стол, прикрыла глаза ладонью. Из-за шторы, разделявшей кабинет и спальные покои, вышел Алексей Григорьевич, пододвинул стульчик и присел рядышком. — Ах, Алешенька, — со стоном произнесла императрица, — как тяжел труд государя: нужно быть строгим, как ни противится сердце всяческой жестокости. А иначе изведут злыдни, сожрут и не подавятся. — Да, ты совершенно права, Лиз, — осторожно отозвался он и обнял ее за плечи. — Преступники должны понести заслуженную кару. Только смущает меня, что до сих пор никто из них, даже глупый, трусливый мальчишка Лопухин, ни слова не сказал о существовании заговора. Может быть, они только сплетники, не более… — Что? — ошарашенно уставилась на него Елизавета, отстранилась. — Что ты хотел этим сказать? Тебе что, их жаль? Всего лишь сплетники! — Она вскочила, встала напротив него. — Поносить меня всеми погаными словами, обсуждать мои права на царствование — это, по-твоему, только сплетни! — закричала она, испепеляя его взглядом. — Вот уж не ожидала, чтоб ты!.. — задохнулась. — Это!.. Это… Ах! — Слезы полились из монарших глаз, и государыня стремительно удалилась за штору. Из смежной комнаты донеслись ее приглушенные рыдания. Разумовский, досадуя на себя, покрутил черноволосой головой. Он любил свою царственную подругу, понимал, как глубоко она ошибается и насколько тяжело ей, набожной и суеверной, будет потом жить с этим. Хотел бы предостеречь. Жалел он и томившихся в крепости людей, ясно видя, что оказались они пешками в крупной шахматной партии двух титанов — Лестока и Бестужева — которых медик легко пустил в расход ради атаки на позиции вице-канцлера. Конечно, фаворит не мог одобрить злословия в адрес Лизаветы, однако ж и их понять можно. Ясно было одно, заговор существует в одном лишь воображении следователей. Но Алексей Григорьевич понял, что дал маху. Ничем помочь он не может. Надо спасать положение. Он прошел в спальню, где рыдала, зарывшись в подушку, Елизавета. — Лиз, прости меня, — сказал он ласково, прикоснувшись пальцами к ее плечу. Она отдернулась, сердито всхлипывая. — Я не оправдываю их и не одобряю. Конечно, они виноваты, я только хотел сказать, что наказание за ругательные слова все же должно быть не таким, как за организацию заговора. — И каким же оно должно быть? Пальчиком им погрозить, пожурить, как детишек малых? — не поворачиваясь к нему, все еще враждебно отвечала Лиза. — Помнится, дружен ты был со Степаном Лопухиным, засиживались допоздна… Может, и ты с ними кости мне перемывал? — Лизонька, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Никогда я слова плохого о тебе бы не сказал, я же люблю тебя. Елизавета села, отирая слезы. — Что же ты тогда за моих врагов заступаешься? — искоса посмотрела она на фаворита, но злость из взгляда уже испарилась. — Я не за них, я за тебя переживаю. Ведь изведешься, если сверх меры их накажешь. Но может, я не понимаю чего. Ты прости меня. — Он обнял ее, привлек к себе. Елизавета не сопротивлялась, она уже оттаяла, но, чтобы поставить точку в разговоре, строго сказала: — Ты и в самом деле не понимаешь: нет для них чрезмерного наказания. Любое милостью будет. Алексея Григорьевича удивила такая настойчивая гневливость Елизаветы, но виду он не подал. Что на одни и те же грабли второй раз-то наступать? Глядишь, сама смягчится, ведь не жестокое у нее сердце, отходчивое.