Гроза

Тонкая дорожная пыль поднимается за копытами гнедой четверки, за почти беззвучно катящимися, на полдюйма проваливаясь в нее, колесами, долго клубится в неподвижном воздухе. Где-то в северо-западной стороне неба темно, приглядеться — можно заметить неяркие далекие сполохи. Где-то идет дождь, но над дорогой из Москвы в Калугу жарко и душно. Пыль пробирается внутрь кареты. В сочащемся между шторами свете, словно в лучах рампы, исполняют пылинки балет с неизвестным сюжетом. Непонятно, с чего началось представление, когда и чем оно закончится. Когда над пестрящей ямами да ямками дорогой протягивают свои густые ветви какие-нибудь, помнящие еще династию Рюриковичей дубы или гораздо более юные березки и исчезает поток желтоватого света, на воздушной сцене опускается занавес — антракт. Но лишь отступят зеленые великаны чуть в сторону, и витиеватый танец продолжается с того же места, с теми же действующими лицами, и ничего не меняется в неповторимом множестве позиций и движений. Картина, предстающая взору, через мгновение уже не та, через полвздоха снова перемена. Но все же, в целом, все одно и то же, все картинки этого блеклого калейдоскопа нестерпимо похожи одна на другую. Возможно, в микромире каждая пылинка имеет лик, и можно придумать смысл ее полету, но взглянешь сверху: название сему балету — суета. Исчезнет пылинка со сцены, займет ее место другая, а сюжет останется прежним. И уходит финал действа в незримую, недоступную ни мысли, ни чувству бесконечность. Степан Васильевич отрывается от созерцания тускло светящегося конуса, выглядывает, отодвинув край шторы, в окно. Плывут мимо деревья, кусты, да желтовато змеится в высокой траве ухабистая дорога. Он спешит, чувствует, недалеко за ним, след в след, летит не обретшая еще форму беда, не медлит. Наташа с Ваней, должно быть, уже хорошо разглядели ее. Может, не в ту сторону он едет, а надо бы к ним бежать на помощь? Но, если все так серьезно, как подсказывает сердце, то где б ему не быть, а пройдут по всем их поместьям обыски, и его библиотека в хищных руках станет жирной печатью на смертном приговоре и ему самому, и семье. Нет, вначале он уничтожит книги (до чего же ненавидят их те, кто их не читал…) — раз суждено войти в чужие воды. «Хоть и в России мы… — но, что поделаешь, раз так и есть… не мы первые…». В воде чужой, не имея ни единого ядра, порох в трюмах хранить — только погибель кликать. А потом уже, хоть на самом себе не неся смерти, помчится он в Петербург. Тяжело хрипят уставшие кони, роняя розовую пену с губ. На следующей станции их нужно сменить. Сморила долгая дорога старого камердинера — который сон смотрит. Громко кряхтит кучер в надежде, что услышит барин, да даст передохнуть. Но нельзя терять ни минуты, останавливаются они только на ночь. Пусть Илья еще немного поспит, потом Степан Васильевич велит ему подменить Леньку (кучера). Сам же князь Лопухин и рад бы, чтобы одолела его дремота, так нет — ни тени сна в усталых глазах, снова рассматривает придорожную растительность. Человек тоже заперт в мирке своего времени и пространства. Что ж, может, и его скитания — лишь суета пустая. Но будь Вселенная лишена смысла, обратилась бы в ничто. Значит, есть он — смысл, но постичь его не дано тому, кто не способен охватить умом или душою бесконечность…

* * *

Случайные прохожие провожали взглядом трех молодых людей, которые, громко разговаривая и смеясь, скакали верхом по мокрым московским улочкам. Ночью шел дождь. Он прибил пыль и омыл растительность, которая теперь бодро зеленела, радуясь утренней свежести, пока солнце еще не поднялось высоко и не припекло, как накануне. Они выехали рано и уже успели посетить храм и купить там, как велел Кондрат, свечи. Есения была одета в мужское платье, из своей богатой шевелюры она соорудила затейливую прическу. Просто удивительно, как без посторонней помощи ей удались такие кренделя от висков к затылку, где волосы были стянуты тесьмой, а дальше падали локонами до лопаток. Девушка, конечно, не производила впечатления светской дамы, но вполне могла сойти за не лишенную образования и вкуса дочь разорившегося мелкопоместного дворянина. Федор, с хвостом из светлых волос, в чистом дорожном костюме и модной шляпе, тоже выглядел вполне прилично. Никому и в голову не могло прийти, что эти двое из лесной братии. И их банда именно в этот момент грабит на лесной дороге богатого щеголя.

* * *

Карета, съехав одним колесом с дороги, врезалась в крупный булыжник и опрокинулась на бок. Разгоряченные, перепуганные кони протащили ее еще пару метров волоком и остановились, дергаясь в стороны и поднимаясь на дыбы. В кустах стонал перелетевший через лошадей кучер. Сундук валился с запяток, от удара треснул и являл охотникам за наживой яркие, цветные потроха. Разбойники, по большей части, грязные, оборванные и смердящие, окружили добычу. Демьян с двумя подельниками кинулись выпрягать рослых белых коней. Еще двое требушили сундук, вытаскивая из него кричаще яркие одежды. Остальные лезли на карету, дергали дверцу. — А эт что? — крикнул один из потрошителей сундука, размахивая разномастными париками. — А это в аккурат Сильке подойдет! — ответил стоящий на резном каретном боку косматобородый мужик. И все громко загоготали, глядя на озлобившегося косоротого дружка, который карабкался на колесо, но сейчас спрыгнул с него и свирепо озирался. Мелкий, верткий бандюжка подскочил к нему сзади. — А что, Силька, давай примерим! — Он сорвал с Силькиной головы шапку, обнажив лысую, как колено, голову и шлепнул на нее рыжий, кудрявый и явно женский парик. Натянуть его он бы никак не успел, потому что в следующую же секунду Силька угостил его тяжелым, кубоватым кулаком. Насмешник отлетел назад и приземлился на мягкое место, потирая челюсть, но продолжал язвительно смеяться. Всё тряслось от хохота. В общем веселье они отвлеклись от кареты. Ее дверца вдруг распахнулась, вытолкнутая изнутри. Пыхнул сноп пламени, и одновременно громыхнул выстрел. Косматобородый закричал сдавленно, согнулся, как от пинка в живот, и упал с кареты спиной вперед. — Ах, ты сучий сын! — заорал щуплый разбойник со шрамом через все лицо и нырнул в каретное нутро. После нескольких глухих ударов полез назад, таща за собой бледного, тощего парня в сбившемся набок напудренном парике и в блестящем от драгоценных камней, ярко-красном с золотом кафтане. — Руки убери! Смерд поганый! — визжал парень и неловко пытался ударить разбойника. Другие схватили его за руки и быстро выволокли целиком. — Попался, барчонок? — прошипел ему в лицо разбойник. — Ты что утворил, гаденыш? Да мы тебя!.. — он не успел договорить, потому что барчонок — видно, не робкого десятка, а, может, просто глупый — мотнув головой, ударил его лбом в нос. Разбойник отшатнулся, втягивая носом кровь, вытер ее кулаком, со звериным воплем выхватил из-за пояса нож и полоснул щеголя по горлу. Тот вытаращил светло-голубые глаза, запрокинул голову, засипел, брызгая из страшно раскрывшейся раны, и завалился навзничь. — Вы что наделали, уроды? — К ним протолкнулся Кирилл, который осматривал раненного в живот бородача и думал, прирезать его здесь, так бросить или тащить с собой. — Кондрат велел, чтоб без приказу смертоубийство не чинили. — А ему, значит, можно?! — сжимая окровавленный нож, заорал убийца. Лицо его побагровело, шрам посинел. — Уймись, Шрам! — с угрозой пробасил Кирилл. — Не то, как бы тебе на колу не сидеть. — Это мне-то?! — Дернулся к нему Шрам. Демьян скрутил его огромными лапищами. — Нет, а что он неправ, что-ли? Этот барский потрох Петьку порешил! — А порядок, все одно, должен быть! Их разборка, возможно, переросла бы в драку, но пыл остудил топот копыт. Воспользовавшись суматохой, оклемавшийся кучер вскочил на распряженного коня и дал деру. В спину ему полетели топор и два ножа, но цели не достигли. — Вот еще одна язва, — угрюмо сказал Демьян. — Убираться надо, — строго рявкнул Кирилл. — В сундуке что ценное было? Этого обыщите. — Он кивнул на убитого путника. В кармане барчонка нашли кошелек с одиннадцатью золотыми рублями. Испустившего дух Петьку оставили на дороге. В лагере Кондрат хмуро выслушал всю историю. В палатке у него стояли Кирилл, Шрам, Демьян и Гришка. — Та-ак, — оглаживая аккуратно подстриженную бороду, протянул Кондрат. — Значит, порешили барчонка. А он пред тем Петра застрелил. Как же это вышло? А, Кирилл? — он говорил спокойно, но под его тяжелым взглядом Кирилл почувствовал себя неуютно. — Сам не знаю, — Кирилл пожал плечами. — Все так скоро… — Не знаешь? А для чего ты там был? Куда смотрел? Распоясались, — Кондрат по-прежнему не повышал голоса. — Ты, Шрам, о чем думал, когда ножом махал. Что, если этот парень какой важной птицы сынок? Если облаву на нас начнут? — Какая облава? — ощерился Шрам. — Могли бы облаву сделать — давно бы устроили. Кишка у них тонка! Одним супостатом меньше — какая беда? — Смелый ты, да? — улыбнулся атаман. — Смелый. Думаешь, силы у них нет - облаву сделать? А я думаю, не силы, а желания. Чиновникам, кроме своего кармана, ни до чего дела нет. Но, если этот разряженный петушок, — он тряхнул снятым с убитого кафтаном, — окажется сыном такого чиновника, то может нам сделаться туго. И все из-за того, что ты решил, будто волю имеешь глотки резать направо и налево. Нет, брат, ошибаешься: нет у тебя такой воли. И за проступок твой, не первый уж, будешь ты наказан. — Кондрат повернулся к Кириллу. — Всыпать ему тридцать кнутов. — Да ты что, Кондрат? — вытаращился на главаря Шрам. — За этого богатея? — Уведите его, — не глядя на провинившегося, сказал Кондрат. — А коли такое еще повторится, — добавил он, смотря на Кирилла и не обращая внимания на бранные вопли Шрама, которого Демьян и с помощником выводили из палатки, — и сам будешь порот, а убивца посадим на кол. Понял? — Понял, — нехотя ответил Кирилл, глядя хмуро. — Ступай, проследи там, чтоб спуску не было. Кирилл, пригнувшись, вышел наружу. В лагере было заметно оживление. Народ повыходил из палаток и собирался на краю лагеря у высокой осины со спиленными нижними ветками. Такое вот лобное место. Кирилл шел туда и думал, что не прав атаман. Шрам, конечно, кровожаден и вспыльчив, но на него можно было положиться, он в карауле не уснет и на деле не струхнет. А теперь от него жди ножа в спину. Вокруг слышен был гул голосов. Разбойнички не обучены манерам, мысли свои громко высказывают. Особенно пьяные. А это их обычное состояние — сколько ни бьется, сколько ни проповедует Кондрат чистоту тела и духа. Вон, Тимоха с Сусликом скалятся, злорадствуют неудаче свирепого Шрама. Да, ничто так не радует, как неудача товарища. Хотя от этого товарища не раз получали они по зубам. У Суслика и памятка есть — верхний резец отколот, черный. Торопятся дружки присоединиться к толпящейся кучке сотоварищей, обступивших кругом Шрама и держащего его Демьяна. Суслик, поднимаясь на носки и вытягивая шею, чтобы выглянуть из-за голов, закричал: — Что, Шрам, допрыгался? Что бледный-то? Демьян, а штаны у него не мокрые — попробуй! Послышались смешки. — Что ржете? — заорал Шрам. — Шуточкам гниды трусливой радуетесь? Разве я не был готов за каждого из вас к черту на рога? Разве я не старался? Или может добычу хоть раз скрысятничал? — он багровел, жилы вздувались на висках. — Что ты разнылся, Шрам? — крикнул кто-то. — Будь мужиком! — А я, выходит, не мужик? — злобно осклабился приговоренный к порке. — Ты, что-ли тогда мужик? А с бабами у тебя что-то не получается! Толпа взорвалась хохотом. Ситуация накалялась и подоспевший Кирилл поспешил все это прекратить. — А-ну, тихо! — перекрывая смех, заорал он. — Заканчивайте бардак. Раздевай его, Демьян, чего тянуть. — Кирилл, и ты? — обратил к нему дурной взгляд Шрам. — Ты-то, как будто, меня знаешь. Эх, вы! — в сердцах выкрикнул он и резко дернулся из рук ослабившего хватку Демьяна. И вывернулся. Доля секунды, и в его руках блестит кинжал. «Черт! Даже нож забрать не додумались», — подумал Кирилл, а вслух: — Не дури, Шрам! Отдай по-хорошему. — По-хорошему? Это что ты называешь "по-хорошему"? — Шрам крутил головой, резко поворачиваясь в разные стороны и отступая. — Нет, это ты не дури, Кирюша! Тогда жив будешь, пока… А ну, прочь с дороги! — круто развернувшись, рявкнул он обомлевшему похмельному разбойнику и, оттолкнув его, нырнул в кусты. С хрустом и треском ломанулся сквозь заросли. — Куда? — крикнул Кирилл, но вдогонку не бросился. После короткого ступора толпа всколыхнулась, заволновалась. — Как же так? — Куда? — Надо догнать! — Может, ты и догонишь? — Да, бес с ним! — А вдруг донесет? — Ага! А еще сам себе петлю намылит! Кирилл с досадой махнул рукой и ушел: «Теперь опять объясняться с Кондратом. Но, все же лучше, чем озлобленный Шрам с ножом. Убежал, и ладно. Только, что сказать атаману?»