Гроза

В Калужскую усадьбу Лопухиных приехали к вечеру 1 августа. В старинной церкви переливисто звонили колокола, праздновали яблочный спас. Поместье казалось пустым, люди, по-видимому, ушли на службу. Карета уже была на полпути к барским хоромам, когда ее приметили, невесть откуда высыпавшиеся, ребятишки, босые, старшие в потрепанных коротких штанишках, а кто помладше просто в длинных исподних рубахах. С веселым гомоном бросились вслед, норовя вскочить на запятки. Судя по глухому постукиванию, некоторым это удалось. Степан представил их чумазые, довольные лица и улыбнулся сквозь грусть. Что ждет его детей? — Барин! Радость-то какая! — Выбежал на крыльцо управляющий, по случаю праздника одетый в вышитую косоворотку, обтягивающую круглое брюшко, добротные штаны и сапоги хромовые. Кинулся к карете поклоны в пояс отвешивать. — Полно, не время… — непонятно бросил ему барин и быстро прошел в дом. Это был старорусский терем с бесконечной чередой проходных комнат, с низкими потолками. Дверные проемы между комнатами настолько низкие, что человеку среднего роста, проходя в них, приходилось сильно пригибаться, чтобы не удариться головой о притолоку. Степан направился в самую дальнюю комнату в мужском крыле дома. Там располагалась его библиотека, ключи от которой он никогда не оставлял прислуге и носил при себе. В небольшой комнате вдоль стен стояли касающиеся неровных, покосившихся потолков стеллажи, плотно заставленные книгами. Помимо этого у окна располагался грубоватый старинный письменный стол с ящиками по бокам, по три с каждой. Два верхних ящика запирались на ключ. В них хранилась переписка Степана Васильевича и его дневники. Дневники велись не регулярно, а лишь когда рождались мысли, которые хотелось записать. Степан отпер один из ящиков, извлек оттуда ларец с перепиской. — Степан Васильевич, чего изволите с дороги: откушать или баньку? — с учтивой улыбкой переступил порог управляющий. — Вон поди, — безгневно, вроде бы, между прочим, ответил князь, едва взглянув через плечо. — А чего случилось-то? — Приподняв руки ладонями кверху, лакей сделал пару шагов вперед, но князь посуровевшим голосом остановил. — Тебе что, неясно? — Так ить… — пожал мужик плечами и вышел, скребя в лысоватом затылке. Степан Васильевич присел на мягкий стул с высокой спинкой и широкими подлокотниками и принялся пересматривать письма. Письма от Наташи (писанные рукою его, Степана, брата), от Разумовского, от Воронцова, от Ивана Лестока, от маркиза де Ботта, несколько писем казненного Анной I Волынского, письмо покойного государя Петра II, писанное совсем детским почерком, от московских соседей Аргамакова и Путятина, от английского посланника Функа, с которым приятельские отношения завязались еще в бытность послом в Англии. Степан Васильевич пересматривал их и раскладывал их на две стопки, одну следовало сжечь, а другую оставить, чтоб полное отсутствие переписки не вызвало бы лишних подозрений. В стопку, подлежащую уничтожению, попали письма Ботты, в них он вскользь жаловался на невнимательность нынешних политиков к отношениям между их странами, на медлительность Елизаветы в рассмотрении требующих безотлагательного решения вопросов. Превратно могли истолковать и некоторые письма Натальи — сетовала, хоть и косвенно, на неприязнь и притеснения со стороны императрицы. Раздумывал Степан над тем, что сделать с корреспонденцией от Артемия Волынского. Его казнила Анна Иоанновна, которую теперешняя императрица имеет все основания ненавидеть, и в хранении писем врага своей обидчицы Елизавета не должна бы усмотреть ничего преступного. Но есть в тех бумагах размышления Артемия Петровича об устройстве государства, коим он с увлечением предавался по указанию самой же Анны Иоанновны. Однако монархи — люди не предсказуемые. Шепнул тогда Бирон Анне, что неспроста такое рвение Волынского, не иначе как задумал все свои изыскания самолично в управлении Россией испробовать, самому, то бишь государем стать, и скатилась на эшафот дни и ночи думавшая о благополучии своей родины голова. Елизавета в решениях также нечасто к разуму обращалась, станется и с нее принять такую переписку за намерение к свержению власти. Значения такой мелочи, что писано это пять лет назад, могут и не придать. Отправились письма Волынского в стопку, предназначенную огню. Жаль, конечно, мысли там интересные, оригинальные, да что уж теперь. Свои записи тоже придется уничтожить… Государь Петр II приглашал на охоту в честь своего дня ангела, любил юный царь троюродного деда и тетушку свою Елизавету тоже любил — это можно оставить. Переписка с Функом — переписка двух дипломатов — богата двусмыслицами и недомолвками, крутить их можно… Сжечь. В переписке с Разумовским, Воронцовым, Иваном Лестоком ничего подозрительного, да и в фаворе они у нынешнего правительства. Это вернется в ларец. Письма Аргамакова, Путятина, Камынина содержат только сплетни местного масштаба да жалобы на скуку в жизни человека — пожалуй, состава преступления в них даже при крайнем желании, не сложишь. Отсортированную корреспонденцию князь сложил в ларец, убрал в тот же ящик, откуда вытащил, запер. Из нижнего ящика достал колокольчик, позвонил, велел прислуге растопить небольшую печурку в углу возле окна. Ее труба выходила через стену дома. В то время, как письма вспыхнули на прощание желтым пламенем, Степан, достав из второго запирающегося ящика дневник, задумчиво его перелистывал. Содержались в нем, наряду с описаниями особо важных душе событий и переживаний, размышления о смысле жизни человека вообще и о своей лично, о любви в ее противоречивости, многообразии проявлений и неизменной ценности, соображения насчет устройства мира и государства в виде оспаривания идей одних философов древности и современности и согласия с другими. Доверял он бумаге и свои предположения относительно перспектив истории. Опасная, очень опасная вещь, даже, закопав ее в лесу, спокойным не будешь. В сложившихся обстоятельствах это неоправданный риск, недопустимый. Жизнь все же важнее размышлений, особенно если это не только твоя жизнь. Огонь жадно поглощалл желтоватую бумагу дневника в кожаном переплете, а Степан Васильевич думал, что нужно не забыть выгрести потом металлические скобы из пепла. В том же ящике лежала еще одна похожая книжица. Только размышления в ней не о духовном, а о материальном — чертежи разных замысловатых механизмов: копии чужих и свои собственные разработки, в основном для кораблей, но кое-что и для дома. Некоторые из них он воплотил, как, например, водопровод с механическим насосом в московском имении. Людям стало проще — отпала нужда бегать с ведрами, достаточно одному у реки качать, а другому дома подставлять посуду. Подъемный механизм, позволяющий на специальной площадке доставлять человека с первого на второй этаж, особенно понравился Наталье. В последнее время занимала Степана конструкция теплового двигателя для лодки, в котором выходящий горячий воздух вращал бы шкив, соединенный с лопастями, заменяющими весла. Вдохновила его на такие изыскания прочитанная еще в Англии работа Севери «Друг рудокопа», в которой описывалась машина, отводящая воду из шахт за счет теплоты. Чертеж почти готов, но даст ли судьба шанс изготовить по нему такую самоходную лодку? В любом случае хорошо, что записывал Степан это не в дневник, а отдельно. Эти записи отправились в ящик. Покончив с самыми компрометирующими бумагами, принялся Степан Васильевич за свою долго и усердно собираемую библиотеку. Некоторые книги, конечно, достались от родителей, но таких немного. В основном же все нашел и приобрел он сам. Что-то скопировано. Не князем лично, а обученными грамоте дворовыми людьми, но проверялось тщательно им самим. Не по злой ли иронии самые любимые, самые важные книги оказывались и самыми опасными? Например, произведения Вольтера: трагедия «Альзира» и поэмы «Светский человек», «Послание к Урании». Ради них Степан недурно выучил французский — близки были взгляды философа, провозглашавшего ценность и свободу человека. Но увы... Другие «непростительные» творения: «Утопия» Томаса Мора и «Этика» Спинозы, и некоторые работы Декарта, Бэкона, Локка, Лейбница... других философов Возрождения и Нового времени. Все эти книги совершенно не представлялось возможности купить в России. Часть из них он приобрел в Англии, часть заказывал друзьям из-за границы, и ждал иногда по году. И со всеми этими бесценными сокровищами приходилось проститься. Пальцы скользили по кожаным переплетам, касались истертого старого тома с трудно уже различимой арабской вязью. Эта книга единственная в его библиотеке пришла не с запада, а с востока. Привезена им из Персидского дипломатического похода. Рубаи Омара Хайяма когда-то поразили яркостью, лаконичностью и точностью в описании жизни. Но чего доброго, узнает кто-либо из властьимущих себя в таких строках: Я знаю этот вид напыщенных ослов: Пусты, как барабан, а сколько громких слов! Они рабы имён. Составь себе лишь имя, И ползать пред тобой любой из них готов. С другой стороны писана книга на персидском, кто ее поймет? А если и найдут переводчика, всегда можно отговориться незнанием содержания, что получил ее в подарок от хана (и это правда), а прочесть так и не удосужился. И «Математические начала натуральной философии» Ньютона не превратишь в доказательства вины перед государством. «Оставлю», — решает Степан Васильевич и продолжает вандальное дело: не в силах избавиться от ощущения себя как вандала отправляет в печь одну за другой много раз перечитанные книги. Бросает в огонь не раскрывая, словно боясь взглянуть «в глаза» им. Религиозного содержания и художественные, лирические произведения особой опасности не представляли, так как имелись во многих домах, — они остались на оскудевших полках. Не покинул свеого места и «Домострой». Подарил Степану Васильевичу эту книгу, не без издевки, двоюродный брат-тезка Степан Иванович Лопухин в то время, когда во всей столице ни для кого уже не осталась тайной неверность Натальи. "Почитай, полезно", — мол, может, научишься, как жену воспитывать! Степан Васильевич прочитал подарок. Указывалось там: «а толко жены… слово или наказание не имет не слушает и не внимает, и не боитца и не творит того, как муж учит ино плетью постегать по вине смотря…». Тщательно предписывалось, как можно бить, а как не следует, дабы не изувечить. Но советы те были противны всему существу Степана, и смысла в принуждении он не находил. Невозможно силой изменить душу человека. Только изломать, уничтожить. Никогда бы он не поступил так с Натальей. Особенно с ней. Ведь она, как у Вольтера, Красота, не требующая доказательств! И она имела право быть такой, какая есть. А страсти — это ветры, надувающие паруса корабля, они его иногда топят, но без них он не может плыть.

* * *

Стемнело. В Петербурге капитан-поручики Никита Коковинский и Иван Кутузов закончили производить обыски в домах Лопухиных и Бестужевой. Степан Васильевич не хранил важных писем в столице — ни одного подозрительного в его корреспонденции не нашли. В то же время в Калуге при зажженных свечах страшно уставший то ли от долгой дороги, то ли от изматывающей работы разрушителя князь Лопухин завершил начатое. С чувством полного опустошения досматривал, как слизывает пламя буквы, испепеляет остатки бумаги, запечатлевшей и хранившей до этого времени творения гениальной человеческой мысли. Конечно, для человечества они не потеряны — сохранятся в других библиотеках, но из жизни Степана Васильевича будто уходила часть озарявшего ее света. А те места, покинутые светом, неизбежно врывалась тьма. Эта тьма — подсказывали жизненный опыт, интуиция и разум — стояла на пороге. Степан раскрыл старинную иранскую книгу с потертым золотым тиснением — все, что он позволил себе сохранить из обширного собрания литературы «для души». Перелистывая страницы, искал он понимания и утешения и нашел: "От страха смерти я, — поверьте мне, — далёк: Страшнее жизни, что мне приготовил рок? Я душу получил на подержанье только И возвращу её, когда наступит срок" — словно заглядывал через века в мысли князя Лопухина величайший мыслитель Востока и подсказывал: "Растить в душе побег унынья — преступленье, Пока не прочтена вся книга наслажденья Лови же радости и жадно пей вино: Жизнь коротка, увы! Летят её мгновенья". Степан Васильевич и сам не признавал уныния. Размышления о жизни это одно, а бесплодное уныние — другое. Это удел слабых. Он потомок славного древнего рода, он глава своей терпящей бедствие семьи, он не может и не хочет быть слабым. Князь дождался, пока огонь выполнил свою миссию. Вороша обгоревшие клочки бумаги, помог пламени добраться до каждого. Когда остыл легкий, мелкий пепел, аккуратно вытащил все металлические части переплетов. Не спеша задул Степан Васильевич все свечи, вышел из библиотеки и, заперев по обыкновению дверь, пошел по темной анфиладе. Темнота казалась поначалу кромешной, но для работы мысли внешний свет не нужен. Глаза, однако, быстро привыкли к мраку и уже отчетливо различали темные проемы дверей. Из мужской части дома вышел он в переднюю, а из нее в людскую. Со страхом смотрела на барина притихшая прислуга. Чувствовали — творится неладное. Князь отдал почерневшие в огне книжные скобы и замки молодому лакею Антошке: — Закопай где-нибудь подальше в огороде. Призвал Савелия — управляющего и, отойдя с ним в отдаленную темную комнату, не вдаваясь в подробности, проинструктировал: — За мной могут приехать из тайной полиции. Коли так случится и станут расспрашивать, нужно говорить, что барин по приезде занимался счетами и больше ничего не делал. И ни слова о пребывании в библиотеке. Савелий вытер лицо платком, но расспрашивать ни о чем не решился, побожился все исполнить в точности. Степан Васильевич велел подать ужин и пошел в столовую. Управляющий перекрестился на икону в углу, невидимую в темноте, и заторопился следом. Пережевывая странно безвкусную пищу, князь думал о том, что завтра до рассвета отъедет в Петербург, а нынче хорошо бы забыть обо всем и выспаться. Совет Омара Хайяма - «жадно пей вино» — вполне уместен, если не принимать его буквально, ибо «жадно пить» русский стал бы совсем не так, как перс, или таджик. Бокал же вина был очень кстати. Завершив трапезу, Степан Васильевич обрадовал Илью распоряжением о завтрашнем раннем подъеме и ушел в опочивальню, где сумел-таки уснуть, слушая бубнивое роптание камердинера о безжалостной неугомонности барина. Суетиться, однако, Илье на сей раз особо не пришлось, поскольку с первыми проблесками рассвета въехал в Калугу в черной карете Александр Иванович Шувалов — как сказали бы в наше время, первый зам главы Тайной канцелярии.