Гроза

— Что думаете, господа? — недоброжелательно и резко спросил Никита Юрьевич, едва чету Лилиенфельд вывели из следственной палаты. Он отер шелковым платочком рот, уперся руками в стол, растопырив в стороны острые локти. Как будто отталкиваясь от стола, поднялся. — А вы сами, что думаете? — раздраженно ответил вопросом Ушаков, тоже вставая и жестом высылая вон секретаря. Он оказался с другой стороны стола от Трубецкого. Князь, опираясь одной рукой на стол, указательным пальцем другой потряс в сторону Ушакова. — А я говорил, — трескучим голосом пенял Никита Юрьевич, — говорил! Нечего с ними носиться как с писаной торбой! В бараний рог их гнуть надо. — Он сжал кулак с желто просвечивающими костяшками. — Давить. Чтоб во всем признались! — Кабы все так просто! — нервно усмехнулся Лесток. — Вон, все уверены были что, только покажи Ваньке кнут, так признается, в чем тебе угодно. Ан нет! — он шлепнул рукой по столу и подскочил, резво, мячиком. — А мне государыня вычитывала-вычитывала, — он энергично потер себе загривок, — что, мол, без толку на жестокость ее согласие выпросили. — Ага, так то Ванька, а чтоб она сказала нам, если б брюхатую Лилиенфельд на виску вздернули! — подхватил, тряся головой, великий инквизитор. — Это тебе не Анна Иоанновна. С государыней Елизаветой деликатность нужна, — тут он на мгновение переменился в лице и, воздев глаза кверху, чувственно произнес: — Ея Величество — натура тонкая, нежная. Услышав имя императрицы, Трубецкой стушевался, отговариваться стал: — А то у нас, кроме Лилиенфельд, не у кого подноготную пытать. Про Соньку ж спросить надобно, дабы высочайшие чувства не ранить… — Ежели б она еще была та подноготная! — зашипел змеею Андрей Иваныч. — Что мы самим себе-то глаза замазать пытаемся. Давайте называть вещи своими именами. Нам надо потопить Бестужевых! Любой ценой. Уже понятно, что никакого заговора на самом деле в помине нет, — громким шепотом бросил он подельникам. — И нам не правда от них нужна, а чтоб признались, в чем на-до! — Трубецкой казался обескураженным. Лесток же взирал на главного сыщика с циничным любопытством. — И что же вы предлагаете, исходя из наших обстоятельств? — спросил лейб-хирург. — Я не предлагаю. Я утверждаю, — с рвением ответил Ушаков, — прежде чем вынуждать их к показаниям, нужно дать им понять, что!.. от них требуется. — Хорошая мысль, да только как им дашь понять, когда велено всякий раз к заключенным идти с секретарем, — криво улыбнулся медик. — Пойти к ним в камеру тайно, припугнуть перед допросом — вдруг проговорятся перед Демидовым… — Греха не оберешься! — вновь оживился Трубецкой. — Государыня к Бестужевым больно трепетно относится, за любую мелочь хватается, лишь бы в их виновность не поверить. По мне, так быть того не может, чтоб, вращаясь в эдакой компании, хоть бы Михайла ни единым словом бы себя не запятнал. Нет, надо просто хорошо поспрашивать. — Знать надо, о чем спрашивать, — грубо оборвал его Ушаков. — Но тайно лучше все же ничего не делать. Сами вопросы нужно так задавать и построить в таком порядке, чтобы прямо к вице-канцлеру бы вели. И линию уже потом не ломать! — Экий ты умный! — ехидно заметил Трубецкой. — Пожалуй, я с тобой согласен, Андрей Иваныч, — сказал Лесток. — Так и сделаем.

* * *

На следующий день у следователей и судей кипела работа. Их, настойчивых и предприимчивых, приготовившихся к быстрой и легкой победе, уже изрядно раздражало медленное продвижение дела. Было вложено много сил, много времени. Довольно мышиной возни. Решили развернуть работу широким фронтом. С утра пораньше призвали капитан-поручиков Коковинского и Кутузова и направили обыскивать дома Лопухиных и Бестужевой. Производили допросы Натальи Лопухиной, Александра Зыбина, Анны Бестужевой. Недвусмысленно предупреждали их о предстоящих пытках в случае запирательства. Требовали открыть свои преступные умыслы, назвать своих доверенных лиц, от коих имели переписку. Спрашивали о письмах от маркиза де Ботта и Юлии Менгден — любимой фрейлины принцессы Анны. Но заключенные не имели ничего добавить к уже сказанному. — Нам остается только выдумывать небылицы и сознаваться в небывалых преступлениях, — сказала Бестужева на очной ставке с Лопухиной. — Но вы вели разговоры о содержании принцессы — это совершенно ясно показал Ванька Лопухин. Откуда такая информация?! — свирепел Ушаков. — Де Ботта говорил мне об этом, — быстро сказала Наталья, — говорил перед отъездом. — Что еще говорил де Ботта? Что вы планировали предпринять для изменения ситуации? — Только что содержит генерал Салтыков принцессу канальски, бранит ее. И более ничего, — Лопухина оставалась спокойной. — И тебе не стало любопытно узнать больше о своей любимой госпоже? — сквозь язвительный тон Лестока откровенно просачивалась злость. — Я спрашивала, — стараясь скрыть растущую ненависть к судьям, отвечала Наталья, борясь с сильнейшим желанием плюнуть им в лицо. — Но маркиз отвечал: «Что тебе до того дела». — Что родственники ваши думают об этом? — Ничего. Они ничего не знают. — А муж и брат его? — допытывались у Бестужевой. Тщетно. Она по-прежнему все отрицала. Пытались увещевать Зыбина: — Это не твой умысел, зачем покрывать мерзавцев? Принеси императрице чистую повинную. Государыня милостива — она простит твою нерасторопность в радении о безопасности государства. Не приводи себя к тяжкому истязанию и розыску! — Напрасно. Зыбин разводил руками: рад бы помочь, да ничего другого он не знает. — Подумай, всегда можно припомнить что-нибудь еще, — Лесток доверительно наклонялся к арестанту, но тот упрямо не желал понимать. Производили очную ставку Лопухина и Мошкова. Зачитали показания Мошкова. — Что ж ты топишь меня, Ваня? — с робостью обратился к другу Лопухин. Мошков, до того времени не смотревший в его сторону, обернулся, сверкая глазами. — Я тебя топлю?! — крикнул он со злым смехом. — Это я, оказывается, втянул тебя в эту историю! Это я — первый назвал твое имя! Так?! Лопухин опустил голову. — Я же только правду… — тихо, как будто самому себе оправдывался он, — ведь ничего такого… А ты?.. — Он заплакал. — На моем месте не сказал бы? Мошкова покинул его праведный гнев. — Вот и не обессудь, — с досадой сказал он. — Я тоже — только правду. — Ты настаиваешь на своих показаниях? — спросил у него Ушаков. — Настаиваю, — твердым тоном, стараясь вернуть прежнюю решимость, ответил Мошков. — А ты что же, с чем-то не согласен? — тоном насмешки и угрозы, обычным для обращения к Лопухину, спросил Андрей Иваныч. Иван сжался, не смея смотреть судьям в лицо, беззвучно шевелил губами. Точнее, то приоткрывал рот, будто намереваясь что-то сказать, то, оробев, закрывал его. Ушаков прикрикнул на него. Тогда арестант, вздрогнув и еще больше съежившись, заикаясь проговорил: — В том месте, где про короля Фридриха… я говорил, что вряд ли кто станет драться, — он судорожно вдохнул воздух, — ведь Иоанн Антонович был нашим государем… — еще тише. — Громче! Что бубнишь себе под нос?! Строгий рык великого инквизитора вновь заставил подсудимого встрепенуться. — …вряд ли станут драться, — повторил он громче и, снова понижая голос, добавил, — но умыслу передаться пруссакам у меня не было. — А с чего Мошков тогда взял, что как раз такие намерения ты имел? — набросился Трубецкой. — Ему-то врать незачем, а? Или есть? Разыскивать вас, чтоб разобраться, который врет?! — Могло быть, что он неправильно меня понял… — срывающимся на хрип голосом, трясясь, попытался защищаться Иван. — Ишь ты какой?! — визгливо заорал Никита Юрьевич. — Смотри, какая скользкая тварь! Как поймаешь его на слове, так сразу — не так его поняли! Правду говори, паскуда! Лопухин ничего не ответил. Он прижал скрещенные руки к груди, раскачивался и нервно комкал ворот рубахи. Только беспорядочно подергивал головой в отрицательном смысле.

* * *

Она узнала его не в первое мгновение. Зато сразу зашлось, защемило сердце. На шатком табурете перед следователями сидел человек, весь окровавленный. Свежей неостывшей кровью была пропитана рубаха, наброшенная на ссутуленную спину, кровь была на безвольно обвисших руках, на непонятного цвета спутанных волосах. Голова и вся фигура мелко раскачивалась и подергивалась в такт шумному, судорожному дыханию. Обращенный к полу, небритый профиль был болезненно знакомым. Узнала. Но боялась поверить. — Ваня? — прошептала Наталья Федоровна, моля бога, чтобы человек не откликнулся, чтобы оказалось это наваждение ошибкой. Но сидящий на стуле, вздрогнув, обернулся, упал с табурета на колени: то ли ноги подкосились, то ли не осмелился подняться в рост. — Мама! Матушка! — хрипло воскликнул Ваня, вытягиваясь к ней. Теперь она видела его лицо, распухшее, сизое, белки глаз сплошь красные. Ему можно было дать лет сорок, но выражение детское, беспомощное. — Сынок, — Наталья Федоровна кинулась к нему, но только и успела коснуться пальцами влажных волос. Ее дернули назад, оттащили. — Ну, хватит! — крикнул Ушаков. — Теперь к делу. Когда и вторая пытка Ивана Лопухина оказалась такой же безрезультатной, как и первая, великому инквизитору пришла в голову гениальная мысль: устроить ему, только снятому с дыбы, очную ставку с матерью. Должны же они при этом расчувствоваться. И если не Иван, то Наташка непременно добавит что-нибудь интересное к прежним показаниям. — Мама, помоги мне, — шептал Ваня, глядя в ее сторону, измученный, изможденный, лицо его жалобно кривилось. — Помоги мне, — повторял он, и столько было отчаяния и надежды в его голосе. — Все будет хорошо, Ванечка, все будет хорошо, — отвечала она горячо, ласково, стараясь не показать ему смятение и боль своего сердца, свое отчаяние. А сама, задыхаясь от запаха крови, отчетливо понимала, что хорошо уже не будет. Все ее существо рвалось к израненному ребенку. Защитить. Не позволить. Метнуться к нему, обнять, прижать голову к груди, закрыть собой… — Отвечай на вопрос! — Через звук бьющегося в ушах пульса услышала она злобный окрик, резко обернулась к судьям. Табурет качнулся под ней. Три мерзкие рожи. Вскочить на стол, вцепиться в горло сидящему в центре Ушакову… Нет лучше — пальцами в глаза, пусть нестриженые обломавшиеся ногти вонзятся в гадкую, студнеобразную массу, а зубами в нос, в пергаментную щеку. Разорвать. Загрызть… — Я долго буду ждать?! — произнесла рожа. — Что вы хотите знать? — глухо отозвалась Наталья, глядя исподлобья. — Что ты можешь добавить к своим прежним показаниям? — Ничего. Все, что было, обо всем рассказала… — она была напряжена, как будто одеревенела. — Так, давай по пунктам: кто еще, помимо названных лиц, бывал в вашей компании? — глядя в опросный лист, спросил Ушаков. — Больше никто. — Катерина Черкасская, Марья Наумова, Салтыкова Прасковья? — Они не в компании… Изредка заезжали, но по знакомству… Никаких… — осторожно подбирая слова отвечала Лопухина, но ее перебил визгливый выкрик Трубецкого: — А сынок твой говорит, что бывали они у тебя завсегда! Может он врет? Так мы переспросим! — с явной издевкой спросил он и мотнул головой в сторону Ивана. Наташа посмотрела на сына, он, как и в первый момент, когда увидела его здесь, смотрел в пол и мелко раскачивался, только при этом еще дрожал. По щеке ее стекла слеза. — Нет, нет, — быстро сказала она слабым голосом, — не надо… Он… — она посмотрела в сторону, сжимая кривящиеся губы, — он правду сказал. — Опустила глаза. — В разговорах ваших к повреждению чести ее величества кто из них участие принимал? — удовлетворенно продолжал Ушаков. — Такого ни за кем не помню. — Так, не помнишь. Но не отрицаешь, что такое могло быть? Наташа отрицательно помотала опущенной головой. — Пиши, — обратился Лесток к секретарю, — «не отрицаю». — О жизни ее величества в Царском селе разговоры вели? — С ними? — Наташа подняла глаза. — С ними или с не ними… вели или нет?! — раздраженно переспросил инквизитор. — С ними нет, а вообще — да… не помню с кем. — А откуда ты можешь знать, когда сама не бывала там? — строго вопрошал Ушаков. — Кто-то мне говорил, а кто не помню. — Опять не помнишь? А ты вспомни! — елейно сказал лейб-медик. — А не то, мы Иванушку поспрашиваем. Наталья Федоровна скрипнула зубами. — Да, он-то откуда может это знать? — со стоном обратилась она к судьям. — Мало ли, — улыбнулся Лесток, — вдруг вспомнит. Лопухина прикрыла глаза рукой, проглотила слезы. — Нет. Я вспомнила: от повара Василия, я о том слышала, — еле слышно произнесла она. — Откуда повара-то знаешь? Он ваш агент? — заинтересованно подключился Никита Юрьевич. — Какой агент? — выдавила Наталья Федоровна, глаз не поднимая. — Он прежде поваром был у графа Левенвольде. Поэтому и знаю. — Вот как славно, — как похвалу высказал ей Ушаков. — Сколько нового припомнила. А теперь ты еще подробно расскажешь нам о своем заговоре, кто из высоких чинов в нем участвовал и как ее величество извести хотели. Наталья сжала в кулаки ткань юбки. — Не было заговора, — подавшись вперед и глядя перед собой в пол, ответила она. — Получается, все-таки соврал нам Иван, — сказал Лесток. Наташа зажмурила глаза и закрыла лицо руками: «Это конец!». Загнали в угол. Выхода нет. — Нет, не правда! — неожиданно для всех выкрикнул Ваня, который, казалось, не видел, не слышал и не осознавал происходящего. — Я такого не говорил, — сказал он тише испуганно смотрящей на него матери. — Не говорил?! — с угрозой спросил его Ушаков. Ваня со страхом посмотрел на него, сжался, обхватил голову дрожащими руками. Но, трясясь и давясь слезами, сильно раскачиваясь взад-вперед, произнес еще несколько раз: — Нет, не говорил. Не говорил... Нет... — Ошиблись вы, Андрей Иваныч, — дрожащим голосом воскликнула Лопухина, силясь улыбнуться непослушными губами. — Не было заговора! Судьи переглянулись. Лесток что-то шепотом сказал Ушакову. — Ну, мы еще вернемся к этому разговору, — мрачно отметил Андрей Иванович и велел увести подсудимых.