Дневник

Сегодня последний день нашей развеселой поездки. На завтрак я не пошла, хотя Лёва и пытался выкурить меня из комнаты. Лучше порепетирую непроницаемое выражение лица перед зеркалом, поскольку в 11 у нас подписание контракта. 11.00. Захожу в конференц-зал. Народу довольно много. Даже небольшая компания журналистов в углу, готовятся к съемке, как будто заключаем сделку века. Хотя в контракте действительно фигурирует кругленькая сумма, и на подписание даже приехали два министра, ну и наш Лев тоже не последний человек. Короче, завтра мы будем блистать на первых страницах местных газет. Но газет этих мы, наверняка, не увидим, поскольку у нас вылет домой во второй половине дня. Мысли бегут, бегут, и я, в конце концов, сознаюсь себе, что просто боюсь прервать поток этих мыслей, иначе Марк ворвется в них своими стремительными шагами, а мне надо додержать себя в руках. Недолго осталось. Я же выдержанная девушка, справлюсь. Краем глаза вижу Марка, который сверлит меня взглядом, как только я вошла. Но, дабы не сломать зыбкое спокойствие в душе, отворачиваюсь и подхожу к Лёве, который внимательно и несколько тревожно смотрит на меня (надеюсь, что никаких следов вчерашнего вселенского потопа на моем лице не осталось, я все утро над этим работала.) — Ты куда вчера исчезла? — шепотом спрашивает он у меня. Я пытаюсь шутить: — Лев Андреевич, разве вы не знаете, что незамужней девушке такие вопросы задавать неприлично? Лева качает головой и ворчит: — Здра-асьте, неприлично! А я пол-отеля обегал вчера, думал, ты с балкона свалилась. Дальше прояснить мое темное прошлое мы не успеваем, поскольку распорядители объявляют о начале церемонии. К столу подписания подходит Марк (который просто ослепителен в своем потрясающем костюме и умопомрачительном галстуке). Дыхание у меня перехватывает, и я, кажется, даже забываю, как дышать. А рядом опускается наш заказчик, на чьих приисках и будут монтироваться пресловутые драги для золотодобычи, из-за которых я испортила всю свою жизнь. Через несколько минут все закончено. Марк и наш заказчик дежурно улыбаются в объективы фотокамер. Хотя у заказчика улыбка кажется более искренней, чем у моего возлюбленного. О, нет, уже, наверное, не моего. После нашего вчерашнего разговора, Марк, наверняка, спокойно найдет мне замену. А я уйду в монастырь. В голове всплывает оптимистичная мысль, что монастырь, видимо, следует выбирать мужской. Эта мысль несколько приободряет меня, и тем самым я стараюсь слегка оживить свое уже, кажется, совершенно умершее сердце. Ну, и, естественно, после подписания и фотографирования мы все дружненько перемещаемся к фуршетным столам в соседний зал. Я пристраиваюсь к нашей компании, стараясь, впрочем, держаться подальше от Марка. Что, в общем-то, и несложно, поскольку он стоит довольно далеко, рядом с нашим заказчиком. После того, как провозглашают общий тост за процветание, дружбу и сотрудничество, Марк, извинившись, решительно направляется в мою сторону и, подойдя, негромко и, по-моему, сердито говорит: — Мы можем поговорить? Я шепчу в ответ: — Возвращайся к монголам, ты нарушаешь все протоколы. Он грозно хмурит брови: — Плевать на все протоколы на свете. Я упрямо выдвигаю вперед подбородок и резко отвечаю: — А мне не плевать. Ради этой поездки я… В общем, это не важно. Извини. Вчера мы все выяснили. Больше говорить не о чем. В этот момент Рита, подошедшая сзади, улыбаясь, шипит: — Марк, ты сошел с ума? Тебя ждут. Может быть, ты оставишь личные дела на потом? Марк сердито ей отвечает, чтобы она оставила его в покое, но, видя мой взгляд, который прогоняет его, все же разворачивается и уходит с неестественно прямой спиной. Рита же в этот момент своим противным голосом заявляет: — Алина, я вас попрошу не устраивать из серьезного мероприятия дом свиданий, — и, не дожидаясь пока я, м-м-м, например, проткну ее шпагой насквозь, быстренько убегает вслед за Марком. Я, не успев не только взмахнуть шпагой, но даже что-нибудь путное ответить этой заносчивой мымре, стою, как полная дура. «Ну, так стой, как умная», говорю я себе словами моего братца и, собрав свою изрядно побитую выдержку в кулак, пытаюсь сделать независимое лицо, поскольку меня втягивают в разного рода беседы разного рода господа и дамы. Замечаю, как Марк периодически смотрит на часы и на меня. Но утренние тренировки независимого выражения лица, кажется, не прошли даром. В конце концов, пытка фуршетом подходит к концу. Весь народ расходится. Марк вместе с Левой задерживаются с нашим заказчиком, я же аккуратно линяю с милой тусовки и мчусь к себе в номер. Поскольку вчерашнего разговора мне хватило, а еще один я просто не переживу. …Мы снова в аэропорту. Вылет буквально через несколько минут, уже объявлена посадка. Мертвой хваткой держусь за Лёву, чтобы Марк не подошел ко мне со своими разговорами. Но тот только мрачно поглядывает на нас и на Риту, которая подпрыгивает возле него и смотрит ему в рот. Пока я складывала вещи, в номер пару раз стучали, но я открыла только, когда Лёва, едва не выломав дверь, заорал: «Алин, ты снова потерялась? Выезжаем!» В самолет я проскальзываю впереди всех и, подойдя к самому первому ряду, прыгаю в кресло возле иллюминатора. Отвернувшись к окну, слышу, как рядом садятся, и спрашиваю: — Лёва, я буду у окна, ты не против? — и, повернувшись, натыкаюсь на взгляд Марка, который смотрит на меня исподлобья и отвечает: — Как тебе будет угодно. Правда, я — не Лёва. Лев великодушно уступил мне свое место. Так что здесь ты от меня не сбежишь. Здесь выхода за спиной нет. Даже в окно не выпрыгнуть. Все это он произносит очень мрачным тоном без тени улыбки на лице. Я нахожу взглядом Лёву, который, довольно подмигивая мне, усаживается с какой-то юной девицей позади нас и немедленно начинает с ней флиртовать. Внутри меня все вскипает от злости, я поворачиваюсь к Марку спиной, хотя в кресле это довольно трудно сделать, выдираю из сумочки какой-то покет-бук и устраиваюсь типа читать, хотя букв не вижу совершенно. Марк покашливает за моей спиной и недовольно вздыхает. Но я полна решимости так и просидеть всю дорогу. Милая стюардесса с улыбкой просит нас пристегнуть привязные ремни и желает нам приятного полета. Начинаю лихорадочно выгребать эти самые ремни из-под себя, а потом не менее лихорадочно пытаюсь сцепить эти ужасные пряжки. Марк внимательно наблюдает за моими усилиями, чем раздражает меня еще больше. Я справляюсь, наконец, но отвернуться уже не получается. Приходится просто откинуться на спинку кресла и закрыть глаза. Чувствую, как правая щека моя начинает прямо-таки дымиться: Марк упорно буравит меня взглядом. В конце концов, сдавшись, поворачиваю голову и, сердито глядя ему в глаза, спрашиваю: — Марк, может, хватит? Мы все вчера выяснили, я тебе ответила: предложение твое я принять не могу. Потом наедине с собой я долго обдумывала твои слова и поставила точку. Ты, я надеюсь, поступил так же. Так что эти твои жертвы с обменом местами совсем не нужны ни мне, ни тебе. Что ещё? Марк наклоняет голову ко мне и очень тихо, только для меня одной, говорит своим таким удивительно глубоким голосом, что у меня просто мурашки по коже бегут: — А если я скажу, что тоже долго думал над нашим разговором? Если скажу, что страшно огорчен тем, что обидел тебя? Если скажу, что готов перечеркнуть этот разговор, если он так расстроил тебя, и постараться его забыть? Но я хочу, чтобы ты поняла: я в тот момент сказал все честно и не стал притворяться, сказал так, как я чувствую. Я действительно считаю, что мы должны непременно быть вместе, даже если эта причина — наша близость, секс, если хочешь. И я не скрываю, что мне хотелось бы чего-то большего и надолго. Это так естественно, поскольку без тебя моя жизнь довольно однообразна. А ты — это своего рода праздник, карнавал. Просто события последних дней перед поездкой и во время неё несколько отрезвили меня. Мое самое горячее желание, чтобы ты была моей безраздельно и абсолютно. На это ты, безусловно, не пойдешь. А я ведь уже не мальчишка, чтобы бегать за тобой, обижаться, выяснять отношения, вылавливать тебя в объятиях каких-то твоих кавалеров. Я не хочу унижать этим ни тебя, ни себя. Но твоя бурная реакция на мои слова дала мне надежду, что, возможно, ты тоже хочешь чего-то большего в наших отношениях, что я, возможно, ошибался насчет нас с тобой. Только поэтому я решил продолжить наш вчерашний разговор, хотя, повторяю, я не люблю и, самое главное, не умею выяснять отношения. И я благодарен, что ты выслушала меня. Я ядовито усмехаюсь и тоже очень тихо отвечаю: — А как мне было тебя не выслушать, ты ведь сам сказал, что отсюда не сбежишь. То есть ты опять делаешь, как нужно тебе, как ты считаешь правильным, как ты хочешь. Я понимаю, ты привык командовать в своем коллективе, тебя все слушаются, заглядывают в рот. Даже по поводу наших отношений ты все решил сам. А я для тебя вообще кто? Вещица, удовлетворяющая твои желания, к которой ты сегодня хорошо относишься, а завтра у тебя будет другое настроение и — всё? И ты знаешь, — делаю я контрольный выстрел, — я не удивляюсь, что ты до сих пор одинок. Между прочим, если ты еще об этом не знал, отношения между любящими людьми — это как сад, который требует ухода и каждодневного, ежечасного труда. А если идти по пути наименьшего сопротивления и жить без забот и нравственных усилий, то сад очень быстро завянет и превратится черт знает во что. И мне жаль, что я не поняла в тебе ничего, как оказалось. Я смотрела на тебя, как на мечту, я просто летала на крыльях, поэтому так больно падать. И мне обидно, что если уж ТЫ в конце концов так разочаровал меня, то, наверное, больше не нужно пытаться и искать свою любовь. Всё это я вываливаю на Марка, который с каждым моим словом становится все более мрачным. Закончив, я отворачиваюсь к иллюминатору, потому что предательские слезы начинают просто закипать. Да что же это такое, я постоянно плачу из-за этого человека! Это я-то, такая вся самоуверенная и уравновешенная. В этот момент стюардесса привозит нам обед и спиртное. Я поворачиваюсь и прошу принести коньяку и побольше. Марк в тревожном изумлении таращится на меня, а я уже чувствую, что мне все по барабану и, приняв из рук милой девушки полный фужер напитка, делаю гигантский глоток. Горло у меня перехватывает, слезы льются ручьем, и голова просто уезжает, поскольку я сегодня без завтрака, да и фуршет как-то не оставил никаких следов в организме. Марк, помолчав несколько минут, интересуется: — Ну, как, тебе стало легче? — Как-кая тебе разн-ница? — отвечаю, пытаясь сфокусировать на нем взгляд. — Ты все сказал вчера? Все. Вот и отстань. Н-не мешай мне совершать приятный полет. И не п-порти аппетит, — с этими словами запихиваю в рот кусок курицы с листком салата. Марк тоже начинает, глядя на меня ковыряться в своей тарелке, но, видимо, он не обладает таким завидным аппетитом, как я. После того, как я слопала весь обед, запив его неимоверным количеством коньячного продукта, неожиданно меня неудержимо разбирает смех и тянет на откровения: — Марк, я т-тебя п-поздравляю, ты балбес! У тебя был зам-мечательный шанс что-то изменить в твоей жизни и сломать твое одиночество. Ты знаешь, вообще, что я в тебя вл-любилась, как дура? (При этих словах Марк вздрагивает так, что едва не переворачивает самолет.) А! Тебе на это плевать. Я вообще не понимаю, как это я раньше тебя не раск-кусила. Это ж надо придумать: милая, давай ты будешь со мной спать, когда мне этого захочется, а хочется мне этого вс-сегда. Ты уж и не вылезай из м-моей постели. А для души у меня — нап-пример, есть девушка Рита. Я с ней буду говорить, а с тобой спать, — я недоуменно развожу руками. — А что когда спят, не разговаривают? Женщина должна раз — лежать, и два — тихо? Эт-то, что ли, твое кредо? И заявить девушке, что она его интересует только ниже пояса, это как? Здесь он негромко перебивает: — Ну почему только ниже пояса, ты меня интересуешь вся целиком. Я машу на него рукой: — Не смей перебивать меня, я и сама с-собьюсь. Хотя… Пожалуй, зак-кончим на этом, я все сказала, — из меня выходит весь запал, и я оседаю в кресле, как лопнувшая шина. Марк выслушивает весь этот бред, который я ему выдала, а потом, тихо смеясь, заявляет: — Боже, солнце мое, да ты напилась! Просто в стельку! Я сдвигаю брови и грожу ему пальцем: — П-попрошу не вмешиваться и не указывать, как мне проводить свое свободное время. Мы с т-тобой вчера рассссстались, поэтому ты здесь не командуй, пожалуйста. Коньяк в конце концов нажимает какие-то кнопки во мне, и я падаю в сон. …Я постепенно просыпаюсь, кое-как открываю глаза и понимаю что лежу. Под головой у меня маленькая подушка, а под подушкой… Я поворачиваю голову и понимаю, что лежу у Марка на коленях. Марк тоже дремлет и крепко держит меня за плечо. Выкарабкиваюсь из его объятий, он в этот момент, конечно же, просыпается и, моргая, нежно смотрит на меня. Ну, уж нет, на эту удочку я больше не попадусь. Пытаюсь привести себя в порядок, глядя в крошечное зеркальце, но прическа моя испорчена безнадежно. Поэтому, спрыгнув с кресла, отправляюсь в туалетную комнату. В зеркале бледная и несчастная девица с взлохмаченной головой. И эта голова начинает еще и раскалываться от боли. Сооружаю на голове нечто приемлемое, чтобы не распугать окончательно всех пассажиров. Потом запираю лицо на замок и с невозмутимым видом возвращаюсь на свое место. Марк молча смотрит на меня с каким-то ожиданием в лице, но все его ожидания оказываются напрасными. Я страшно вымотана полетом, который, кажется, через полчаса будет окончен, а еще больше, наверное, коньяком, поэтому отворачиваюсь от него к иллюминатору и снова закрываю глаза, намереваясь еще подремать, пока мы не сели. Марк тоже поднимается с кресла и уходит, и в этот момент Лёва, пользуясь случаем, наклоняется к моему уху над спинками кресел и насмешливо шипит: — Слушай, а у вас оказывается роман, поздравляю. Как интересно и, главное неожиданно! Почему ты мне ничего не рассказала? Я устало отвечаю, что он опоздал с поздравлениями, и наш роман только что окончательно исчерпал себя. Лёва ретируется, поскольку между портьер появляется Марк, а я снова отворачиваюсь к окну и закрываю глаза. Так, в полном молчании мы и закончили наше восхитительное путешествие. В аэропорту все попрощались, получили багаж и разбежались по машинам. Уже садясь к встречающему меня водителю Сергею, вижу, что Марк и Рита разошлись по разным машинам. Но пытаюсь сделать вид, что это меня больше не интересует, и со встрепанной душой уезжаю домой в свою берлогу, зализывать раны. 22.30. Какое счастье — я дома. Только что приняла ванну, выпила чашечку какао с тостом и наслаждаюсь заслуженным отдыхом на любимом диване. Позвонил шеф. Сказал, чтобы я завтра не торопилась. Совещание назначили на после обеда, так что он будет рад видеть меня часикам к двенадцати. Бодро рапортую, что все в порядке, хотя больше всего хочется завыть. Проваливаюсь в сон…