Бумажные журавлики

— Мы не вправе давать вам личную информацию наших постояльцев, — пожала плечами Мэнди и, закрутив полненьким пальчиком каштановый локон, надула губки — наращенные ногти совсем отросли, и надо бы ей набирать Анжелу — знакомого мастера маникюра из Уэлфита. — Меня не интересует, что вы вправе делать, что — нет, — Лукав сощурился, оглядел помещение, подметил зорким взглядом видеокамеру и вновь повернулся к менеджеру. — Мне нужны записи видеокамер. — О, вы что же, из полиции? — женщина похлопала ресницами и, наклонившись над административной стойкой, сложила одну ладонь подобно рупору у рта. — В городе преступник? — Что вы придумываете… Спрошу еще раз: Вы можете дать мне информацию, когда нужный мне человек покинул гостиницу? Мэнди устало вздохнула и, причмокнув губками с малиновым блеском, откинулась на спинку кресла вновь. — Мистер… — Лукав. — Мистер Лукав, мы, вроде как, говорим на одном языке, разве нет? Я не могу разглашать информацию о постояльцах. Мужчина хмыкнул, скрупулезно поправил болотного цвета галстук и, резко развернувшись, направился точеным шагом к выходу. — Хорошего дня! — лилейно проговорила Мэнди с дежурной милой улыбкой, тотчас растворившейся с глухим стуком закрывшейся двери. Тц, почему в графе дежурных фраз нет колонки для особо настырных и наглых посетителей? Лукав остановился у своего автомобиля, обвел быстрым взглядом окружение и, нервно дернув губой, набрал номер начальницы. — Его нет, — мужчина безучастно проследил за тем, как мимо пробежал ребенок с мороженым в маленькой ручке и, приподняв уголок губы, когда часть того плюхнулась на асфальт, а в руках мальчика остался лишь коржик, отвернулся. — Он должен был ждать тебя, — на другом конце провода послышались быстрые глухие постукивания — Лукав додумал, что то были удары кончика ручки о стол. Похоже, женщина нервничала. — Я перезвоню. Агата сбросила вызов, набрала Дилюка и, приосанившись, ожидала услышать с той стороны провода гудки, но получила лишь механическое «Абонент вне зоны доступа». Что за черт? Женщина положила телефон на стол, постучала короткими ноготками по поверхности того, позвонила вновь, и будто бы удивилась, возмущенно вздохнула, когда не получила ответа вновь. Дилюк собрался играть с ней? Агата не стала бы портить жизнь сыну, если бы он не противился ей, ее решениям, воле, желанию. Ее слово — истина, если сын ей не подчиняется, то и она не станет искать компромиссы и будет действовать так, как привыкла — радикально. — Он недоступен. Продолжай искать, — Агата отмерила пять шагов от рабочего стола и обратно, поправила съехавшую на край папку с документацией и опустилась на кресло вновь. Ответ подопечного прозвучал чуть медленней, чем обычно: — Понял вас, — Лукав дождался, пока в уши отдаст писк сброшенного звонка, и грязно выругался себе под нос. Если эта стерва не доплатит ему за то, что он носится по бог знает какой глуши в поисках ее блудного мальчишки, он уволится, честное слово! Мужчина закинул телефон в карман штанов, огляделся еще раз и, ожидаемо не увидев нужной рыжей макушки, шаркнул носком ботинка по асфальту. «Ставлю бутылку коллекционного Пьер Ферран Амбре, уволюсь!». Мужчина не имел понятия, где ему искать сына Агаты. Городок, если судить по общей информации в интернете, был небольшим. Но даже так поиски одного лишь человека в нем сродни поискам иголки в стогу сена. Подключать местных жителей он не собирался — тяготила трата денег на наверняка ожидаемое ими вознаграждение. И почему он вообще должен тратить свои деньги, свое время на то, на что подпись в документе о приеме на должность секретаря не ставил? О, быть может, та маленькая надпись на обратной стороне листа как раз и обязывала делать это? Лукав, конечно, предпочитал сидению в душном офисе что-то более интересное, но в его планы явно не входило шерстить местность на наличие одного лишь единственного мальчишки. Мужчину манила мысль отсидеться в салоне автомобиля все то время, которое женщина дала ему на поиски Дилюка, чтобы, дождавшись, пока он сам вернется в гостиницу, схватить его у самого входа, принудить сесть в машину — о, как теплело в душе Лукава от мысли, что Агата дала ему право в принуждении этом использовать силу! — и вернуться к женщине с чистой совестью от выполненной миссии. Манила, однако он понимал, что мальчишка может вернуться только к ночи, а у мужчины, знаете, были и свои планы на вечер этого зловонного понедельника. Ах, милашка Джосси, должно быть, ждет его в борделе на Бэттл-Маунтин! Лукав что-то буркнул себе под нос и, подхватив из бардачка автомобиля несколько купюр, сложил те, затолкнул в нагрудный карман пиджака и направился неспешным шагом по улочкам шумного городка. И все же… чтоб ее, Агату!

***

Туристов в Провинстауне стало действительно меньше, нежели вечером прошлого дня, однако то ли и без того узкие улочки стали в мгновение уже, то ли оставшимся туристам приспичило выйти из уютных номеров гостиниц именно сейчас, факт в любом из случаев оставался фактом — в момент, когда парням нужно было немедленно исчезнуть из возможного поля зрения отправленного Агатой человека, протискиваться меж парочками зевак стало в разы сложнее. И Дилюк, вроде как, должен был быть раздраженным сложившейся ситуацией, но бурлящий в крови адреналин с каждым новым обходом и лавированием меж парочками туристов лишь сильнее распалял парня. Казалось, было так просто, так искренне легко не подчиняться слову матери, принимать столь дерзкое решение так необдуманно и наивно, однако для Дилюка, всю жизнь потакающему Агате и не понимающему, что может быть как-то иначе, это далось с явной трудностью и не меньшим задором. Нет, пожалуй, Рагнвиндр младший четко осознавал, что иначе явно может быть, однако сил набраться смелости для того, чтобы перечить родителю неоткуда было черпать. Не было и особой для этого цели, не существовало мотивации, ради чего парень решил бы предпринимать попытки вырываться из-под крыла женщины. Но, быть может, осевший на языке вкус свободы и был тем самым толчком к действию? Дилюк пригнулся, спешно обошел контейнеры с пластиковыми бутылками на переработку и оглянулся, проверяя, следует ли за ним Кэйа. Он подумает над мотивацией и прочими ломающими мозг вещами как-нибудь в следующий раз. — Может, скажешь, от кого мы бежим? — свернув за угол вслед за Рагнвиндром, Альберих в несколько широких шагов смог нагнать его и прижался своим плечом к чужому — так, показать, что рядом. Дилюк обернулся, открыл было рот, чтобы ответить, но, осекшись, передумав, лишь коротко мотнул головой и отвернулся вновь, не обратив внимания на близость Кэйи. — Потом, — очередной поворот, несколько огибаний очередных зевак, и парни присели на крыльце первого попавшегося заведения в том районе городка, в котором они еще не были. Тяжело вздохнув, Кэйа отвернулся от Дилюка и потянулся рукой к шее. Та саднила, при каждом коротком вздохе в груди отдавало уколом, и Альберих не отказался бы сейчас от стакана воды, да только в округе не было замечено ни одного бачка со столь желанным напитком, а рыскать по городу в поиске других Кэйа не горел желанием — предполагалось, что при еще больших нагрузках грудь в невидимых тисках сдавит туже. Кожа под кончиками пальцев покрылась мурашками, и Альберих поднял взгляд темных глаз на небольшое деревце неподалеку. Листья того не шевелились, и парень понял, что то была реакция организма на неожиданный забег. Тц, заставить бы еще побегать Рагнвиндра. — Снова болит? Кэйа дернул губой, машинально отнял руку, будто бы безучастно помахал той и обернулся. А столкнувшись взглядом с чужим несколько подозрительным, часто поморгал и криво приподнял уголок губы. — Беспокоишься? — хорошо, из горла не вырвался ожидаемый хрип, и Альберих понадеялся, что облегченный вздох сквозь стиснутые зубы не был замечен Дилюком. — Снова болит? — повторил рыжий и наклонил корпус вперед, сжав перегородку крыльца сразу у чужой макушки — так, чтобы у Кэйи и мысли сбежать от ответа не возникло. — Эм-м, это… порядок, ясно? — Альберих перевел взгляд с чужих глаз вниз и, следуя зову какого-то внутреннего порыва, наклонил голову вбок, приблизился к лицу парня и коротко выдохнул на веснушчатые щеки того. Дилюк похлопал ресницами, повернул макушку к Кэйе и, по-птичьи наклонив ту вбок, взглянул с немым вопросом. Кэйа ушел от взора, скривил губы в улыбке и отсел дальше — так, чтобы спиной упереться в перила крыльца и задрать голову кверху. — А-ха… мне показалось, что если дунуть на веснушки, они улетят. Дилюк сощурился, что-то фыркнул себе под нос, понимая, что честного ответа на вопрос от темноволосого не дождется. Он так же отвернулся, вытянул ноги и, покачивая носками тех, стал оглядывать окружающую обстановку. В спешке он не следил за тем, куда идет и не проанализировал то, где очутился. За спиной за редкими всполохами слабого ветерка скрипела вывеска пиццерии, и Рагнвиндр, почти почувствовавший запах тянущегося горячего сыра, додумал, как требовательно урчит живот. Буквы на круглой табличке истерлись, и вместо предполагаемого «Добро пожаловать!» встречали потенциальных гостей «Дбро пожалов!». Дилюка не смутило то, что хозяин заведения не считал первостепенно важным менять вывеску, ведь считал, что хорошее в простом. Как велось из его наблюдений, небольшие забегаловки у дома предлагали ассортимент выпечки куда более приятной по запаху и вкусу, нежели их куда более дорогие аналоги с вычурными названиями и объективно лучшим интерьером в огромном помещении. Дилюк повернул голову, смерил задумчивым взглядом алых глаз Кэйю, подсел ближе к нему и, несильно стукнувшись плечом о чужое, заговорчески прошептал: «Что насчет хрустящей корочки пиццы с су-упер тянущимся горячим сыром, м?». Не особо различающий моменты, когда чужое настроение меняется с угрюмого на задорное, а со спокойного на задиристое, Альберих поднял брови и скосил подозрительный взгляд на рыжего. — Понял. Ты становишься довольным, стоит тебя покормить, так? — Вовсе нет! Я давно не ел пиццы, вот и все. — Что ж, заказывай ананасовую. — Ты извращенец, — Дилюк в напускном отвращении отстранился, выпучивая глаза. — Мне противопоказаны цитрусовые. — Как же с тобой сложно, — вздохнул Кэйа, медленно вставая на ноги и потягиваясь. — Что еще тебе противопоказано? — Тебе список? — О, не утруждай себя. — Пыльца, чрезмерная влажность, пенициллины, кофеин, соя, общение с дураками вроде тебя, — едва Дилюк скрылся за дверьми пиццерии, оборвалась и его задорная речь. Искоса наблюдавший за ним Кэйа тихо посмеялся и, приглушив глухой кашель прижатой ко рту ладонью, отстраненно проверил после, чиста ли та. Рука безвольно опустилась вдоль туловища, и Альберих, вновь потянувшись, поднялся по лестнице и зашел в заведение следом. В нос ударил горьковатый запах сыра и молочного шоколада, едва парень переступил порог пиццерии. Почувствовав, как в животе потянуло, он не стал задерживаться у дверей и, двинувшись к кассе, клюнул Дилюка в макушку указательным пальцем. — Дай свой счет. Я не хочу быть содержанкой маленького злобного гномика вроде тебя. — Отстань, — не обернувшись, буркнул увлеченно вчитывающийся в предоставленное меню Дилюк. — Знай же, я мальчик честный, я бы сказал м-м невинный, особые услуги содержанок исполнять не стану, нет-нет, — растянул губы в нахальной улыбке Альберих. — Если ты сейчас же не заткнешься- — То маленький злобный гномик подорвется на месте от смущения, — закончил темноволосый. Дилюк что-то неразборчиво рыкнул, резко обернулся и, недолго думая, схватил покрепче картонку меню и треснул ею по чужой макушке. И пристыжено опустил глаза под заливистый смех Альбериха, когда стоящий за кассой, судя по бейджику, Норан, попросил задиристого посетителя вести себя спокойнее. Кэйа поскорей ретировался к свободному столику у окна, не решаясь больше совращать судьбу — уж больно сверкали в праведном гневе алые глаза. Сразу сбоку от столика стояла высокая колонна, и Альберих, смекнув, что бегающий от кого-то Дилюк не захотел бы сверкать своим лицом, сидя у окна, видимый людскому взору будто бы на ладони, опустился на опасное место первее. Если ему не изменяла память, он не совершал правонарушений, смиренно пил каждое утро стакан холодной воды, а еще по возможности предлагал помощь старичкам, переходящим через дорогу. Словом, за ним если и мог кто-то гоняться, то только его совесть. Нет, парень не станет шутить, что у него ее и в помине не было. Спустя десяток минут на столике очутилась коробка с изображенной на ней веселой пиццей, и следом на стул напротив опустился Рагнвиндр. Склонившись над поверхностью столика, он приблизился к Кэйе и опасно зашептал: — Мне придушить тебя сейчас или попозже? Выбирай, сладенький. — Попозже, — Альберих наклонился следом и, даже не думая скрывать нахальной улыбки, склонил макушку вбок. — Столь интимный момент скрасит уединение, как думаешь? — Кэйа обвел глазами полупустое заведение. — Не особо хочу, чтобы нам помешали. Щеки рыжего загорелись, и Альберих, с той же улыбкой проследивший за этим, отметил, как будто бы оживают на чуть менее бледных щеках блеклые веснушки. Дилюку шло. Несомненно, шло не только смущение, но и последующая за ним взвинченность. О, как же Кэйе полюбилось наблюдать за тем, как правильно, как верно выглядит Рагнвиндр в ярости, как же походит в своем гневе он на огонь. Дилюк взметнул руку вверх, достаточно сильно схватил той чужие волосы на затылке и, нещадно стиснув пальцы еще крепче и пронаблюдав за тем, как заходится в ойканьях темноволосый, прошипел: — Для человека, которому я прямо сейчас могу сломать нос о край стола, ты слишком смел. — Ты просто не знаешь моих предпочтений. Быть может, прямо сейчас я получаю кайф? — криво улыбнулся Кэйа и чуть свел от легкой боли брови, когда за волосы — случайно? — потянули сильнее. — М-м, да, вот так. — Альберих, катись к черту! — вскрикнул Дилюк и будто ошпаренный отдернул руку. И вновь замолк, когда вокруг на него зашептали возмущенные посетители заведения. — Этим я и занимаюсь, — лилейно прошелестел Кэйа, потирая затылок. Как бы не поддевал Альберих Рагнвиндра, тот, не то ушедший в свои мысли с головой, не то серьезно рассердившийся, не обращал на попытки оного никакого внимания. Очнувшись лишь тогда, когда в кармане штанов завибрировало, он ошарашено уставился в том направлении, откуда исходила вибрация, и выругался. Ох, черт, после оплаты покупки он забыл отключить телефон снова. Интуиция подсказывала — то был звонок от Агаты, иначе бы Дилюка не перебрало так сильно, не прошелся бы холодок вдоль позвоночника. Игнорировать проблему — затея откровенно детская, но кто сказал, что Рагнвиндр не готов пососать соску еще немного? Не глядя, парень поспешил отключить гаджет вновь и, воровато оглянувшись по сторонам, будто подозревая, что за спиной его неожиданным образом может оказаться Агата, унял желание высунуться из окна. Не будет же этот ее человек шерстить каждое заведение, каждую палатку и кустик Провинстауна на наличие Дилюка?.. — Лисенок, от нервов морщины вылазят быстрее, — устал наблюдать за метаниями Рагнвиндра Кэйа и, наклонившись вперед, несильно сжал указательным и большим пальцами чужую щеку и потянул вбок. — Ну-у же, улыбнись! — Я откушу твои пальцы, — предупредил Дилюк, сдвинув брови к переносице, но клацать зубами по руке не стал. Как и та не перестала сжимать щеку. — Ага, но прежде улыбнись, — будто обучая, Кэйа демонстративно приподнял уголки губ и кивнул спутнику — мол, попробуй, у тебя получится. Оу, и все же кусается Рагнвиндр больно. В зеленых кустах по обочинам дорог звенели в своих песнях сверчки, шелестел листьями деревьев ветер, когда солнце перевалило за горизонт, а на каждом переулке, каждом домике и заведении зажглись фонарики и гирлянды. Снова в городке стало шумно, снова шумели где-то в отдалении буйные океанские воды, когда Дилюк смог без опасений быть обнаруженным гулять по ночному Провинстауну — на улицах города снова было людно, и если бы Лукав решился поискать Рагнвиндра в подобной толкучке, его ждал бы провал. Обилие туристов наводило мысль, будто ты идешь вовсе не по городу, а попал в игрушечный калейдоскоп — все перед глазами плыло ярко-желтыми и красными пятнами гирлянд, лица людей в общей массе расплывались, теряли четкость, и лишь сверкали белыми зубами улыбки тех. Тем не менее, Дилюк не горел желанием выслушивать наставления или — если настроение было совсем плохое — ругательства Агаты по поводу его безответственного поведения, а потому не включал впредь телефон. Будь он хоть десяток раз несносным, но портить момент с трудом ухваченной в цепкие пальцы свободы не хотелось. — Может, наконец расскажешь, что случилось? — спросил Кэйа, с шумным вздохом опустившийся на лавочку. О, как давно он хотел вот так вытянуть ноги. — Мать не оставляет попыток перекроить меня под себя, — попытался не скривиться Дилюк. — Ей не нравится, что сын умотал из-под ее крыла в другой город. — И-и? — И отправила человека, чтобы он отвез меня обратно. — М-м, стоит ли мне напоминать, что тебе… стой-ка, а сколько тебе? — Восемнадцать. — Оу, так ты у нас малыш! — хихикнул Кэйа и потрепал «малыша» по волосам — факт, что он старше лишь на год парень игнорировал. — Ладно, забудь, кхм. Если твоя мать хочет качать права, ей стоит переехать вместе с тобой в Небраску — там совершеннолетие с… девятнадцати по-моему. — Так и скажу ей, спасибо, — сморщил нос Дилюк и качнул головой, уходя от касания. — Слушай, я… не знаю, в каких ты отношениях с матерью, а рассказывать мне подробности своей жизни ты не планируешь, так? Я не знаю, как помочь, — Кэйа помолчал недолго, в задумчивости закусил губу и, повернувшись к Дилюку, медленно оглядел из-под полуопущенных ресниц профиль того. Тот в отсветах близ стоящего фонаря будто был очерчен светлым ореолом. — Ты ждешь поддержки? — Она… не нужна, — мотнул головой парень, помедлив. — Эм-м, я заставил тебя побегать сегодня, да? — криво, с натяжкой приподнял уголок губы Рагнвиндр, и Кэйе захотелось в тот же момент прижать ладонь к чужим губам, скрыть такую несвойственную Дилюку улыбку. — По номерам? — Предпочту посидеть еще, — сдержал желание Альберих и сжал-разжал пальцы правой руки. — М! Разбираешься в звездах? — Не особо, — Дилюк поднял макушку и, чуть сощурившись из-за бьющего в глаза света фонаря, взглянул на ночное небо и пожал плечами. — А ты? — Провести тебе мини экскурсию по, — Кэйа взмахнул руками вверх и разбросил те в разные стороны, огибая некоторую часть неба, — этому? — О, а ты умеешь работать языком, не только болтая всякую ерунду, но и что-то толковое? — М-м, я вполне могу показать и то, как еще могу работать языком, — Альберих провокационно поиграл бровями и скривил губы в улыбке. — Воздержусь, — фыркнул Дилюк и толкнул спутника в плечо. — Рассказывай. — Для начала стоит понимать, что в подобной местности обзор ночного неба… мягко говоря, затруднен световым загрязнением. Вот если бы мы были на условном Айдахо или юго-западной Калифорнии… Гм, не суть, мы все же в Массачусетсе. Смотри, — Кэйа вытянул указательный палец и тыкнул им в определенное место в небе, — нет же, смотри на палец, а не просто вверх, — и щелкнул этим же самым пальцем чужой нос. — Куда?.. — На палец, — вновь указал темноволосый. — Видишь особо яркую звезду? Капелла, самая яркая звезда в созвездии Возничего. — Ты про ту, что возле скопления трех звезд? — Ты опять не туда смотришь! — Мне мешает фонарь. — Пересядь ближе. — О, к тебе на колени, да? Куда еще ближе? Кэйа подумал с десяток секунд, сощурился, прикидывая исполнение пришедшей идеи и, прижавшись к спинке скамейки вплотную, расставил ноги шире и похлопал ладонью по деревянной поверхности между тех — «Садись». И, видя сомнение и зарождающееся возмущение на чужом лице, похлопал активнее — «Давай же». Дилюк хмыкнул и, сверкнув взглядом по чужому лицу, как бы напоминая, что все еще может откусить пальцы, если Кэйа позволит себе лишнюю вольность, пересел на предоставленное ему место. И ахнул от удивления, когда чужие руки, протиснувшись под подмышками, обхватили его у солнечного сплетения и спиной прижали к своей груди. — Что ты- — Так ты будешь видеть то, что вижу я, — Кэйа устроился поудобнее, прижал Дилюка еще чуть ближе к себе и, почти вжимаясь носом в висок того, удовлетворенно хмыкнул. — Вот теперь точно. Некомфортно — силой не держу, можешь меня треснуть. — О, обязательно воспользуюсь такой возможностью, — фыркнул Рагнвиндр, но исполнять сказанное в действие не стал — он согласен потерпеть близость совсем немного. Нет, не так, он великодушно позволяет Кэйе делать некоторое время то, что тот хочет. Вот, теперь верно. — Смотри, — Альберих взметнул руку вверх, но, посчитав, что Дилюку вновь будет сложно ориентироваться в несметном количестве небесных тел, обхватил чужой запястье и, вынудив Рагнвиндра так же вытянуть указательный палец, поднял уже обе руки и тыкнул в определенную точку. — В древних мифах такая заварушка, знаешь, но вот эта звездочка, — Кэйа вновь указал на Капеллу, — символизирует козочку, которая вскормила Зевса. — Для чего мне эта информация? — сморщил нос Дилюк. — Ты дослушай! После того, как Зевс сломал ей рог, тот превратился в… гм, как же его называли?.. О, рог изобилия! Этот рог, по преданию, может наполняться бесконечное число раз тем, чем только пожелает его хозяин. Звучит заманчиво, м? — Это было бы действительно заманчиво, если бы не было лишь мифом. — Ты скучен. — Это были мои слова! — Ага-ага, вот, смотри-ка, еще, — Кэйа потянул руки вбок, указывая уже в другую часть неба. — Вытянутая светлая полоса — Млечный путь. Правда, здесь он плохо видим, но очертания разглядеть можно. О, а вот вдоль него крестообразный рисунок. — Не вижу никакого рисунка. — Соедини восемь ярких звездочек тут, вот тут и там, и получится рисунок. Эм-м, как будто безногий человечек вытянул руки. А теперь поверни голову и посмотри на это наоборот. Эти длинные черточки — крылья, а кончик созвездия — клюв. Это лебедь. — Есть созвездие павлина? Тебе бы подошло. — Я все еще могу треснуть тебя. Есть, но оно в южном полушарии. Езжай в Габон. М, так вот, о лебеде. Ты знал, что Зевс был тем еще бабником? — Как я жил без этой информации, — беззлобно фыркнул Дилюк и немного поерзал, устраиваясь в чужих руках удобнее. — Не ерничай, а то укушу тебе ухо, — и Кэйа действительно склонился ниже, обдал горячим дыханием не сумевший спрятаться за прядками чужих рыжих волос кончик уха. Хмыкнул, когда Дилюк возмущенно цыкнул — по позвоночнику того от неожиданности прошлись мурашки. — Так вот, жил-был Тиндарей, женился он на, кажется, Леде. Все бы ничего, болталась бы парочка по Земле всю жизнь, но Леда была ужасно красива, и об этом прознал Зевс, у которого, между прочим, была жена! Зевс не смог мы себя простить, если бы не урвал себе такую красавицу. Стал он, скрываясь от Геры- О, это его жена, гм. Так вот, скрываясь от Геры, он каждую ночь превращался в лебедя и спускался с небес на землю к Леде. Та, видимо, тоже не особо дорожила своим муженьком, потому что вполне себе счастливая родила от Зевса несколько детей. И от Тиндарея, кстати, тоже. Их дети так же получили свое созвездие. М-м, вот оно, недалеко от Возничего — близнецы. — А Тирендей- — Тиндарей. — Ага, его что, все устраивало? Ну, то, что к его жене каждую ночь птица прилетала. Не поверю, что он не понял подвоха. — Об этом история умалчивает. Но сам посуди, что бы он сделал Зевсу? Тот, как бы, верхушка небес, самый главный среди богов. — Все мифы такие странные? О, нет, людям действительно нечего было делать, раз они к каждому созвездию придумали легенду? — Это работает в другую сторону. В любом случае, не у каждого созвездия есть миф. Вот кстати, сразу ниже лебедя, — Кэйа потянул руки вниз, — созвездие лисички. У него нет легенды. — Почему лисичка? — Что? — Почему называешь меня… так? — сморщил нос Дилюк, и Альбериху тотчас захотелось щелкнуть его вновь. — Во-первых не «лисичка», а «лисенок». Во-вторых, ты рыжик. — Лисицы и черными бывают. — Возражения? — Никаких, мистер павлин, — скривился Рагнвиндр. Кэйа вздохнул и почти пожалел об этом, когда в нос ударил запах чужого шампуня — или геля для тела? Парень сглотнул, повел бровью и, повернув голову чуть вбок, уткнулся носом в чужие волосы. Глаза от блаженства закрылись, ведь по ощущениям Альберих упал лицом вниз на облако — щеки и нос щекотали мягкие прядки волос, и Кэйе бесконечно сильно захотелось пройтись по ним пальцами, вдохнуть приятный аромат еще раз, прижаться губами к рыжим локонам. Парень был близок к этому, но резко втянув воздух носом тогда, когда Дилюк, повернув голову к нему, что-то спросил, планы Альбериха резко поменялись: не то подействовала умиротворяющая тишина, не то тепло чужого тела, не то приоткрытые губы Рагнвиндра — Кэйю потянуло вперед. Тотчас захотелось сократить расстояние между лицами — чужое, очерченное светлым ореолом бликов фонаря, сейчас находилось так неправильно, так тягостно далеко. Но не менее тягостно было сдерживать себя — парень поймал себя на мысли, что бесконечно сильно хотел бы сейчас коснуться губами чужих в мягком поцел- Что? Альберих распахнул глаза, часто поморгал и, сдержав желание озвучить вопрос самому себе, резко перевел взгляд с уст Дилюка на глаза. — …ыглядишь так, будто призрака увидел, — пронесся где-то на периферии сознания обрывок фразы рыжеволосого. Парень не употреблял спиртное, не баловался запрещенными препаратами, не курил травку, словом, не свершил ничего из того, что могло бы затуманить разум. Мысли до сей поры были чисты, — он был уверен в этом — так что за странное желание вдруг вспыхнуло в голове? Взгляд Кэйи качнулся вниз, вновь к устам, но Альберих, мелко вздрогнув и так и не запечатлев снова в памяти вид наверняка мягких и, кажется, чуть более бледных губ, чем должны быть у человека, заставил себя поднять глаза снова. Ошарашенный, он медленно помотал головой и, не понимая даже смысла этого жеста, сглотнул. Кэйа привык к постоянному напряжению мышц лица — даже по его собственным меркам улыбался он часто. Сейчас же тело Альбериха плохо слушалось — щеки ныли, уголки губ подрагивали, когда он всеми силами пытался принять обычное выражение лица. — Порядок, — выдавил он через десяток секунд на выдохе и сглотнул, когда ком в горле стал давить менее явно, как только Дилюк пожал плечами и отвернулся. Дышать легче не стало, но Кэйе показалось, будто он умер и только что воскрес снова. Что так привлекло его? Нет, не так. Как умиротворяющая атмосфера могла подействовать на него таким образом? Кэйа парень, но без проблем мог оценить по достоинству красоту Дилюка. Что с того? Да, он заглядывался на кудрявые прядки, идеально подходящую им россыпь веснушек на бледных щеках, думал о том, как губы Рагнвиндра покрываются мелкими трещинками наверняка из-за ветра и того, что тот кусает их всякий раз, когда впадает в задумчивость. Кэйа… оказывается, замечал многое. В голове пронеслась старшая школа, шумные перемены и шушуканья девочек на задних партах о том, чего Кэйа никогда не слушал и не рассматривал, как что-то важное, такое, без чего он не сможет прожить. О чем же они шептались?.. Альберих не придавал этому значения. Тогда, в подростковом возрасте, он считал насущным то, как бы успеть поиграть с соседом по парте в мобильную сетевую игру и, возможно, совсем немного то, как списать на скорой контрольной по математике. Но шушуканья девчонок? Бред. О чем они еще могли шептаться, кроме как о парнях из старших классов и о том, какой блеск для губ будет успешнее смотреться — так, чтобы гарантированно очаровать мальчишек. Так. Мальчишки? Очаровать? Шестеренки в мозгу заработали, Кэйа неосознанно сжал чужое запястье сильнее, когда, пытаясь ухватиться за скорую ускользающую мысль, потерял ту, не смог извлечь из нее то самое важное, то нужное ему сейчас. И вздрогнул, когда Рагнвиндр зашипел и обернулся, пытаясь вывернуть ноющее запястье из чужой хватки. — Ты чего? — Дилюк непонимающе нахмурился. Все ведь было хорошо, разве нет? Кэйа поднял на него стеклянный взгляд и, все еще пребывая в раздумьях, прошелся глазами по чужим щекам, глазам, изгибу шеи и впадинке между губами и носом будто бы через толщу воды, сильно потертую пленку, призму шума. И снова лик был очерчен светлым ореолом ближайшего фонаря, снова в кустах пищали сверчки, снова чужие прядки едва заметно колыхались в порывах слабого ветерка, снова все было так, как и раньше, но… что-то явно изменилось. — Я… Влюбился. Осознание этого пришло стихийно, так внезапно и до мурашек по коже одуряюще, что большего ошарашенный Кэйа не смог из себя выдавить. — Нужно возвращаться, — Альберих, нервно сглотнув и царапнув ногтями внутреннюю часть собственной ладони, отвернулся, — давай же, вставай. — Ты… меня держишь. — А, — Кэйа встрепенулся, будто ошпаренный отдернул руки и, в попытке сделать хоть что-то, отвлечь рыжего от своего состояния хоть чем-то, тихо хихикнул, похлопал ладонями друг от друга, будто отряхивая, и поспешил встать следом, когда Дилюк поднялся на ноги. — Нужно сделать ингаляцию, — Кэйа окинул взглядом окружение близ находящейся гостиницы и, не заметив знакомой черной машины, от владельца которой они скрывались, облегченно вздохнул. — Да… ингаляцию. В груди сдавило. Альберих двинулся в направлении гостиницы, но, не посчитав нужным прежде разработать затекшие после нахождения в неудобном положении ноги, ойкнул и сморщился, когда при первом же шаге ступни свело, уткнулись в нежную кожу сотни микроскопических иголочек. Выругавшись под нос, он, игнорируя ноющую боль в конечностях, продолжил шаг и вскоре скрылся в дверях отеля. Не взглянув на ресепшен и не обратив внимания на то, как где-то за спиной его окликнул Дилюк, он, не дожидаясь лифта, спешно — по его меркам и в силу возможностей — поднялся на нужный этаж. И, лишь громыхнув дверью своего номера, шумно, будто задыхаясь, выдохнул и медленно сполз по вертикальной поверхности вниз. После пробежки по этажам действительно было ощущение, что грудь сдавило в тисках, а доступ к кислороду перекрыли, и Альберих криво улыбнулся, понимая, что ингалятор сейчас вправду бы пригодился. Он задрал голову и, стукнувшись затылком о гладкую деревянную поверхность двери, прикрыл глаза. Легкая боль подействовала отрезвляюще, и Кэйа, не горя желанием уезжать из Провинстауна на белом коне скорой помощи, принялся массировать шею и грудь, стараясь не задевать надключичный порт. Тот — память была свежа — на каждое касание отзывался колющей болью. Дышать первые минуты приходилось через раз, ведь каждая попытка вдохнуть спасительный кислород сопровождалась глухим кашлем, и давление пальцев на быстро краснеющую кожу стало более сильным после нескольких таких приступов. На предусмотрительно оставленный им же стаканчик воды на тумбочке парень даже не смотрел — знал, глотнуть не сможет, выплеснет жидкость на пол. Кэйа не горел желанием после лазать по полу на корточках и убирать за собой. Парень мог, не глядя и, кажется, даже во сне указать точки на теле, куда стоит давить, чтобы хоть немного помочь легким функционировать. Не на все сто, но хотя бы на жалкие сорок процентов — так, чтобы вдохи и выдохи не сопровождались болезненным кашлем. Сейчас массаж ожидаемо помог, и Кэйа ощутил себя умершим и вновь возродившимся из пепла — так правильно, так сладко стало дышать. Рывками, правда, и через раз, но Альберих довольствовался и этим. Но вот, когда одна насущная проблема была решена, голову протаранила другая. Кэйа не знал, какую бы предпочел, будь у него выбор. Одна проблема изводила физически, другая же стала такой неожиданной, что парень совсем не знал и не понимал, что творится в рое мыслей в голове. Кэйа не был геем, но и влечения к женскому полу не ощущал. Нет, не потому, что он был заложником кризиса ориентации, но потому, что отношения его до сего момента никогда и не интересовали. В детских дошкольных группах его внимание привлекали заводные машинки и грезы о самолете на пульте управления, в младших классах он не отставал от других мальчишек и задирал девчонок, тягая их за косички, распуская ленточки, но все то было под влиянием одноклассников! Не хочешь быть белой вороной — делай то, что делают все. В старшей школе его голову захватили многочисленные контрольные, и пока окружающие его парни ухлестывали за девчонками, он поудобнее обхватывал учебник по черчению и скетчбук, и шел на дополнительные занятия по рисованию. Мысли забивала идея о поступлении на архитектурный факультет, и он гнался за мечтой построить себе ступенька за ступенькой проход в мир искусства, пока Глим, сосед по парте, строил отношения. И вот, когда долгожданное оповещение о том, что Кэйа успешно поступил, должно было открыть ему все дороги, — делай, что хочешь, с кем хочешь, когда хочешь — как его с ног до головы окатил холодной водой результат анализов из местной больницы Бостона — рак. Нет, конечно, парень понимал, что это явно не норма, когда после участившегося кашля на языке смердит вкус крови, но до поры до времени особого внимания проблеме не уделял. «Подхватил простуду, мам, это скоро пройдет, не беспокойся». Не прошло. И более того долгожданные открывшиеся ему дороги снова с громким хлопком, ударяющим по ушам, захлопнулись. И если раньше двери в неизвестное можно было открыть, лишь надавив ладонью на ручку, теперь они были заперты на замок. А ключ был выброшен в пучины дна морского, не иначе — ведь Кэйа пытался отыскать заветную вещицу, перерыл все чертоги разума, но, как скоро он понял, безуспешно. Альберих, однако, долго не унывал, ведь решил погрузиться в учебу с головой, раз ничего другого он позволить себе больше не мог. «Ха, что, Кевин? Говоришь, познакомиться с девчонкой? Нет, спасибо, у меня завтра зачет по архитектуре промышленного комплекса, не до знакомств». Кэйа с вымученным вздохом вытянул прежде согнутые в коленях ноги и, уставившись впереди себя на тень от фонаря, просачивающуюся через приоткрытое окно, сжал зубы. Не до знакомств. Не до знакомств? Но почему тогда он в тот злополучный день несколько месяцев назад решил пристать к незнакомому, но привлекающему своей холодностью рыжику в Дана-Фарбер? Парень нахмурился, ущипнул себя за руку, осуждая — нельзя называть злополучным день, когда дышать стало легче, когда в груди загорелась искорка оживленности, родилось желание делать то, на что раньше в заполненной чертежами и скульптурами голове места не было. Альберих понял, — понял лишь сейчас, слишком поздно, но факт оставался фактом — что Рагнвиндр приглянулся ему еще тогда, при первой встрече. Но не то обстоятельства складывались не тем образом, каким следовало, — ха, судьба — дама с иронией, которая никогда не предоставит шанса, чтобы все шло таким чередом, каким «следовало» — не то Кэйа не уделил этому должного внимания раньше, но осознание привязанности и по-детски наивной влюбленности накрыло его с головой лишь сейчас, лишь так по-обидному поздно, но так скоро и так устрашающе неожиданно. Он не был готов. Не был готов к таким чувствам, как не был готов и к принятию решения о том, что со всем этим безобразием теперь делать. Чуть пошатнувшись, Кэйа поднялся на ноги и, пройдя к окну, оперся о то одной рукой, второй стал массировать висок. Брошенный у двери телефон коротко завибрировал, оповещая о новом сообщении, и парень бы продолжил стоять в противоположной стороне номера, не нашел бы в себе сил бороться с усталостью и ленью, но в туманном разуме вспыхнул шелк чужих рыжих волос, и Альберих, резко развернувшись, поспешил проверить гаджет.

Сообщение от: Дилюк

21:12. жив? Кэйа криво, вымученно улыбнулся и, доковыляв до кровати, с мученическим вздохом опустился на мягкую поверхность и прошептал: «Ты и убиваешь». Парень долго смотрел на отправленное сообщение, кусал губы, гадал, как ответить и размышлял, о чем мог думать Дилюк в момент, когда он так резко убежал, — ладно, не убежал, на бег у Альбериха не хватило бы дыхалки — но, когда, кажется, прошло слишком много времени для того, чтобы у ожидающего ответа Рагнвиндра были все основания полагать, что Кэйа валяется без сознания в своем номере, и следовало бы ему бежать ему на помощь, прежде он решил отправить уточняющее сообщение. И темноволосый, встрепенувшись тогда, когда под наименованием контакта засветилась надпись «печатает…», так и не решив, что ему ответить, поспешил отправить забавный стикер с котом, показывающим «окей». Загоревшаяся надпись исчезла, и Кэйа, проследив, как спустя минуту яркое «онлайн» собеседника сменилось на серое «офлайн», вздохнул, откинул телефон на противоположную сторону кровати и упал на другую лицом вниз на подушку. Нет, так и без того ограниченный доступ к кислороду отрезался вовсе, и парень повернул макушку вбок. Что же ему делать. Кэйе хотелось бы уснуть, хотелось бы спрятаться от шумящего роя мыслей в уставшей голове, хотелось бы не думать, не чувствовать, не ощущать, не- Не получалось. Недавно гладкая, аккуратная простыня была совершенно безобразно скомкана парнем после получаса метаний на кровати. Он пытался уснуть лежа на спине, на правом боку, на левом, на животе, сложив ногу на ногу, раскинув те друг от друга на расстоянии равном высоте Эвереста, но какую бы парень позу не принимал, все было без толку. Сон не шел. Казалось, условия для полного расслабления были идеальные: приятная прохлада в номере, не скрипящая кровать, каких в Дана-Фарбер можно было и не пытаться искать, более или менее нормальное самочувствие в рамках самого Кэйи, чистое постельное белье, но… увы. Альберих закрывал глаза, и в голову ударяло воспоминание о лике Рагнвиндра, открывал — в запомнившихся ему бликах алого заката плясали в огненном танце веснушки на бледном лице. Кэйа вымученно выдыхал, переворачивался на другой бок, закрывал глаза вновь, и все повторялось по кругу. Он четко понимал, что мысли о чужой красоте возникали и раньше, но именно сейчас, после осознания влюбленности, все думы Кэйи были заполонены одними только рыжими волосами, потрескавшимися губами, едва заметной искрой в глазах, мягкими кудрями, тихим голосом и таким же тихим бархатным смехом. Альберих перевернулся на живот лицом в подушку и сдержал вой — хотелось бы прямо сейчас задохнуться, не переваривать в себе весь спектр эмоций, что принесло с собой неожиданное изменение в его жизни. Без приглашения, без какой-либо причины, оно пришло, нет, явилось, совершенно бесцеремонно выбило дверь и поставило руки в боки — мол, делай теперь, парень, что хочешь, но от меня ты никуда не денешься. Уснуть удалось лишь к утру — тогда, когда от усталости Кэйа стал туго соображать, мозг отказывался выполнять свои функции, а из губ стабильно через каждые три-четыре вдоха-выдоха вырывались зевки. Ничего не снилось, и если изначально парень принял это как дар судьбы, — благо, не нужно было снова зацикливаться на чем-то — то дальше пустота происходящего… «ничего» стала напрягать. Альберих ворочался, хмурился, не мог найти удобного положения в, казалось, идеально располагающей на это кровати, то мерз, то откидывал от себя одеяло, когда тело охватывал жар, и подскочил на ноги парень к девяти часам утра — тогда, когда терпеть состояние организма стало невыносимо. Проспав около трех часов, однако, улучшения состояния не стоило ждать, но Кэйа был рад и тому, как удалось взбодриться, освежить мысли под прохладным душем. Но, кажется, окно в номере следовало бы заблаговременно закрыть — возвращаться к старику Ньюсену простуженным не хотелось, однако парень не посчитал нужным позаботиться об этом до принятия душа, а когда, умывшись, он вышел из ванной комнаты, успел пожалеть о своем решении десяток раз — потоки осеннего свежего воздуха языками пламени хлестали по открытым участкам кожи, казалось, просачивались сквозь нее, вызывая табуны мурашек. Кэйа захлопнул окно. В номере теплее не стало, но чего он ожидал? Темноволосый прошел к кровати, осел на нее, вслушался, как под весом скрипнул матрас, и проверил телефон. Ни новых сообщений, ни звонков не было. Кевин, должно быть, на учебе, Гретт на подработке, а от Нойлса было бесполезно ждать вестей. Кэйа проверил чат с Дилюком — тот был онлайн одиннадцать часов назад. Ох, скучно. Альберих поднялся, потянулся, сгреб брошенную на кровати одежду и, потратив порядка десяти минут на то, чтобы, крутясь у зеркала, уложить парик так, чтобы тот выглядел правдоподобно, заставил себя улыбнуться. Улыбка помогает. С улыбкой легче. С улыбкой явно проще, даже если в жизни творится откровенный мрак. Он должен был вернуться в родные стены Дана-Фарбер уже послезавтра, причин терять с трудом вырванное время просто так Кэйа не находил. Парень так и не решил, что делать со своими чувствами и тем, как вести себя теперь с Дилюком, но решил пустить все на самотек — зачем ломать голову, нервничать и страдать? Незачем. Вот и все.

Сообщение для: Дилюк

9:53. я собираюсь идти и стучать в твою дверь до тех пор пока ты меня не впустишь

9:54. и даже не смей предъявлять мне потом за эффект неожиданности — я предупредил!

9:55. если ты все еще спишь я не виноват

Пачка купленных чипсов громко хрустела каждый раз, когда сжимающая ее рука опускалась на деревянную поверхность двери, стуча. Открыли не сразу. Не через минуту. И не через две. Кэйа хотел было возмутиться, но резко открывший дверь Дилюк сделал это за него. О, сонным он выглядит милее, нежели в обычном своем состоянии. Темноволосый улыбнулся при виде взлохмаченных после сна рыжих кудрей. — Что ты здесь забыл? — И тебе доброе утро, лисенок, — Альберих качнул головой куда-то за чужое плечо — мол, может впустишь? — и протестующее замычал, когда на жест Рагнвиндр насупился и вздернул бровь вверх. — Я собираюсь спать дальше. Я — спать. Ты — идти в свой номер и хрустеть чипсами там. — О-ой, да ладно тебе, может, у меня села социальная батарейка и мне совершенно срочно нужно пополнять ее? Не оставишь же ты меня в таком досадном положении! — Кэйа сделал шаг вглубь номера, Дилюк остался на том же месте, где и стоял. — Отоспишься потом. Нам скоро уезжать, ты что, серьезно собираешься тратить время на сон? — Это явно лучше, чем слоняться по гостинице и мешать отдыхать ее постояльцам. — Эй, не делай из меня мальчика легкого поведения! Моя цель — слоняться и мешать персонально тебе. Не всем! Цени это, — снова шаг, уже на который Рагнвиндр отреагировал, ведь расстояние между ним и внезапным гостем стало куда более меньшим, чем то, которое для рыжего было комфортным — парень сделал шаг назад. Кэйа — вперед, Дилюк — два назад. — Не оттопчу я тебе пальцы, чего ты пятишься! — Альберих широко шагнул, одним лишь действием компенсировав возможные три шага. Рагнвиндр пискнул, когда тот действительно чуть не наступил на его ноги, отскочил назад, поднял сердитый взгляд на парня. Тот, казалось, о чем-то задумался, глядя в упор на Дилюка, но, видимо, скоро вынырнув из пучин дум, криво улыбнулся — Рагнвиндр угадал, что движение губ было натянутым — и, отвернувшись, зашагал в противоположную сторону и приземлился на мягкое кресло подле кровати. Дилюк заторможенно проследил за ним и будто бы ощутил кончиками пальцев, как ускользает что-то в воздухе, как вмиг меняется атмосфера, как теряется возможное невысказанное в плотно сжатых губах. Рыжий повел головой, часто поморгал, отогнал нашедший морок, оттолкнулся от стены. Стоп, стены? Парень обернулся. О, своим наступлением Кэйа действительно вжал его в вертикальную поверхность. — И что это было… — фыркнул Дилюк, прошел к двери и, уняв желание указать Альбериху пальцем в коридор, — мол, иди — закрыл ту, провернул замок и вернулся в кровать. — Оставишь тут крошки, будешь убирать за собой сам, ясно? Я спать. Кэйа открыл было рот, занес руку, чтобы закинуть лакомство в тот, как замер, наблюдая за тем, как рыжий в действительности заворачивается в одеяло и поворачивается к нему спиной. Он что, серьезно будет спать? — Смеешься? — в зубах хрустнула чипсинка и — Кэйа проверил — крошек от нее не осталось. — Ага, только нос клоуна забыл надеть, — буркнул в ответ комок из одеяла и человека на кровати. — Ты ведь прекрасно знаешь, — Альберих встал с кресла, провернул запястье, разминая, и устроился сбоку от Дилюка, расположив одну руку подле себя, вторую — у лица парня, перекинув ту через туловище оного, — что спать я тебе не дам. — Еще слово, и я выкину тебя отсюда. Кэйа приподнял брови, рассмеялся, наклонился к Дилюку — так, чтобы касаться грудью чужого торса — или бока? — и прошептал, тяня гласные: «Ли-се-нок». Рагнвиндр брыкнулся, что-то неразборчиво пробубнил себе под нос, — Альберих не вслушивался — завернулся в одеяло сильнее и свернулся калачиком. — Дай мне поспать. — Хэй, тебе там есть, чем дышать? — Кэйа осмотрел комок со всех сторон, но, так и не найдя ни единой щелки, куда мог попадать свежий воздух, покачал головой и тыкнул пальцем предположительно в живот. — Если ты решил, что избавишься от меня, попав на тот свет, то спешу огорчить — я сам на подходе туда. Займешь мне местечко, м? — Альберих наклонился еще ниже и, сложив обе руки на, кажется, чужом боку, устроил на тех подбородок. О, он почти обнял Дилюка. Тот, чувствуя постороннее давление на туловище, лениво брыкнулся и снова заворчал, но большего предпринимать не стал. Быть может, на организм куда более сильный эффект возымела сонливость, нежели раздражительность, а может, за время общения с Кэйей его личное пространство нарушали так много раз, что он привык, свыкся с повышенной тактильностью парня, прощал ему это. Нет, не так, не прощал — позволял ему касаться себя. Вот, теперь верно. Альберих действительно был чрезвычайно тактилен, и если месяцами раннее Дилюк без зазрения совести мог ударить наглеца, лезущего без согласия на то рыжего, то сейчас, большую часть времени ощущая присутствие Кэйи, он мог спокойно реагировать на его касания. Конечно, было непривычно, и порой организм отзывался на холодок чужих рук на коже мелкой дрожью — Дилюку было в порядке вещей позволять касаться себя так же часто, как и прыгать с парашютом — примерно никогда. Однако Рагнвиндр должен был признать — была разница в том, коснется его случайный прохожий или Кэйа. В первом случае кожа от неожиданного касания отзывалась зябкостью, во втором — таким же непривычным, но явно не неприятным холодком. — Тебя не пропустят через врата — больно наглый и противный для ангела, — улыбнулся Дилюк и сонно сморщил нос — тот зачесался, но парень так удобно устроился, что унял желание отнять обнимающую собственный торс руку, дабы поцарапать зудящее место. — Ладно, тогда займи мне котел в аду. Смотри же, с водичкой погорячее, я не люблю холодные ванны. Из-под комка одеяла снова раздался тихий фырк, и Кэйа сдержал умиленный писк — кажется, лисы издавали звуки точно такие же. Ну, или похожие. Не так важно. Главное, что в голове Альбериха пазл из двух деталей «Дилюк» и «Лиса» скрепился чуть сильнее, чем до этого, стало больше оснований называть Рагнвиндра так. Кэйа некоторое время понаблюдал за тем, как мерно и едва заметно вздымалось одеяло под чужими вдохами и выдохами и, придя к выводу, что рыжий уснул, мягко, аккуратно отстранился — так, чтобы не разбудить — и выпрямился. Что ж, он позволит Дилюку поспать еще немного. Но недолго! У них еще много дел, прежде чем Дана-Фарбер и Ньюсен примет их в распростертые объятья. Кэйа сморщил нос — те были бы с запахом хлорки. Парень пододвинул кресло ближе к кровати, вернулся на то, стянул с ног кроссовки и вытянул те поперек кровати — так, чтобы они лежали перпендикулярно ногам Дилюка. Поерзав и съехав в кресле ниже, он удобно прижался щекой к собственному плечу и, умиротворенно улыбаясь тому, как рой мыслей залег на дно, уступая место теперь уже успокаивающей тишине и пустоте в голове, уже скоро смог задремать. «Было бы хорошо переплести ступни с его ступнями — теплее», — отметил Кэйа уже на подкорке ускользающего сознания. Сон был прерван меньше чем через час. Дилюка — потому что под подушкой неприятно завибрировал во входящем звонке телефон, Кэйи — из-за сонной возни рыжего. Альберих разлепил веки, сощурился — осенью, конечно, солнце светило хуже, — виной тому затмевающие небо серые безжизненные облака — однако лучи слепили привыкшие к темноте глаза так же неприятно. Рагнвиндр шарил рукой по кровати, пытаясь найти звенящий телефон и, видимо, поняв, что это бесполезно, с трудом выбрался из кокона одеяла, принял сидячее положение, мельком глянул на то, как, кажется, удобно — вот наглец! — устроился Кэйа, схватил подушку, откинул ту в сторону и взял телефон в руку. Фред. Дилюк взъерошил волосы и принял звонок и, заметив боковым зрением, как колыхнулся в движении Альберих, повернул к нему макушку и предупреждающе сощурился, мол, оттяпаю твой длинный язык, если вздумаешь болтать чего. — Отец, — поприветствовал родителя рыжий и понаблюдал за тем, как морщит нос Кэйа в недовольстве — я что, я ничего, за кого ты меня принимаешь. На той стороне провода Фред, кажется, облегченно вздохнул. — Утро, сынок. Твоя мать терроризирует мой телефон звонками. У тебя все хорошо? — Лучше не бывает, — пробурчал Дилюк и, не дождавшись ответа от отца, продолжил: «Эм-м, все действительно хорошо». — Это… хорошо. Повисла неловкая пауза, и теперь Рагнвиндр уже мечтал, чтобы Кэйа ляпнул хоть что-нибудь, дабы разбавить тишину. Обоим было понятно, что разговор не клеится, как не клеится и общение вживую, Кэйа же догадывался об этом, наблюдая за гнилым выражением лица рыжего. — Ты все еще не вернулся в больницу, да? — Ньюсен дал мне время. До начала восстанавливающей терапии еще неделя! — А твоя мать пытается вернуть тебя раньше положенного? — Подмять под себя, — поправил Дилюк и раздраженно дернул губой. — Ага. — Что ж… не хочешь оставшееся время… гм, провести, нет, пожить у меня? Рагнвиндр медленно похлопал ресницами и в непонимании уставился в экран телефона. Ему не показался разговор, не послышалось предложение отца? — Агата не станет возникать, если ты это время побудешь под моей опекой, а не, гм, странствуя отшельником, как видит быт твоих выходных она. — Что ей мешает придумать еще какую-нибудь легенду, где ты силой держишь меня у себя, — фыркнул Дилюк. — Я… эм, я подумаю, хорошо? Спасибо, мне… кхм, для меня это важно. Фред кивнул, но, поняв, что сыну то было неведомо, неловко ответил: «Я на связи. Если что… звони, пиши». Рагнвиндр младший тяжело вздохнул и, попрощавшись, сбросил звонок. Вид его был таким, будто он получил похоронку, не меньше. Кэйа приподнял бровь. Еще никогда он не видел того, чтобы Рагнвиндр вел себя так неуверенно и скованно. У него действительно настолько плохие отношения с родителями? — Проблемы? — Никаких, — мотнул головой Дилюк и свесил ноги с кровати на прохладную плитку. Бр. — Ты как вообще умудрился уснуть? — рыжий демонстративно окинул взглядом не кажущуюся удобной позу темноволосого. Тот пожал плечами, выпрямился и, ойкнув, потер стрельнувшую колкой болью затекшую шею. Рагнвиндр с десяток секунд понаблюдав за тем, заметил вдруг мелкую деталь и, сжав губы, встал с кровати, направился к ванной комнате и, остановившись в дверях той, бросил тихо: «Волосы. Поправь». — А?.. — Кэйа обернулся, но уловил лишь хлопнувшую дверь. Подняв руку, поспешно коснулся волос и, тихо выругавшись, понял, что парик действительно съехал за время его сна. Воспользовавшись фронтальной камерой телефона, он потратил несколько минут, чтобы привести получившееся безобразие на голове в более или менее приличный вид. «Нехорошо получилось», — подумал Дилюк, умываясь. «Паршиво», — решил Альберих, отмеряя точеными шагами номер. От угла до угла, от стены до стены, от окна до двери. — Ты все еще здесь, — не спрашивал — констатировал факт выходящий из ванной комнаты Рагнвиндр. Кэйа обернулся, с легким сожалением отметил, что излюбленные кудри выпрямились после мытья головы. О, теперь придется ждать еще — пока рыжий не высушит волосы. Альберих и сам не понимал, для чего ему ждать Дилюка. Он вполне мог пойти исследовать Провинстаун дальше один, едва только поднялся на ноги. Но, видимо, желание побыть рядом с… предметом своей влюбленности — Кэйа сморщил нос — звучало слишком ванильно — пересилило, ведь парень второй час слонялся по чужому номеру, ожидая, пока Дилюк сначала отоспится, потом совершит утренние процедуры, дальше соберется… Парни покинули стены гостиницы к двенадцати часам дня. Рагнвиндр шагал бодро и, кажется, настроение его после неудавшегося разговора с отцом немного приподнялось, чего нельзя было сказать об Альберихе — от ворчаний за чужую медлительность его сдерживал лишь вид вернувшихся рыжих кудрей, на которые тот без зазрения совести пялился. Дилюк, кажется, этого не замечал, а если и замечал, то не обращал внимания. Они вели разговор на отвлеченную тему, когда огибали фестивальные палатки, болтали о правдоподобности легенд о поющих китах, когда шагали по скрипучему мостику у окраины городка, успели обсудить бесконечность вселенной и непонятную разуму сингулярность, когда блуждали по побережью, издавая при каждом шаге по рыхлому песку тихий шелестящий звук. Ныне не затянутое облаками небо вновь начинало давать ростки ярко-красного заката, когда парни обогнули ларек с поддержанными книгами «У Тима» и свернули в узкий коридор из растительности. Дорожку из красного потрескавшегося кирпича захватывала тянущаяся лоза, по бокам шелестели зеленые кусты неизвестного растения, всякий раз скрипел ветхий деревянный заборчик, когда прохожие касались его, будто желая убедиться, что он не рассыплется в щепки от малейшего дуновения ветра. Вдали виднелась низенькая арка, облепленная со всех сторон той же лозой желтоватого цвета — создавалось ощущение, будто она увядает, но Кэйа проверил, коснулся ее — стебли не казались ветхими, не осыпались под давлением его пальцев. — У тебя не создается ощущения, будто мы, м-м, — Альберих осекся. «В сказке», — хотел было он сказать, и это в действительности бы объясняло то, в каком месте они очутились, но незаконченная мысль показалась Кэйе настолько наивной, настолько по-детски забавной, что он прикусил язык и насупился. Если бы он продолжил, собеседник обязательно бы указал ему на провинциальность. — «Будто бы»?.. — напомнил Дилюк, и Альбериху захотелось его треснуть. Кэйа обернулся, и при виде чужих приподнятых губ наигранно-возмущенно цыкнул — Рагнвиндр любил подлавливать темноволосого не меньше, чем тот сам его. Рыжеволосый ответил жестом бледных губ — надул те и послал воздушный поцелуй с явным привкусом язвительности. Это было так просто, так по-ребячески обыденно, что Кэйа должен был не обратить на жест никакого внимания, но почти физически ощущаемая неудержимая тяга узнать на вкус чужие губы была такой сильной, с такой быстротой охватывала разум Альбериха, просачиваясь сладким ядом по венам напрямую в мозг, что парень не уловил момента, когда сделал широкий шаг к Дилюку, оперся рукой о тот самый ветхий заборчик сбоку от плеча рыжего, заставил оного сделать шаг назад, протянул вторую руку, найдя равновесие в стене букинистического ларька, и наклонился к чужому лицу. Рагнвиндр попытался шагнуть назад, но едва не застрявшая нога и глухой шелест кустарника дали понять — сзади ходу нет. Как и спереди. Кэйа подступился ближе, — куда еще ближе! — и Дилюк отметил, как дернулся кадык того — парень сглотнул. — Что ты- — Если бы я сказал, что хочу поцеловать тебя, что бы ты ответил? — Альберих с явным усилием перевел взгляд с чужих уст на глаза и приоткрыл губы — дышать стало как-то тяжко. — Я бы сказал, что, — Дилюк переводил взгляд с глаз парня на нос, с носа на плечо, пытался взглянуть куда-то за спину, лишь бы уйти от зрительного контакта, и едва не пискнул, когда Кэйа склонился чуть ближе к нему, — …что ты умом тронулся! — О, правда? — Альберих искренне улыбнулся. — Позволишь? Рагнвиндр распахнул глаза, попытался податься назад, но, встретив препятствие в лице того же кустарника, — ох, почему за это время он все еще не успел отрастить ноги и убежать? — обернулся — по обеим сторонам от его плеч покоились чужие руки, отрезающие пути к отступлению. — Прекрати шутить. — Я хочу поцеловать тебя. Несмотря на слова, Кэйа не приближался больше, не наступал, не предпринимал попыток свершить желаемое, не делал то, на что согласия не давали. Лишь неотрывно смотрел в глаза Дилюка, пусть тот и всячески избегал смотреть ему в глаза в ответ. Хотелось. Безумно хотелось прижаться ближе, хотелось сгрести Рагнвиндра в объятья — такие, чтобы тот уяснил — Кэйа не шутит, — но так же сильно, как разум Кэйи обволакивало желание коснуться чужих губ, так же нерушимо было и нежелание вершить что-то против воли Дилюка. Альберих уважал Рагнвиндра, был готов прислушаться к его слову, даже если оно… — Нет, — Дилюк поджал губы, зажмурился, отвернулся и схватился обеими руками за чужое запястье, слабо сжимая — «позволь уйти». Чего ты ждал, Альберих? Того, что все твои хотелки должны преподноситься на золотом блюдечке? Кэйа мелко вздрогнул, попытался унять, заглушить сквозящий ехидством голос в голове, царапающий нервы кончиками острых когтей. Нет. Он… нет, он не ждал, не был готов к такому ответу. Может, на подкорке сознания понимал, что, будь любовь взаимной, госпожа Судьба явно оставила свой пост, полномочия, раз позволила бы случиться такому, но… вот она, восседает на кресле противного болотного цвета, покачивает носком ноги, закинутой на другую, ехидно хихикает. Нет, она явно все еще движет человеческими жизнями, играя ими как марионетками. Неровно вздохнув, — шею сдавила невидимая рука — Кэйа быстро кивнул, подался назад, за резким движением ноги не заметил цепкой лозы, едва не упал, запутавшись в ней. Отдернув руки, он будто бы от удара сморщился, когда ветхий заборчик глухо скрипнул — кажется, парень сжимал его слишком сильно. Дилюк опустил глаза, и Альбериху не нужно было смотреть на лицо того, чтобы знать — и без того бледные губы были ныне еще белее, ведь, когда Рагнвиндр нервничал, крепко сжимал их. Но Кэйа смотрел. Надеялся поймать чужой взгляд, взглянуть на полюбившееся лицо, лик которого так редко, так кощунственно редко озаряла улыбка — Альберих был уверен в неправильности, в греховности этого. Дилюк не поднял глаз. Не промолвил больше и слова. Лишь спешно зашагал по кирпичной дорожке прочь, не оглядываясь. Кэйа опустил голову и тяжело выдохнул. Смотреть вслед уходящему Рагнвиндру не хотелось. Слишком резала взгляд чужая холодность, слишком велик был страх увидеть в милых сердцу глазах отвращение, слишком не хотелось читать в сжатых губах немое «Не хочу тебя видеть». Альберих криво улыбнулся, и даже когда в горле запершило, когда вырвался из грудной клетки сухой кашель, изгиб губ не преломился, не растаяла болезненная улыбка. С ней легче. С ней проще принимать в скользкие объятья одиночество. Дилюк не знал ни того, что ему думать, ни то, как реагировать на случившееся. Или, правильнее сказать, не случившееся? Мысли сгустились в один плотный комок, путались, мешались подобно клубку, с которым играл кот. Поворот на другую улицу — разум пронзает свежее, оставшееся будто бы на коже, на мурашках по ней воспоминание о близости чужого тела. Писк раздвижных дверей, дежурное приветствие работника на ресепшене — волнение, — свое или Кэйи? — комок к горле, дрожащий кадык. Пара нервных нажатий на кнопку лифта — паника, непонимание себя, происходящего, сгустившегося в один миг, в один чертов момент, мира. Хлопок двери, падение на пол сразу под ней — бьющий набатом в голову вопрос. «Он не шутит?» О, как сильно Дилюк хотел бы понять, что творилось в голове у Кэйи. Как сильно желал забраться в его мысли, растолкать всех тараканов, изведать чертоги такого близкого, но такого далекого сознания. Захотелось взвыть, ведь чаша весов то колыхалась, то балансировала, удерживая на одном уровне «шутит» и «не шутит». Чаша упала вниз. Дилюк кусает губы, понимает, что Альбериху присуще подтрунивать над ним. Все это — шутка, Рагнвиндру не следует беспокоиться, так? Давление извне на вторую чашу усилилось, та стремительно взмыла вверх. Пусть и уклончивый, но ответ Кэйи был ясен. Он не шутил. Чаши заколыхались, задребезжали, борясь друг с другом. Если не шутил… Дилюк не помнил названий сказок, что читала ему няня в детстве, но суть каждой была проста — наивная и ничего не требующая взамен любовь. Еще мальчишкой он удивлялся, почему миры в сказках так прекрасны, а последние строки книг обязательно заявляют о счастливом конце героев. Не может же быть так на самом деле? Так, чтобы счастливо и до самого конца? Рагнвиндр свел брови и царапнул ногтями по полу. Неприятный скрип и боль на кончиках пальцев не отвлекли от мрачных мыслей. Как и привязанность, любовь требует взамен частичку души. Как бы клишировано это не звучало, Дилюк успел вкусить кислые плоды скребущего под кожей чувства опустошения сполна, чтобы снова наступать на те же грабли. Слишком больно было терять. Но куда больнее было отпускать. Рагнвиндр не был готов. Не хотел. Нет. — Да? — Отец, я приеду? — Конечно. Вызвать тебе такси? — Не нужно.

***

Дилюк провел в Провинстауне всего несколько дней, но, успев свыкнуться с тамошней атмосферой спокойствия и безмятежности, не мог сходу адаптироваться к оживленному Бостону. Шумный город казался чем-то неправильным, резко выделяющимся, выводящим из строя. Тут и там с громким ревом сновали автомобили, мерцали вывески супермаркетов, гудели трамваи, растворялись меж зрительного шума пешеходы. Слишком громко. Прижавшийся щекой к стеклу автомобиля Дилюк мелко подрагивал, ударялся затылком о раннее прохладную, ныне неприятно теплую прозрачную поверхность. Парень даже пытался уснуть, но не то джаз, доносящийся из колонок машины, не то неудобное положение тела, не то затекшие мышцы не давали ему погрузиться в дрему. Впрочем, Дилюк вряд ли смог бы уснуть в присутствии незнакомого ему человека. Таксист оказался неразговорчивым — парень мысленно поблагодарил его. С громким писком мимо пронеслась машина скорой помощи, и Рагнвиндр лениво проследил за ней из-под полуопущенных ресниц. Спасают? Или спасли? Парень прикрыл веки. Вопрос остался без ответа, да и не хотел Дилюк заваливать ненужной информацией и без того полную мыслей голову. Кажется, даже переполненную — в висках пульсировало, и если раньше прохладное стекло автомобиля способствовало сдерживанию мигрени, сейчас его ничего от головной боли не спасало. И песня исполнения Коулмена Хокинса, бьющая по ушам из колонок, явно не помогала. Дилюк мог, конечно, попросить таксиста отключить колонки, но лишний раз контактировать, провоцировать на диалог- Социальная батарейка Рагнвиндра села и, кажется, подзарядки не следовало ждать еще пару — может тройку — дней. Парень вздохнул, отлип от стекла автомобиля, потер тыльной стороной ладони вспотевшую щеку и откинулся на заднее кресло. Попробовать подремать не мешало бы. Ехать оставалось порядка часа. Дилюк помнил, как сложно было вести диалог с отцом в прошлый раз. Помнил и витающую в воздухе неловкость, которую, казалось, можно было физически ощутить и ухватить пальцами — оседала на коже она весьма явно и, надо сказать, липко, неприятно. Парень не знал, мог ли чувствовать то же самое Фред, но явно осознавал, что, так же как и он сам, отец пытался развеять годами копившееся напряжение, заткнуть сквозящие дыры в доверии гипсом. Понимание друг друга наладить было сложно, но, раз жизнь подкидывает испытания, стоит их принимать так же, как и квесты в игре — с убежденностью в собственном успехе. Хотя бы потому, что за каждым выполненным квестом следует награда. В случае родителя и ребенка вознаграждением следовало называть то самое взаимопонимание, к которому следовало стремиться, как к чему-то эталонному. — Наскучил Плейнфилд? — Вроде того. Климат, надо сказать, отвратный, — Фред прошелся глазами по кухонным полочкам. По пустым кухонным полочкам. Ох, то, что сам мужчина перебивался фастфудом и недорогим латте из ближайшей кафешки, не значило, что Дилюк мог питаться тем же. Однако Фред, не ожидавший, что сын откликнется на его предложение и решит приехать уже так скоро, не успел закупиться базовыми продуктами на первое время. Что там входило в перечень «базовых»?.. Крупы, молоко, да? Свежий хлеб, пожалуй. «Холостяцкая жизнь не идет тебе на пользу, Фред», — подумалось Барлоу. Количество продуктов в холодильнике оказалось скудным, однако и из них можно было придумать незамысловатый ужин. — Как смотришь на… тушеную сою? — Противопоказана, — натянуто улыбнулся Дилюк. — Я не голоден. Аппетит сам по себе… эм-м… — Не ахти? — предположил Фред, севший на стул сбоку от сына. И грустно приподнял уголки губ, когда тот медленно кивнул. — Но ты ведь не забываешь питаться? Я не особо разбираюсь в диетах, но в больнице ведь должна быть какая-то? — Для поддержания иммунитета. Ага. Густая каша и несладкий чай, — вырвавшийся из уст хохоток, кажется, был не к месту. — Гм, да, все в порядке, питаюсь. — Это… хорошо. Разговор снова не клеился. Понимал это как Дилюк, тщетно пытающийся занять себя изучением интерьера небольшой кухни, так и Фред, методично постукивающий ноготком о гладкую деревянную поверхность стола.

***

Дилюк запрокинул голову. Чужие пальцы мягко перебирали волосы, играли с кудрявыми прядками, отдавая в кожу сотнями приятных наэлектризованных иголочек. Вечернее небо бесконечно и отовсюду простиралось, ловило блики ярко-красного заката, ласкало взгляд мягкостью пастельных оттенков. Недвижимые пуховые облака застыли, и ему показалось, что, подними он руку, сможет поймать мягкую вату тонкими пальцами. Рука потянулась, рассекла небо, почти коснулась облаков, когда его собственное запястье поймали. Подушечки чужих пальцев прошлись по боковой стороне ладони, огладили выступающие венки, очертили каждую складку, обхватив руку, потянули на себя. Дилюк прикрыл веки, отдался приятным касаниям, переплел пальцы. Теплые. — У тебя тоже. О, так он сказал это вслух. Лучики заходящего солнца облизнули теплым касанием щеки, следуя порыву, он приподнял уголки губ, поймал ямочками мягкость осенних лучей, растворился в обволакивающем уюте. Чужие пальцы мягко прошлись по веснушчатому носу, игриво тыкнули в щеку. «Хэй, ты не можешь уснуть», — прошелестел на задворках сознания ветер — или его голос? Дилюк большим пальцем огладил чуть грубоватую кожу чужого пястья, потянул на себя и, востребовав ласки, потерся щекой о ладонь. Хорошо. В уши отдало мягким бархатным смехом, когда чужая рука огладила другую щеку, пальцы той зашагали вниз по шее, почесали под подбородком, скользнули по выступающим ключицам. Ладонь опустилась на грудь, и Дилюк выгнулся, потянулся вверх к теплу руки, но та мягко надавила, заставила парня спиной опуститься обратно на колени. Рагнвиндр послушался — не находил причин спорить, макушка слишком удобно лежала на чужих бедрах, слишком был затуманен разум теплом, слишком тяжело и одновременно пусто было в голове. Ладонь помассировала центр груди, едва ощутимо обвела ребра, пальцы капельками росы прошлись по каждой родинке на впалом животе, и Дилюк засмеялся, втянул тот, едва не заурчал от удовольствия, когда ладонь все же надавала на кожу, несмотря на вялый протест огладила ее. На нем была футболка, но чужие касания ощущались так четко, так ярко, так тепло становилось, — в душе или наяву? — что Дилюк не придавал значения странности. Пальцы прошагали до груди обратно, ладонь удобно опустилась под ключицами, едва сильно надавила. Вес на и без того прикрытые веки усилился, потяжелело, расслабленный разум отключился, парня потянуло в сон. И снова чужой шепот, и снова усиленное давление на грудь: «Не спи». Мозг отказывался работать, да и Дилюк не предпринимал попыток, дабы взять вареный разум под контроль. Мысли слиплись к густую кашу. — Нельзя, — давление стало более явным, и парень сонно поерзал, попытался уйти от касания. — Нет-нет, — зашелестели в ответ, и рука болезненно надавила на грудную клетку, вынуждая замереть. Дилюк сморщил нос, протестующе замычал, попытался прогнуться вниз, но, как оказалось, он все еще лежал на чужих коленях, все еще не мог вывернуться, все еще не отдавал отчет своим действиям, все еще не мог контролировать собственное тело. — Лежи, — грудь сдавило в тисках, парень выдернул пальцы из замка чужих, схватился обеими руками за чужую — давящую на торс. И снова хриплый смех, и снова шелест осеннего ветра, и снова стремительно растекающаяся по телу боль. Собственные пальцы мелко затряслись, когда чужая рука с нечеловеческой силой стала вдавливаться в грудь, когда из горла вырвался болезненный стон, — нет, хрип, тот же знакомый чужой хрип — когда шею сдавило, когда крик оборвался, застыл, не потревожил тишину вечернего пляжа, но когда его же разрезал оглушающий скрип ломающихся ребер. Дилюк распахнул глаза и рвано вдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Метнул руку к груди, прощупал ту — цела. Только бешено бьется сердце. Так, что, кажется, прямо сейчас разорвет грудную клетку. «Сон», — мелькнуло в сознании. Парень принял сидячее положение, завел упавшую на глаза челку назад и глубоко вдохнул — так, как хотелось там, тогда. Так, как было жизненно необходимо на пляже в объятьях чужих рук. Знакомый хриплый голос, знакомый бархатный смех, знакомые узловатые пальцы, улыбка, тепло тела. Кэйа. Дилюк помнил, как было хорошо в чужих руках, помнил, как разливалось сладкой негой по телу тепло от некогда бережных касаний, помнил, и это пугало. Нельзя. Он не верил в силу снов, не верил в их посыл, но значение этого знал точно — привязанность к Кэйе подобно его же рукам во сне убьет Дилюка. Нельзя питать чувств, нельзя любить, нельзя испытывать привязанность. Отпускать больнее, чем терять. Дилюк не был уверен, что от его души останется хоть что-то, если он наступит на грабли снова, если вновь позволит себе привязаться. Вскоре парень снова погрузился в неспокойный сон. А новое сообщение в мессенджере так и осталось непрочитанным — не поднималась рука ответить, болели мышцы, клинило пальцы.

Сообщение от: ??странный

19:48. можем поговорить?

***

Кэйа мерно покачивал свешенной с подоконника ногой в такт монотонному тиканью часов. Тик — взмах вперед, тик — назад, тик — вперед. Бедра начинали болеть — он достаточно долго просидел на горизонтальной узкой поверхности для того, чтобы те затекли. Но то ли неявная боль в конечностях отрезвляла, помогала мыслить разумно, не то наивное желание выискать меж моря темных туч отблески некогда ярких лучей солнца было слишком сильно, факт оставался фактом — вставать Кэйа не собирался. Прошло несколько дней с того момента, когда он видел Дилюка в последний раз. И, надо сказать, за это время Альбериху хотелось ударить головой в стену — так, чтобы отключиться, чтобы не было сил думать, — около трех десятков раз. Мысли убивали. Мириады логических цепочек из тех, одна за одной, проистекая из недр сознания, выходили в одну конечную точку. Кэйа думал. Размышлял, что мог бы сделать, чтобы изменить ход событий. Гадал, за какую ниточку мог потянуть, дабы понять, что творится в мыслях у Дилюка. Снова и снова воспроизводил в голове тот день, когда, кажется, лишился не только надежды на взаимность, но хорошего друга. Не могло получиться так, чтобы после случившегося они могли продолжать общаться. Слишком нелепо, слишком несуразно, слишком наивно, слишком глупо, слишком- Кэйа был уверен — он не смог бы взглянуть в глаза Дилюка при встрече. Не смог бы найти в себе смелости попытаться обернуть время вспять, наладить отношения, запоздало пошутить: «Хэй, это был розыгрыш! Ты что, не понял?». Слишком неправильно. Кэйа прижался щекой к прохладному окну. Слишком пусто. Снаружи — в оглушающей тишине вокруг. Внутри — в неявном холодке в районе грудной клетки. В голове — в тугом разуме, в тягуче-скользких мыслях, в нерешительности выцепить из тех что-то нужное, важное, необходимое до покалывания на кончиках пальцев. Где же та самая окрыленность, где те огоньки в глазах, где разливающееся по телу тепло, где мельтешащие в животе бабочки, о коих смело заявляют заголовки на сайтах о влюбленности? Кэйа не мог знать, чувствовал ли себя действительно настолько паршиво или то было под влиянием химии, но отчетливо билась в голове лишь одна мысль — решение спрятаться под одеялом и не высовываться так долго, насколько вообще было возможно, было не самым плохим. Альберих скосил глаза на кровать. «Наверняка холодная», — по позвоночнику прошлись мурашки, но парень соскочил с подоконника, на ходу потер ноющее горло, опустился на койку, вслушался в привычный скрип просевшего матраса и откинул голову. Выдохнул. Скучно. Дилюк, если верить Сидни, мельком обмолвившейся об этом, вернулся в Дана-Фарбер сегодняшним утром. Однако, если Кэйа все еще бездумно слонялся по палате, выходить на контакт не спешил. Было бы странно, если бы спешил, будем честны. Первые два дня Альберих без устали мониторил чат в мессенджере с Дилюком, следил за тем, когда серая надпись «офлайн» сменяется на зеленую «онлайн», как остается непрочитанным его собственное сообщение, как медленно утекают песчинки надежды на то, что ему ответят. Сегодня же он не находил в себе сил заходить в мессенджер. Кэйа не давил, не заваливал Рагнвиндра сообщениями, не взывал к совести за явное игнорирование, не напоминал о себе. Раз Дилюк не отвечает, на то есть причины. Причины Кэйа осознавал — неловкость, непринятие чужих чувств, нежелание продолжать общение. Парень не хотел, чтобы Рагнвиндр чувствовал себя неуютно из-за него, а потому предпочел разлагаться в одиночестве дальше, нежели донимать… знакомого. Альберих спрятался под одеялом и, переплетя собственные ступни, улыбнулся всплывшему в голове воспоминанию — и все же было бы теплее, если бы он касался чужих ступней своими тогда. Кэйа не уловил момента, когда уснул, но вот когда вынырнул из тревожного сна прочувствовал четко — щелчок замка двери и привычный грохот тележки Сидни невозможно было не заметить. Притворившись спящим, Альберих разлепил слипшиеся веки уже тогда, когда медсестра скрылась за дверьми снова, после себя оставив лишь флаконы с медикаментами на прикроватной тумбочке — едкое напоминание о том, что Кэйа не скроется от химиотерапии и завтра. Вздохнув, парень сонно пошарил рукой по кровати в поисках телефона и почти передумал вынимать тот из-под пододеяльника, когда ткань, путаясь и едва не сворачиваясь в комок, слишком нервировала. Разблокировав таки найденный телефон, Кэйа, изредка не попадая пальцем по нужным местам на экране, проверил новости — как и всегда, ничего нового не происходило — и возможные пропущенные звонки от родителей. Подумав, неохотно зашел в мессенджер и, проморгавшись, — не то что бы парень не доверял собственному зрению, однако проверить реальность увиденного стоило, — замер.

Сообщение от: Дилюк

19:57. жду на крыше О черт. Альберих сверил время — сообщение было отправлено пятнадцать минут назад. Кэйа не считал, как долго натягивал на себя верхнюю одежду и сколько ступенек перескакивал за шаг, поднимаясь по чертовой лестнице, ведущей на крышу. Он спешил, не задумываясь, как в конце этой гонки будет болеть в районе груди, и как будет сдавливать шею невидимыми тисками. Это будет потом. Не сейчас. Тяжелая дверь с мерзким скрипом отворилась, когда Кэйа навалился на нее. Внутренности тут же укусил резкий порыв промозглого ветра, и парень, попытавшись укутаться в легкую куртку лучше, глазами нашел знакомую рыжую макушку. Дилюк сидел неподалеку на высокой бетонной плите, покачивая ногами вперед и назад. Казалось, он не обращал внимания на откровенно паршивую погоду, будучи одетым в одну лишь вязаную толстовку. Или не задумывался о последствиях решения выйти на улицу в подобном виде. — Заболеешь, — бросил вместо приветствия Кэйа и прошел ближе, остановился подле бетонки. — Возможно, — пожали плечами в ответ, и Альберих поджал губы, отчетливо прослеживая в чужом голосе не то усталость, не то отчуждение. Повисла тишина, и Кэйа, перешагнув с одной ноги на другую пару раз, запрыгнул на бетонку следом. Холодная. Где-то снизу визжала сирена машины скорой помощи, скрипели шины тысяч автомобилей, гудел, кажется, сам город, монотонным звуком напоминая — жизнь все еще идет, все еще не оборвалась, не остановилась, не рассыпалась в бесконечности темной вселенной. Все это — голос оживленного мегаполиса, его сущность, сама жизнь, каждую секунду которой нужно ловить в цепкие пальцы, не отпускать, довольствоваться каждым моментом. Однако на одной одинокой крыше многоэтажки жизнь будто бы остановилась. Кто-то незримый, но явно влиятельный, одним движением сухой руки поставил ее на паузу. Персонально для двух парней, не находящих слов, запутавшихся в лабиринтах собственных мыслей и эмоций. — Я не могу, — коротко мотнул головой Дилюк. — Отношения не для меня. — Почему? — потеряв возможность в этот самый момент отшутиться, очистить «я» от склизкого стыда и отчаяния, Кэйа неровно выдохнул, сжал пальцами края бетонки. — Я… — а что ты, Дилюк? Что ты можешь ответить, чтобы впоследствии избавить себя от скребущего внутренности одиночества? — Боюсь привязаться, — шепнул Рагнвиндр и, не смотря, но полагая, что Кэйа уже открыл рот, дабы возразить, помотал головой вновь. — Больно. Это больно. Я не хочу. Альберих сглотнул, часто поморгал, обернулся. Вид опустошенного Дилюка резал глаза, царапал острыми иглами где-то под ногтями. Ему не шла грусть. Но еще больше ему не шло опустошение. Некогда начавший искриться огонек затух, и Кэйа боялся шевелить угли, пытаться возродить слабое пламя вновь. Не мог позволить себе этого, ведь по его вине огонек и потух. Но, быть может, он являлся и причиной тому, что он разгорелся? — Ты уже привязался, — едва слышно молвил Альберих. Дилюк вздрогнул, и Кэйа понадеялся, что то было из-за очередного порыва холодного осеннего ветра. Рагнвиндр резко обернулся, в отрицании мотнул макушкой, широко распахнув глаза. — Нет, — было чувство, будто в груди зияла дыра, царапала внутренности, морозила сердце. Не может быть так. Он не мог допустить этого. Не снова, нельзя- — Тогда для чего ты сидишь здесь, Дилюк? — кончик языка обожгло, когда Кэйа вместо привычного теплого «Лисенок» произнес чужое имя. Казалось, будто этим самым он помог Рагнвиндру воздвигнуть стену между ними, которую сам же Альберих пытался разломать, разобрать по кирпичикам. — Обсудить все. Поставить… точку. — Мог написать в мессенджере. — С глазу на глаз… — Привычнее? — Дилюк открыл было рот, желая что-то сказать, но осекся. Действительно привычнее. Но привычка ведь не есть привязанность?.. — Ты даже не допускаешь в своей голове подобный исход, так? — Даже если ты прав, я все еще не хочу этого. — Больно потому, что тебя бросали? — Потому, что приходилось отпускать самому. — И ты считаешь, что так будет со всеми людьми? Со всеми миллионами, коих встретишь? — Пока я болен — да. — Ты живешь ради того, чтобы лечиться? Или лечишься, чтобы жить? У тебя неправильное понимание жизни. Она… понимаешь, коротка для того, чтобы не позволять себе чего-то подобного. — А еще коротка, чтобы страдать из-за того, что позволил себе это что-то «подобное». — То, к чему ты стремишься — существование. Не жизнь. Она на то и жизнь, что состоит не только из приятных моментов, но и подкидывает подлянки. Если ты планируешь не подпускать к себе ни то, ни другое, у меня для тебя плохие новости — не получится. — Не пытайся меня переубе- — Буду. Но не для того, чтобы ты ответил на мои чувства, избавь меня от этого. Тебе идет жизнь, понимаешь? — Кэйа подсел ближе и, аккуратно устроив ладонь на чужой щеке, удерживая, указал пальцем на блеклые глаза. — Вот здесь недавно пылала жизнь. Красивая. Ты как огонек, знаешь? Огню не идет превращаться в тлеющий уголь. Ему идет пылкость, сама жизнь. Без нее огонь сродни призраку. Бесцветный, безжизненный. Не таким ты видишь пламя, я уверен. — Если я позволю себе… это, — Дилюк зажмурился, повел головой вбок, уходя от касания, — будет больно. Зачем? В конце концов огонь снова потухнет, даже если до этого будет пожаром. — Но воспоминание о том, каким ярким и красивым был пожар в памяти останется. Для этого и существует жизнь. Для того, чтобы в конце вспоминать о приятных моментах. Если не позволять себе этого, то на смертном одре тебе, должно быть, будет грустно. Не потому, что осталось недолго, а потому, что ты не попробовал жизнь на вкус, не оставил после себя что-то. Дилюк замолчал, опустил глаза. Голова туго работала, в той было так много мыслей, что в висках начинало болеть. — Почему бы не дать себе шанс разгореться? Рагнвиндр зажмурился, больно прикусил губу, пытаясь этим отрезвить рассудок. — Попробуй пользоваться тем, что дает тебе жизнь. Моментов, знаешь, будет много. Хороших, плохих — без разницы. Важно то, что это будет напоминать тебе о том, что ты жив. То, что огонек все еще не уголь. — Но боль… — Боль — яркое доказательство жизни. — Красиво говоришь. Но толку-то… — Если это поспособствовало тому, что в голове у тебя что-то щелкнуло, без разницы, красиво или нет, правда? — Не щелкнуло. Кэйа снова придвинулся ближе. Мягко щелкнул пальцами по чужой макушке. — А теперь? Дашь себе шанс? Или жизни. — Ты не отстанешь, пока я не отвечу положительно. — Ну почему. Скажи мне уйти, и я скроюсь. — Я… подумаю. — А мне дашь шанс? Ну, раз выпал такой случай? — улыбнулся Кэйа. — Обещаю, что буду поддерживать огонек в твоих глазах как можно дольше. — Дам, — вымученно выдохнул Дилюк. Не то влияла атмосфера, не то давила чужая улыбка, не то где-то внутри тянуло, болезненно сжималось при мысли об отрицательном ответе, но факт оставался фактом — позволить себе любой ответ кроме «да» Рагнвиндр не мог.