который час?

длинные пальцы, полностью покрытые заживающими царапинами и совсем уж старыми ожогами, отбивают четкий ритм в такт секундной стрелке древних часов, висящих над кроватью. звука почти нет, есть только тихие шорохи волос, потому что секунды бьют прямо по затылку спящего чифую, который, кажется, уже близится к пробуждению от этих настырных действий. стук указательного пальца становится решающим: чифую отлипает заспанным лицом от подушки, край которой отпечатался на щеке, и, разомкнув веки ровно на два миллиметра, пялится на источник его раздражения, вглядываясь в очертания. иисусе, это баджи. баджи сидит на корточках у изголовья футона и уже щелкает костяшками пальцев, рассматривая лохматого друга, неуложенные волосы которого жутко пушатся и слегка завиваются, и он в самом деле находит это очаровательным. мацуно хрипит что-то невразумительное и падает обратно на подушку в попытке отвоевать свои законные часы сна, на что начинает получать стремительные тычки в бок, которые он совершенно не может терпеть, а оттого вновь отрывает голову и смотрит на командира, поджав губы. секунды тикают, заполняя звуком пустоту тишины. какое-то время они молчат, испепеляя взглядами друг друга, но в конечном счете чифую не выдерживает. — эм, который час? — то, насколько глухо его голос звучит спросонья, удивляет даже его самого. — мог бы и посчитать. — что? — я отбивал тебе на голове каждую секунду на протяжении последних минут пятнадцати, в ходе некоторых вычислений ты мог бы прийти к выводу, что уже целых четыре часа утра, — эта логика не была ясна никому, но желание паясничать слишком глубоко влезло кейске под кожу и давно пустило свои корни. чифую подозрительно косится сначала на друга, потом на часы, а затем снова на друга. он знал, что у того есть некоторые проблемы со сном, а точнее его содержимым, но они это не обсуждали уже как минимум полгода, откуда следовал вывод, что все нормализовалось. он тяжело вздыхает. неужели что-то произошло? — ты снова видишь те сны? баджи молчит. отрешенно и пусто пялится в окно, прикидывая, через сколько минут солнце окончательно вылезет из-под одеяла горизонта, а его друг вылезет из-под одеяла в принципе. — вставай, мы идем гулять, пока дороги пустые. не то чтобы у мацуно есть время собираться и приводить себя в порядок, когда его не пригласили, а поставили перед фактом, из-за чего он хватает первые попавшиеся вещи из сваленной на полу кучи и кое-как ломаными движениями натягивает их на себя, с легким раздражением глядя на распахнутые створки окна. этот черт опять входит как попало, чтобы не стучать в дверь и не ждать ответа. это так в его стиле. оба неумытые, голодные и лохматые они идут по узким безлюдным улочкам, не проронив ни слова. кейске думает о том, какой он дурак, раз, испугавшись дурацкого сна, сразу побежал к единственному человеку, которому он может доверять свои слабости. чифую же пялится себе под ноги, боясь задать нетактичный вопрос. едва просыпающиеся птицы громко чирикают, оживляя этим атмосферу, пока чифую готов просто сквозь землю провалиться. делает глубокий вдох с целью успокоиться (что выходит отнюдь на троечку) и приводит мысли в порядок. — и все же... — м? — я про сны. баджи чешет голову и в нервной манере поправляет волосы сразу после этого. он никогда не сможет отказать в правде этим чистым хрустальным глазам, и он прекрасно знает об этом. — да? наверное. в ином случае вряд ли бы я влез к тебе в окно посреди ночи и стучал по голове, знаешь. — ты хочешь обсудить? — мацуно подходит на полшага ближе и хватает запястье сквозь ткань черной толстовки. — нет, — баджи умиротворенно улыбается и переплетает вместе их пальцы. ему так действительно спокойнее. знания об этих снах не столь обширны, но чифую известно одно — в них погибает весь первый отряд, пока командир скован беспомощностью и может только кричать до тех пор, пока его голос не сядет. погибает ли сам кейске? он не рассказывал. этот сон одинаковый и является его особым проклятьем, в нем лишь изредка меняются какие-то детали. однажды чифую узнал, что их взгляды регулярно пересекаются во сне, что делает больно обоим, словно они искали помощи друг в друге, но нашли только пучину отчаянья. для баджи эти сны — не больше, чем мучение его ответственности и страха потери близких людей. но каждый раз он видит его лицо, искаженное гримасой страданий, и мольбы о спасении, слетающие с его губ, пока глаза-океаны тускнеют и теряют волю к жизни, и на самом деле, неважно сколько раз это повторится, все равно будет бить под дых как в первый. мацуно знает далеко не всех подробностей, но, очевидно, чувства баджи были ему важнее, чем поиски продолжения кошмаров. ведь лучше постараться забыть о них после пробуждения, а не нагонять лишней тревоги. покрепче схватив руку парня, мацуно старается улыбаться, правда старается, но на душе, увы, скребут кошки. солнце уже ясно показалось над горизонтом и нежно ласкает лучами задумчивые мальчишеские лица. командир сквозь шторку волос косится на друга и на его болезненные искусанные губы, пытается читать мысли и не знает, что сказать, чтобы убедить, что все в порядке. все определено в порядке, ведь глупые сны не стоят переживания, верно? он резко останавливается, не отпуская руки, из-за чего, сделав пару шагов, чифую разворачивается и удивленно пялится на кейске. ухмыльнувшись, тот дергает друга на себя и ловит неловкого мальчика в свои объятия. — ты же знаешь, что все нормально? — верю, — чифую прижимается к теплой мягкой ткани толстовки баджи, лицом закапываясь в длинных черных волосах, которые противно щекотят его щеки, но сейчас, в этих условиях, он готов стерпеть все что угодно. кейске удовлетворенно выдыхает и лбом приземляется на плечо друга, по пути оставляя тихий поцелуй на нем же. никакие сны не страшны, когда самое дорогое прямо здесь, как на ладошке, теплится и с такой нуждой вжимается в тебя. потому что он живой. потому что хочет доказать это каждой клеточкой своего тела.