Истязаемые болью

      Он ненавидит ее.       Она Ланнистер. Этого достаточно, чтобы ненавидеть. И достаточно, чтобы желать.       Ее золотые волосы — солнечный свет в северном царстве тьмы. В конце лета солнце так неохотно пробивается сквозь тучи, с такой тяжестью роняет на землю тонкие бледные лучи. С той же неохотой королева входит в ворота Винтерфелла. Она не хочет здесь быть, ей не нравится на севере. Здесь холодно, а она так долго жила на юге. Солнце не любит северные края. Серсея Ланнистер, Свет Запада, любит их не больше.       Ее глаза напоминают Неду о зеленеющей траве, которую он не видал уже давно — здесь, на севере, она скрывается глубоко под снегами. Глаза Серсеи такие яркие. Быть может, сами по себе, а может, это золотые лучи играют в них. Но как может женщина-воплощение лета и юга быть такой холодной?       Лед ее пальцев Нед чувствует даже сквозь кожу перчатки. Мгновение — и он ощущает уже под губами холодную кожу ее белой руки. Тонкие красивые пальцы, которые на миг хочется сжать в своих, чтобы согреть. Получится ли? Или глаза королевы скует еще большим холодом?       Ее красоту невозможно не заметить — только не в этих серых стенах. В Винтерфелле давно не было никого вроде нее. Быть может, не было никогда. Холодная красота — тоже красота. «Она южанка, — говорит себе Нед. — Она ничего не знает о зиме». И все же он чувствует в ней зиму.       Он не ошибается.       Он вообще редко ошибается в том, что касается зимы. «Зима близко» гласит девиз Старков. Нед знает, что зима наступит. Ему зиму приносит Серсея.       На юге ее руки теплеют. Тут много солнца, и его лучи играются в волосах Серсеи веселее, чем было на севере. Ее глаза сияют, наряды открывают плечи, но взгляд ее остается холодным.       Когда Нед переворачивает ветхие страницы книги, погубившей Джона Аррена, когда он понимает то, что понял тот, он думает почти ласково: «Что же ты наделала, Серсея?»       Он ненавидит ее. Он почти уверен в этом. Но все же он не желает ей смерти. — Возьмите детей и бегите, — просит он, очерчивая пальцами контур фиолетового синяка на ее скуле. — Когда Роберт узнает правду, ничто не спасет вас от его гнева.       Улыбка Серсеи печальна. Она неспешно отстраняется от его руки, поднимает на него глаза, и Нед не видит в них прежнего холода. Только боль. И какую-то нехарактерную для Серсеи Ланнистер грусть. — Как вы думаете, что мой отец сделает со мной, если я оставлю столицу? — Вам следовало подумать об этом раньше, — качает головой Нед. Она во всем виновата сама. Серсее не следовало предавать короля, не следовало его обманывать. Она изменница, предательница. Но почему же ее так жаль? — Мне? Быть может, это вашему другу стоило подумать о том, что переходить дорогу Ланнистеру — плохая затея? Возможно, ему следовало подумать о последствиях, когда он бесчестил меня? Когда он бил меня? — Не говорите так о нем, — жалость отступает, и Нед видит перед собой прежнюю Серсею Ланнистер, какой он видел ее всегда. Понимает уже — она не сдастся. Другая бы убежала, благодаря его за оказанную милость, но только не эта. Серсея Ланнистер не побежит. На то она и львица, чтобы сражаться за львят. — Знаю, вы помните его таким, каким он был шестнадцать лет назад, — неумолимо продолжает она. — Но вы не хотите видеть того, кем он стал. Упорно возвращаетесь к воспоминаниям, пытаетесь в этом пьянице найти черты старого Роберта, вашего друга. Но там ничего не осталось. Думаете, я не искала? Его нет там больше. Нового Роберта вы не знаете. Поверьте, он заслужил то, что получил. — Он лишь хотел вернуть мою сестру. — И до сих пор не смирился с тем, что потерял ее. Она страдала бы с ним так, как я страдаю. Вы знаете, что я говорю правду.       Он знает. И это знала Лианна. «Любовь — милая штука, драгоценный мой Нед. Но она не меняет сущность человека». — Роберт вам этого никогда не простит. — Пусть, — она улыбается уголком губ. — Мне не нужно его прощение. Это ему впору молить о прощении меня. Жаль, он никогда не сделает этого. По-настоящему. — Он казнит вас. — Не казнит, — она слишком самоуверена. Будто знает что-то, чего не знает он. И наслаждается этим. — Роберт вернется с охоты и… — Он не вернется с этой охоты, — торжественно произносит Серсея. — Последняя его охота. Быть может, в эту самую минуту он пьет свой последний глоток вина.       Нед поднимается с места слишком поспешно, и его ногу пронзает боль. Его так раздражает эта боль сейчас, когда ему так нужно быть сильным, так нужно быть быстрым. А его трость слишком далеко. Зато Серсея Ланнистер близко. И она улыбается. Улыбается так ярко, как не улыбалась никогда. Счастливо. — Нет нужды спешить, милорд, — мягко говорит она. — Слишком поздно. Вы ничего не сможете сделать. Это мой час. Вы мне не помешаете, но… — ее улыбка делается совершенно очаровательной, — …можете разделить его со мной.       Невозможно сопротивляться этой улыбке. Невозможно сопротивляться женщине, которой она принадлежит. И не хочется. Серсея права: если он имеет бастарда, не так непоколебима его честь. Воспоминания о Кейтилин проносятся перед глазами мимолетно — тухнут неумолимо рядом с блеском золотых локонов. Холодный север с женой далеко, а юг с Серсеей совсем рядом. Негоже Старкам стремиться на юг — здесь они забывают свои обеты и своих богов. И рады забыться.       Богороща Красного Замка ничего общего с богорощей на севере не имеет — лишь красивый благоухающий сад. И трава здесь мягкая, и птицы щебечут свои озорные песенки, и ни одна душа их тут не потревожит. И потому поцелуи слишком смелые, слишком южные. Не решился бы он на такое там, дома, а здесь, на юге, решается уже во второй раз. И забывает обо всем почти с наслаждением, с облегчением. Хочется списать все на чары ведьмы, что его соблазнила, да только лгать себе он не может — последнее, что может он сохранить в себе от себя прежнего — правду признать. Он сам очаровался, сам поддался. Нет ничьей вины здесь, кроме его собственной. И не удивляется он, когда к горлу его прижимают нож, когда волокут его в темницу. А нога так ноет, что бросает Неда то в жар, то в холод, и лихорадит его нещадно, что шорох юбки мерещится ему в тишине.       Да только не мерещится. Это правда она. Пришла. И даже без света факела Нед знает, как она прекрасна сейчас. И нет сил спрашивать зачем, да только она сама отвечает: — Я Ланнистер, и я должна защитить своих детей.       Он ее не винит. Для своих детей он сделал бы то же. — Я отправлю вас в Дозор, — обещает она. — Поверьте, вашей смерти я не хочу, но и здесь вы остаться не можете. Вы слишком много обо мне знаете, но попытайтесь забыть, иначе мне придется передумать. Обещайте, что забудете… когда я уйду.       Она наклоняется, и ее юбки с легким шуршанием растекаются по устланому соломой полу камеры. Она целует Неда нежно, невесомо — он бы даже не поверил, что это она, да только он знает. Даже без света. Может, она была бы такой всегда, да только необходимость заставляет быть Ланнистером. Исполнять свой долг, защищать львят.       На помосте перед Септой Бейелора она стоит еще более красивая, чем ему помнится. Даже в трауре. Черный ничуть ее не портит, лишь подчеркивает золотое сияние волос. Она едва заметно кивает ему, будто даже улыбается, обещая скорое избавление. Дозор — это не так плохо. Там ему самое место после всего, что он сделал на юге. — Сир Илин, принесите мне голову изменника!       Нед видит ее испуганный взгляд, то, как она бросается к сыну, хватает Джоффри за руку, а тот отталкивает ее от себя. Серсея не хочет его смерти, в этом Нед усомниться не может, но спасенный ею львенок быстро посчитал себя самостоятельным. Не хочет прислушаться к львице, и скоро ему придется об этом пожалеть.       А смерть — это не так плохо. Особенно после всего, что Нед сделал на юге.