Би хара хонзоhoн

      Утренний воздух осенней Столицы привычно отзывался запахами дыма, палой листвы и жжёной резины. Пока грелся мотор газолинового автомобиля, профессор Данковский с удовольствием выкурил сигаретку, щурясь на подсвеченные солнцем золотые кроны тополей на фоне пронзительно-голубого неба, нырнул в кожаный салон и пробарабанил бодрый марш на оплётке руля. День обещал быть великолепным.       Привычно постояв в пробке на Инженерном проезде, Данковский беззлобно обругал затупившую на светофоре дамочку на блестящем красном ландо, проскочил под аркой Анатомического музея с двумя исполинскими кариатидами и свернул к уютной парковке перед зданием Академии...       Въезд на парковку был перекрыт символической верёвочкой. За ней виднелись стопки ровно напиленной гранитной брусчатки и суетящиеся фигурки рабочих, в воздухе носились глухие удары киянки, звонкий мат и гортанные возгласы на полузнакомом языке. Настроение сразу полетело вниз. Данковский заглушил мотор и крикнул: - Эй, что тут происходит? Вы кто такие? - Мы - Уклад, - как само собой разумеющееся, произнёс степенный, видимо, прораб. В нос профессору ударил характерный въедливый запах пеммикана, которым благоухала вся степняцкая бригада. - Это я вижу, а делаете тут чего? - Ну, Уклад мы. Плитку тут укладываем. Работаем, так.       Машину удалось кое-как приткнуть только у студенческого общежития.       На кафедре танатологии, как всегда, витали запахи свежесваренного кофе и формалина. - А что это у нас творится на парковке, Тельман? - вопросил в пространство Данковский, мучая кофеварку. - Плитку кладут по программе реновации. Инициатива нашего новоизбранного, этого... Сабурянина. САМ одобрил. Проект застройки, говорят, отклонили - сыроват, - а на благоустройство вот, выделили. - Ну да, а на науку, значит, у них денег нету... А на этих, значит, есть... - Да что это с вами, Данковский? Не на ваши же деньги кладут, а на сабурянинские, - язвительно произнёс зловредный Тельман, - или переживаете, что лайбочку некуда ставить? Так поездите пока на подземке, как все. - Между прочим, на наши с вами налоги, - пробурчал профессор. Кофе растёкся на языке адской горечью и ни разу не взбодрил. Всё валилось из рук. День явно не задался.       Несмотря на усталость, спал Данковский беспокойно. Ему всё время мешал какой-то шум с улицы. Он вертелся с боку на бок, чесался, и в конце концов встал и вышел на балкон.       Балкон удачно выходил не на оживленную улицу, а на зажатый между многоэтажками небольшой сквер, в середине которого поблескивал ухоженный пруд с уточками. Во время своих ночных штудий Данковский любил выкурить сигаретку-другую на свежем воздухе, наслаждаясь отражением луны, дробящимся на поверхности пруда, и острыми свежими запахами влажной земли, леса и воды.       Но сегодня снизу отчетливо пахнуло неистребимой вонью пеммикана - смесью кумина и затхлого жира - и приторным ароматом той степной дурман-травки... как же её... савай? насьюр? В ночной тишине далеко разносились заунывные звуки варгана, грубые голоса, девичий визг и взрывы громкого хохота. - Господа! - воскликнул Данковский, презирая себя за слабый и тонкий со сна голос, - господа, нельзя ли потише? Третий час ночи! - Ай, мы ничего плохого не делаем! Столица работать тяжелооо, отдыхаем, так. Не сердись, хаяала*! - загомонили внизу. - Не брат ты мне, гнида узкоглазая! - совершенно неподобающе заорал профессор, свесившись вниз. - Амаа тат, хонзоhoн**! - раздалось в ночи, и звонко разбилась об стену прилетевшая снизу бутылка. Данковский в сердцах захлопнул балконную дверь, засадил на кухне таблетку цитрамона, запив водой из остывшего чайника, накрыл голову подушкой и заснул тяжёлым сном.       Поутру оказалось, что ночью кто-то слил из бака машины весь газолин, отковырял красивый эмалевый шильдик с капота, а с радиоантенны свинтили блестящий медный шарик. Взамен на капоте оставили большого дохлого жука и сломанную отвёртку (которой, видимо, и отколупывали шильдик).       Данковский тоскливо поёжился, смахнул отдарки на асфальт, запер автомобиль, упрятал поглубже в плащ телефон и бумажник и заспешил к автобусной остановке. Время поджимало.       Пара нужных маршруток прошли мимо, набитые битком. Народ возроптал. Когда у остановки лихо затормозила третья, было уже не до политесов - профессор развернул плечи, выпрямившись в полный рост, и взял двери штурмом.       На входе он заметил вертлявого пацана со школьной сумкой, который явно нацелился сэкономить карманные и проехать зайцем - тот жался вплотную к чужим спинам. Данковский усмехнулся и пошире растопырил локти, прикрывая шпанёнка. Тот запрыгнул на подножку, пригнулся и шустро ввинтился вглубь салона.       За рулем маршрутки сидел натуральный одонг - кряжистый, нескладный, замотанный до носа в засаленный шарф. - Ай, энэ, за проезд платить будем, так? Не заплатишь - не поедем, - загнусил он. - Ляяя, да как он заметил-то? - шёпотом огорчился пацан. - Мы перевозчик, мы вес чувствуем!- важно пробурчал одонг, - Пятеро вошли, четверо платили, так. Давай "ноготь", энэ, и погнали.       Пассажиры молчали, будто не происходило ничего необычного, даже странный "ноготь" никого не смутил. Пацан выругался совсем уж по-взрослому и, видимо, передал за проезд. "Шабнак-арба" содрогнулась и отчалила от поребрика.       Маршрутка летела по улицам, дребезжа всеми металлическими частями, не сообразуясь ни с какими ПДД и яростно дрифтуя у остановок. Данковский смотрел в запыленное окно - и повсюду видел следы перемен, которых не замечал раньше.       За кованой оградой парка ширкала метёлочкой босоногая смуглая девица с причёской "воронье гнездо". У станции подземки между привычными ларьками с табаком, кофе и легендарными столичными пончиками появились новые - предлагающие "ХУШУУР, ШАРБИН, СВЕЖИЙ ТАН". Баннер оператора беспроводной связи презентовал новый тариф с "выгодными звонками из Столицы в Горхонск". Из здания Центрального Вокзала тёк бойкий ручеёк из разговорчивых, быстроглазых, черноволосых мужчин и женщин с перемотанными бечевой гигантскими свертками на плечах. Повсюду дыбился взломанный асфальт, и те же быстроглазые мужчины споро колотили плитку, перекрикиваясь на своём языке. Даже в салоне маршрутки висело объявление: "Требуются рабочие на консервный завод. Регистрация и жильё предоставляются". Любимая Столица безвозвратно изменилась.       В курилке полненькая невзрачная лаборантка Верочка взахлёб рассказывала подругам, как утром в подземке молодой симпатичный степняк назвал её "очень красивый дэвушка" и, стесняясь, попросил телефончик. Её кругленькие щёчки пламенели возбуждённым румянцем. - Ну, всё, - Данковский зубами выдернул фильтр из сигаретной гильзы и нервно затянулся ничем не смягченным горьким горлодёром. От души, чтоб слёзы выступили и голову повело, - учите степняцкий, девочки. Сейчас эти хатангэ*** начнут жениться на горожанках и плодиться в геометрической прогрессии, перевезут сюда всю родню, захватят все рабочие места. Начнут устраивать своих многочисленных детишек в детский сад и школу. Потом собьются в диаспору, потребуют свободы вероисповедания и разрешения отправлять свои варварские ритуалы в центре города. Нас ждут сперва общежития, а потом и целые неблагополучные районы, заселённые сплошь мигрантами. А следом воровство, наркотики, драки, антисанитария и эпидемии этого их тарбаганьего лишая... - Да попуститесь вы, Данковский, - издевательски-лениво протянул Тельман, нарушив повисшую тишину. - Вы перегибаете. Мигранты занимаются черновой работой, можно сказать, создают в нашем городе уют и комфорт. Власти уже внедряют программу интеграции степняков, ничего плохого не случится. - И вообще, профессор, как вам не стыдно? - вклинилась Верочка. - Они ведь тоже люди! - Хуй на блюде! - вызверился Данковский, в две затяжки добил бычок и вылетел из курилки.       О работе уже и речи не шло, и, сказавшись больным, он вернулся домой.       На коленкоровой обивке его двери было криво накорябано мелом: "УЧОНЫИ ПАЖУЙ КИЗЯК КОПЧОНЫИ!". Вышеозначенное ароматной кучкой лежало тут же на коврике. Данковский какое-то время постоял у двери, потирая левую сторону груди, переступил кучку и вошел в квартиру, закрыв за собой дверь на оба замка.       Дома Данковский задумчиво употребил бутылку кефира с половинкой батона, прошёл в комнату и открыл несгораемый шкаф. Пересчитал наличность и погладил завернутый в промасленную тряпицу памятный револьвер, вывезенный из Горхонска. Полюбовался с балкона на красочный осенний сквер.       Скоро снег, скоро лёд... Самое время вспомнить авантюрное прошлое и сдёрнуть из ставшей вдруг неуютной имперской Столицы в сопредельную Лифляндию. Пешком, по замёрзшим Шхерам.       ...Вот только где гарантии, что вездесущий Уклад вскоре не доберётся и туда?